Все записи автора Михаил Шейко

Михаил Шейко - автор рубрики ЧУХЛОМА

Троицкая церковь села Мироханово

Троицкая церковь села Мироханово

Село Мироханово упоминается в переписи населе­ния, которая осуществля­лась по указу царя в 1615 году. Население Чухломского края было в те годы очень малочисленно, многие деревни брошены, поля заросли и опустели. Войны унесли жизнь мно­гих мужчин, а хлебные не­дороды и голод заставили людей искать более благо­приятные места существо­вания.  Но постепенно, в течение последующих ста лет происходило новое за­селение брошенных мест. И, как свидетельствует летопись,  мирохановский край именно в те времена возродили к жизни и ос­воили кавказские племена православного вероиспове­дания, а их потомки явля­ются строителями Мирохановского храма и его при­хожанами, а в 1840 году в эти места поселились выходцы из Орловской губернии.

В Мироханове две церк­ви, зимняя и летняя. Так вот, холодная построена на средства прихожан и освя­щена 25 мая 1803 года при царе Александре Павловиче епископом Евгением, протоиереем Иоанном Ва­сильевичем Крутиковым и священником Иоанном Ва­сильевичем Арсеньевым. Теплая церковь построена в 1833 году тоже на сред­ства прихожан и по просьбе крестьян деревень Ни­китино и Горка, левый придел храма был посвя­щен святым бессеребрени­кам Косьме и Дамиану. Святые целители особо почитались ими по обету, данному предками кресть­ян в память благодатного исцеления их селений от болезни. Большой церковный ко­локол отлили в 1863 году с надписью на нем: «В память Высочайшего мани­феста 19 февраля 1861 года признательные крестьяне Мирохановской волости».

Священник, протоиерей Иоанн Васильевич Арсеньев умер в 1824 году и его сын, тайный советник и воспитатель  царя  Александра Николаевича, Кон­стантин Иванович Арсеньев воздвиг на  могиле отца, находящейся по левой стороне алтаря, памятник из дикого мрамора, сверху с крестом из белого камня. После смерти И. В. Арсеньева священником стал Антоний Соболев, ко­торый служил в мироха­новском храме 25 лет, до 1849 года. Его четверо сыновей тоже стали священ­нослужителями. В 1836 году Антоний Соболев от­крыл при церкви училище и обучал сельских детей грамоте и Закону Божию, впоследствии учителем  здесь стал его сын Николай Антоно­вич Соболев.

Кроме священника Ар­сеньева на приходском кладбище из знаменитых людей края покоятся: господа Сальковы — жертвователи на храм, Варвара Александровна Моллер, урожденная  Конищева, брат ее мужа Цезарь Кар­лович Моллер — коллеж­ский регистратор, Иван Федорович Сальков — титулярный советник с женою У. С Сальковой и Яков Иванович Сальков, капитан-лейтенант  флота.

 Усадьба Погожево близ Мироханова принадлежала Моллерам, Оскару Карло­вичу и Варваре Александ­ровне, они же владели и усадьбой Селиваново на другой стороне Святого болота. Сам Оскар Карло­вич  был  из  обрусевших немцев и служил в Чухломе в земской управе миро­вым посредником. Похоронен он в 1897 году в Костромском Богоявленском монастыре.                                                                     

Церковным старостой мирохановского края с беспримерным усердием 33 года прослужил Конон Ипатов, после него очень дол­го служил крестьянин де­ревни Савелово Александр Карпович Мазин. Дьяческий сын Алексей Макарович Мироханов 44 года был дьяконом, а пономарем почти сорок лет Николай Петрович Кудрин. Некото­рое время священником церкви был другой сын Соболева,  Александр Антонович, но в 1884 году он умер от чахотки.  На его место был назначен сын дьякона Александр Андреевич Наградов, который умер в 1906 году в 46 лет после тяжелой, непродол­жительной болезни, и в священники был рукополо­жен Павел Лебедев жена­тый на дочери Наградова — Юлии. Но в 1911 году его   переводят   служить   в Нерехтский уезд, и в Ми­роханово переезжает дья­кон Понизовской церкви Иоанн Павлович Соколов, который за отличные от­зывы прихожан рукоположен в священники.  В этом же году крестьянином де­ревни Футякино Алексеем Михайловым была пожертвована храму святая ико­на «Всех скорбящих ра­дость».

После смерти господ Моллер их наследники продали  свою знаменитую усадьбу Погожево купцу Михаилу Ивановичу Сидорову, который сам жил в Санкт -Петербурге, где и скончался внезапно в 1913 го­ду в 56 лет, и с 1915 года усадьба стала принадле­жать Алексею Александровичу  Самсонову.

В этом же 1915 году скончался и священник Иоанн Павлович Соколов 58 лет от роду, прослужив церкви Божией 38 годов, а 21 ноября 1915 года, в Михайлов день Божественную Литургию служил новый священник Николай Петрович  Лебедев.

священник Николай Петрович Лебедев

На этом месте церков­ная  летопись  обрывается.

В настоящее время мирохановская сторона осталась только в памяти ее прежних жителей. Вся ок­руга — это брошенные деревни, заросшие бурьяном, незасеянные поля, исковерканная церковь и оск­верненное кладбище, на котором неизвестные по­донки разрыли старые могилы в поисках «антикварных» вещей, да так и оставили открытые, зияющие ямы, которые, в кон­це концов, поглотят и самих мародёров-гробокопателей.

Татьяна БАЙКОВА

Старая школа села Коровье.

Старая школа села Коровье Чухломского района как исторический памятник

Станислав Кузьменко

Статья написана специально для журнала «Чухломская быль» (№7, 2016).

Описание памятника. — Недостаток сведений о нём в литературе. Выводы натурных наблюдений: здание сохранилось не полностью, имеющийся один этаж изначально был шире. — Принципиальное сходство с церковным домом с. Введенское. — Был ли в Коровье 2-ой несохранившийся этаж деревянным или каменным? — Поиски в архиве. — Документы о предполагавшемся открытии в Коровье второклассной церковно-приходской школы (ЦПШ) в 1896-1898 гг. — Экскурс в историю начального народного образования в Российской империи, Костромской губернии и Чухломском уезде. Что такое второклассная ЦПШ? — Открытие второклассной ЦПШ в Коровье не состоялось, но из переписки по этому поводу мы узнаём ценные сведения о доме. Каменный 2-хэтажный дом построен в 1872 г. с назначением для помещения всего причта, но по назначению не использовался. — Сведения об одноклассной Верхне-Пустынской ЦПШ, размещавшейся в церковном доме с 1892 г. Преподаватели школы с 1902 по 1917 гг. — Документы Коровской начальной школы с 1938 по 1958 гг. — Гипотеза о частичной разборке бывшего церковного дома в 1920-25 гг. и её подтверждение в записанных воспоминаниях старожилов с. Коровье. — Раскоп, в результате которого был доказан факт пожара, предшествовавшего частичной разборке дома, и была установлена точная ширина оригинального здания.  — Судьба коровского дома в связи с феноменом сельских каменных причтовых домов. Архивные сведения о причтовом доме с. Введенское (построен в 1867 г.). — Сравнение коровского и введенского домов: различия в пропорциях и в декоре, сходство и различия в технологиях. Следы от пальцев лесов и счётные метки на кирпичах. — Заключение: современное состояние коровского дома.

В предыдущем номере «Чухломской были» (№6, 2015) было напечатано моё «вольное сочинение», посвящённое главной достопримечательности села Коровье — Соборо-Богородицкому храму.

В селе имеется ещё одно старинное сооружение, на которое, в отличие от храма, мало обращают внимание. В настоящем (2016-м) году мне довелось близко им заниматься — как самим памятником непосредственно, так и его историей, отражённой в архивных документах, — и в результате я счёл его заслуживающим отдельного повествования.

Речь идёт о здании, в котором до 1990 г. помещалась начальная школа, поэтому его можно называть «старой школой», хотя применительно к дореволюционному времени правильнее говорить о доме церковного причта (в документах также «церковный дом»).

Общий вид старой школы с. Коровье с бывшей главной улицы села. На заднем плане — Соборо-Богородицкая церковь. Сентябрь 2016 г.
Старая школа с. Коровье. Вид с колокольни Соборо-Богородицкой церкви. Октябрь 2016 г

С моей точки зрения, подобные объекты существенно обогащают среду обитания человека, придают ей историческое измерение. Это измерение позволяет соотносить жизнь предшествующих поколений с жизнью нынешнего, находить объединяющие мотивы, ибо никакой иной рассказ о прошлом не вызовет столь живого интереса, как тот, который связан с  сохранившимся памятником, и наоборот, сам памятник пробуждает любопытство к давнему прошлому, которому он был свидетель. При первом же приближении старинная постройка привлекает внимание самим своим видом, в котором отразились и бытовавшие прежде технологии, и истёкшее время, оставившее свой отпечаток. Эта привлекательность особенно чётко ощущается тогда, когда памятник контрастно выделяется на фоне своего окружения. Именно так обстоит дело с «героем» нашего повествования — старой коровской школой. Как капитальная постройка она, конечно, имела больше шансов уцелеть, чем многочисленные деревянные сооружения, однако в Чухломском краю время было беспощадно не только к деревянным домам (что там дома — целые деревни исчезали бесследно), но и к кирпичным зданиям. Так, в окрестностях Коровья частично или полностью были разобраны: церковь с. Серапихи, храмовый комплекс в с. Троица-Слобода (ворота, ограда, трапезная и алтарь храма), усадьбы Ивановское и Нескучново. В самом Коровье пострадала церковь (разобрана часть пристроек и ограда кладбища). И старая школа, как увидит читатель, является лишь фрагментом оригинального здания, которого эта тенденция, таким образом, тоже не обошла стороной. Из приведённых примеров ясно, сколь велика должна быть ценность того, что сохранилось.

Поскольку памятник, о котором мы будем говорить, гораздо менее известен, чем коровская церковь, необходимо для начала его кратко описать.  Старая школа представляет собою длинное одноэтажное кирпичное здание, расположенное на некогда главной улице села, ведущей к храму и кладбищу. Школа находится на правой стороне улицы (если стоять лицом к церкви); на этой стороне между школой и церковью, разделёнными расстоянием 150 м, в настоящее время нет застройки, благодаря чему оба исторических здания визуально  связаны. Эта связь существовала и до революции, однако в советские годы она была нарушена 2-мя домами, от которых сейчас остались лишь фундаменты.

3 фасада школы — обращённый на улицу в 9 окон и торцевые в 4 проёма — выполнены относительно аккуратной кирпичной кладкой, не предназначенной для оштукатуривания. Эти фасады украшены несложным декором. Об особенностях тыльного фасада мы скажем ниже. Над кирпичным объёмом возвышается вальмовая кровля, в торцевых скатах которой устроены чердачные светёлки. Имеющееся покрытие кровли — шиферное.

Ныне большая часть здания пустует — та самая, в которой до 1990 г. находилась начальная школа. Оставшуюся часть с конца 60-х гг. до настоящего времени занимает отделение почты, что пока спасает старинное здание от полной деградации.

Что касается времени постройки здания и его дореволюционного использования, то до проведения собственных поисков мне приходилось довольствоваться весьма скромной характеристикой в единственной публикации, упоминающей дом, — книге «Памятники архитектуры Костромской области», т. 6 (Чухлома и Чухломский р-н), авторы которой датируют здание неопределённо, концом XIX в., но до 1897 г., когда оно было якобы «приспособлено под церковно-приходскую школу». Естественно, что в Коровье внимание авторов этого справочника главным образом привлекла церковь — и это справедливо. Старую же школу (дом причта) они осмотрели лишь вскользь, умудрившись не заметить её «странностей», а архивные источники, на которые они же сами и ссылаются, были ими процитированы неверно. Вероятно, эти упущения следует отнести на счёт спешки при подготовке издания. А ведь дом вовсе не такой «скучный», как это показалось авторам книги, и имеет шанс стать примечательным объектом культурного наследия — в качестве любопытного «дополнения» к церкви. Моя работа как раз и претендует на обоснование этого тезиса.

Разумеется, я не рискнул бы занимать внимание читателей, если бы объект повествования был лишён какой-либо интриги, загадочности. Такое свойство дома я установил довольно давно, несколько лет назад; разгадки же я стал находить лишь в нынешнем сезоне. Заметить, что дом сохранился не полностью, было несложно. На это недвусмысленно указывает характер нынешнего тыльного фасада, резко отличающегося от трёх других, истинных фасадов. Этот фасад состоит из «собственной» стены и «разрезов» торцевых стен — рваных поверхностей, получившихся в результате разборки части сооружения (впрочем, «разрез» западной торцевой стены выглядит довольно аккуратно, потому что включает в себя откос окна, принадлежавшего несохранившемуся объёму). Вследствие укорочения торцевых стен соответствующие фасады лишились композиционной законченности. Из сказанного понятно, что нынешняя тыльная стена в оригинальном здании являлась внутренней перегородкой. Она выложена менее чисто, чем истинные фасады, лишена декора; все проёмы этой стены оригинально были дверными. Удивляет их количество — 7. Из них три центральные оставлены в качестве дверных, левая пара превращена в окна, а правая пара вовсе заложена кирпичной кладкой на известковом растворе.

Старая школа с. Коровье. Западный торцевой фасад. Вход в отделение почты. Выделен откос, принадлежавший окну отломанной части здания. Сентябрь 2016 г.
Старая школа с. Коровье. Часть тыльного фасада. Сентябрь 2016 г. Обозначения: 1 — место примыкания поперечной капитальной перегородки, 2 — вход в бывшую школу, 3,4 — заложенные дверные проёмы, 5 — «разрез» восточной торцевой стены. Видны также следы пальцев лесов и гнёзда для балок перекрытий сломанного объёма.
Старая школа с. Коровье. Восточный торцевой фасад. Июль 2016 г.

Естественно, факт неполной сохранности здания порождал вопрос о его оригинальном облике. От некоторых жителей села мне доводилось слышать предание, что дом некогда имел верхний деревянный этаж, однако никто не знал о том, что кирпичный первый этаж в старину был шире. А догадаться об этом, возможно, мешали деревянные пристройки, во время функционирования начальной школы закрывавшие почти весь тыльный фасад. Так или иначе, узнать о несохранившейся части дома было не у кого. Между тем, задача реконструкции первоначального облика дома включала в себя такие вопросы: во-первых, сколько окон не достаёт на торцевых фасадах, и во-вторых, был ли истинный тыльный фасад похож на уличный. Если первый из этих вопросов при желании ещё мог быть решён с помощью раскопок, то второй из них мне казался вовсе безнадёжным. Вплоть до нынешнего года я к ним не возвращался.

А получилось так, что дом сам напомнил о себе. Как и в случае с церковью, близкое знакомство с памятником состоялось вследствие ремонтных работ, нужда в которых возникла из-за берущей своё разрухи. Первое, что мне бросилось в глаза, как только я оказался в селе после зимнего отсутствия — это то, что с нескольких мест на северном скате крыши школьного дома сорвались шиферные листы, осколки которых уродливо торчали из ещё не стаявших к концу апреля сугробов, в то время как на самой крыше в соответствующих местах обнажилась старая дранка. Рассчитывая найти союзников в деле залатывания крыши, я какое-то время помедлил (да и на своей усадьбе было чем заняться), но в начале лета на свой страх и риск приступил к ремонту в одиночку — ведь если вовремя не позаботиться о кровле, процесс разрушения будет усугубляться. Ремонтным работам предшествовало вырубание зарослей мелких деревьев у стен здания. Некогда между ним и улицей был высажен ряд тополей — местная легенда гласит, что это сделали какие-то монахи, которые якобы жили в доме. От этого ряда ныне осталось два престарелых дерева, однако от их корней распространяется обильная поросль, с которой боролись во время существования школы, а в последнее время это уже никому не стало нужно. Мне же эта поросль мешала установить лестницу на крышу и передвигать её, однако я предпочёл не ограничиваться практически обусловленной расчисткой, а решил убрать и более удалённые от постройки заросли, с тем чтобы уличный фасад и обращённый к церкви торец лучше обозревались. Присмотревшись вследствие этого к 9-ти оконному уличному фасаду, чего я почему-то не делал раньше, я с удивлением обнаружил, что эта стена вовсе не такая монотонная, какой она мне казалась: её средняя 3-хоконная часть отмечена выступом (ризалитом), покрытым рустовкой (горизонтальными полосами), что придавало композиции этого фасада оттенок изысканности, довольно неожиданной для эстетически скромного здания. Это наблюдение мне вскоре и пригодилось.

Ещё у меня появилась возможность осмотреть бывшие школьные помещения и выяснить планировку дома. Если не принимать в соображение деревянные перегородки, а ориентироваться только на капитальные стены, то планировка дома включает в себя коридор, тянущийся вдоль всего тыла здания, и двух больших помещений. Коридор изначально был сквозным, т. е. раскрывался дверными проёмами на обоих торцах здания. Один из них (проёмов) сейчас  служит входом в отделение почты, а второй, обращённый в сторону церкви, был превращён в  окно. Закладка последнего проёма, сократившая его размеры, выполнена на известковом растворе. На фасаде рядом с этим проёмом хорошо заметны гнёзда для балок — следы примыкавшего к бывшему входу крыльца с двускатной кровлей (такие же гнёзда сохранились и у входа в почту). Изначально помещения были с обеих сторон коридора, который, таким образом, занимал стержневое положение в здании. В наличествующей же планировке помещения находятся только с одной стороны. Поскольку главный фасад имеет 9 окон, перегородка между этими двумя помещениями не могла занимать срединное положение; в результате находящееся за фасадом пространство поделено на неравные части — в 4 и 5 окон. Это «неправильное» деление скрыто за структурой фасада, который имеет симметричную трёхдольную композицию.

Каждое из двух помещений связано с коридором двумя дверными проёмами — вероятно, из-за того, что предполагалось деление дополнительными деревянными перегородками. Такая перегородка существует сейчас в большем (в 5 окон на длинном фасаде) помещении, и разделённые ею комнаты имеют каждая по одной двери. Меньшее помещение представляет собою просторный класс, у которого одна из двух дверей была замурована одним слоем кирпичей до состояния ниши, раскрытой в сторону коридора.

Несохранившийся объём, как и наличествующий, имел лишь одну капитальную поперечную перегородку. Поскольку все внутренние перегородки здания (и продольные, и поперечные) выкладывались отдельно,  в местах, к которым они должны были примыкать, каменщики  предварительно устраивали стыковые поверхности, состоящие из чередующихся рядов кирпичей, где одни ряды выдвинуты по отношению к другим. Именно такая поверхность присутствует на нынешнем тыльном фасаде. Она имеет аккуратный вид, т. к. примыкавшую стенку можно было выломать точно до места стыка (тогда как при укорочении торцевых фасадных стен разбирался массив монолитной кладки, из-за чего и остались «рваные раны»). Имея указание на положение поперечной стенки в разобранном объёме, несложно заметить, что обе поперечные стенки всего здания находились в одной плоскости.

Естественным образом возникал вопрос: почему с одной стороны коридора было сделано 4 двери, а с другой — 7? Для последних уже сложно было допустить, что каждая из них вела в выгороженную комнату. Напомним, что из этих проёмов остались в изначальных габаритах только трое центральных. Из них правый снабжён массивной дощатой дверью, выкрашенной в светло-зелёный цвет, — это был вход в школу. Перед этой дверью находилось деревянное крыльцо с односкатной кровлей, разобранное по ветхости нынешней весной (я застал также крыльцо перед почтой, ликвидированное несколько лет назад). Два других проёма сохранили лёгкие филёнчатые двери, очень странно смотрящиеся в качестве наружных. Во время существования школы эти двери вели в рубленую пристройку — уборную.

Поскольку натурные наблюдения над домом мало что давали для реконструкции его оригинального облика, было необходимо привлечение внешних источников.  Одним из таких источников могло быть выявление аналогичных построек. Пойти по этому пути раньше мне мешало отсутствие адекватного представления о свойствах коровского памятника — я недостаточно к нему приглядывался. Теперь же, если бы мне попалось на глаза что-либо подобное, я легко бы мог уловить сходство.

Как ни странно, ближайший аналог коровского дома мне давно известен лично, но — опять же — я не удосуживался к нему приглядеться. Когда я наткнулся на фотографию в книжке (в тех же «Памятниках архитектуры…»), у меня возникло ощущение, как будто я никогда не видел это сооружение в натуре и теперь впервые узнал о нём. Речь идёт о здании в с. Введенском, упомянутом в книжке как богадельня 1903 г. постройки. Отметим сразу, что это наименование неверно — и оно, возможно, помешало обратиться к данному примеру раньше, сбив меня с толку. Это большой кирпичный 2-хэтажный дом, расположенный по соседству с ц. Введения. Фотография в книжке изображает его главный фасад, обращённый к церкви. По фотографии видно, что общая композиция первого этажа принципиально сходна с композицией уличного фасада коровского дома: те же равномерно расставленные 9 окон, то же выделение центральной 3-хоконной части рустованным ризалитом, те же рустованные лопатки на углах… Заметив это сходство, я на другой же день поехал во Введенское, чтобы иметь перед глазами сам оригинал для сопоставления. После осмотра введенского церковного дома (именно так правильно называть памятник) сомнений уже не оставалось: сходны не только фасады, но и планировка (я имел возможность попасть внутрь). Сквозной коридор сохранил двери на обоих торцах. По одну сторону коридора — помещения шириной в три оси, по другую — в две. Поперечные капитальные перегородки расположены точно так же, как в Коровье. В 3-хосевой части — два просторных помещения, ничем не разгороженных; каждое имеет по две двери. На другой стороне коридора некоторые дверные проёмы скрыты; здесь определённо утверждать я не могу, но вряд ли их количество и расположение отличаются от коровской схемы.

Церковный дом с. Введенское. Сентябрь 2016 г.
Старая школа с. Коровье. Главный фасад. Август 2016 г.
Церковный дом с. Введенское. Главный фасад. Сентябрь 2016 г.
Старая школа с. Коровье. Июль 2016 г.
Церковный дом с. Введенское. Июль 2016 г.

Конечно, между коровской школой и соответствующим ей объёмом (частью 1-го этажа) введенского церковного дома есть различия, касающиеся пропорций и деталей фасадного декора, но эти различия малосущественны на фоне их сходства. Вот почему для реконструкции недостающей части коровского здания мы вполне можем положиться на дом во Введенском. Как уже упоминалось, эта часть двухосевая (т. е. имеет на торцах по 2 окна); и она включает в себя тыльный фасад здания. По композиции этот фасад скромнее других:  окна расположены нерегулярно и на нижнем этаже лишены выступающих наличников. Существенно, что на тыльном фасаде находятся двери. Одна из них, скорее всего, не является оригинальной, а вторая принадлежит  короткому поперечному коридору, ведущему в главный коридор. Поперечный коридор с левой стороны образован капитальной стеной, а с правой — деревянной перегородкой. Сейчас в нём находится лестница на второй этаж — довольно старая на вид, но несмотря на это вряд ли первоначальная: как я полагаю, по замыслу разработчика проекта поперечный коридор был чем-то вроде «чёрного хода», а лестница на второй этаж должна была быть в другом месте (в главном коридоре). «Чёрному ходу» в Коровье соответствует проём с зелёной дверью: как раз слева от него находится место примыкания утраченной поперечной стены.

Сравнение с аналогом в общих чертах разрешило одни вопросы относительно коровской школы и поставило другие. Прежде всего — как связать предание о деревянном верхнем этаже школы с тем фактом, что аналогичное сооружение имеет 2 кирпичных этажа? Сначала версия о верхнем кирпичном этаже в Коровье мне казалась почти фантастической, при этом исчезновение деревянной надстройки воспринималось бы вполне естественно: сгорела при пожаре. Однако, если допустить версию предания верной, то проект полукаменного здания должен был быть производным от проекта для 2-х кирпичных этажей. В проекте, воплощённом во Введенском, оба этажа композиционно хорошо увязаны друг с другом: нижний этаж трактован как цокольный, характерным признаком чего является рустовка, а верхний — как бельэтаж с укрупнёнными обрамлениями окон. Повторить такую же композиционную взаимосвязь при использовании в вернем этаже другого материала мне представлялось проблематичным; а без этой взаимосвязи имеющаяся декоративная обработка первого этажа теряет свою осмысленность. В известных мне примерах полукаменных сооружений (в частности, ЦПШ у Преображенского собора в Чухломе, земская управа) ризалиты, а тем более рустованные, не встречаются.

Моё доверие к преданию было поколеблено также находкой в справочнике ещё одного дома, выполненного по тому же проекту. Это причтовый дом в с. Жилино Солигаличского р-на. Он очень близок к введенскому памятнику. Разумеется, оба его этажа каменные.

Причтовый дом с. Жилино Солигаличского р-на. Фото В. Рудченко, 2001 г. Источник: http://svodokn.ru

Когда интрига достигла кульминации, я решил обратиться к помощи Госархива Костромской области — иного пути уже не оставалось.

Результаты моих архивных поисков представляют особый, в значительной мере самостоятельный интерес. При их изложении придётся коснуться тематики, далеко выходящей за рамки моей первоначальной задачи.

Я совершенно не был уверен, удастся ли что-то найти, ибо слышал о печально известном пожаре 1982 г., закончившем пребывание архива в стенах Богоявленского монастыря Костромы. Я заранее не знал, какие фонды уцелели, а какие сгорели, и это пришлось уточнять уже на месте (хотя список полностью утраченных фондов имеется на сайте архива, но у меня тогда не было интернета под рукой). Мои опасения отчасти подтвердились: что-то из того, что могло содержать интересующие меня сведения, безвозвратно погибло, а иной раз приходилось работать с обгоревшими бумагами. По счастью, нужные документы дореволюционного периода сохранились, предоставив вполне достаточную информацию, чего, увы, нельзя сказать о первых двух десятилетиях советской власти.

Дореволюционную историю коровского дома проясняют два источника, один из которых представляет собою целое дело, специально ему посвящённое. Называется оно — «Дело о передаче причтового дома Соборо-Богородицкой церкви с. Верхней Пустыни Чухломского уезда под второклассную церковно-приходскую школу», 1896-1898 гг. Дело предваряет прошение причта и старосты означенной церкви на имя Виссариона, епископа Костромского и Галичского. Процитируем его:

«Костромским Епархиальным Училищным Советом предположено при нашей церкви открыть второклассную ЦПШ с образцовой школой грамоты. Для помещения их намечен принадлежащий нашей церкви каменный 2-х этажный дом, в одной части нижнего этажа которого в настоящее время помещается церковно-приходская Верхне-Пустынская школа, а большая часть дома остаётся необитаемою.

Благоволите позволить Костромскому Училищному Совету сделать в этом доме нужные внутри него приспособления для помещения имеющих открыться в нём школ. 1896 года, марта 29 дня.»

Прошение подписано причтом церкви: священником Георгием Соколовым, диаконами Павлом Беловским и Евгением Зотиковым, — и корявым почерком церковным старостою Иваном Михайловым (из другого документа выяснится, что у него есть фамилия — Комаров, но здесь он по старинке предпочёл обозначиться по имени-отчеству). Как видим, важнейший вопрос, занимавший нас, уже разрешился. Из дела можно узнать и некоторые подробности относительно дома, так что нам будет любопытно с ним ознакомиться.

Но сначала надо разобраться, о чём вообще идёт речь. Из цитированного документа следует, что на момент его составления в с. Коровье (Верхней Пустыни) уже действовала «простая» ЦПШ, размещённая в каменном доме. В приложенной к делу справке из клировой ведомости уточняется, что Верхне-Пустынская школа была открыта в 1892 г.; в 1895 г. в ней обучалось 27 мальчиков и 15 девочек. Однако в 1896 г. Костромской епархиальный училищный совет (орган, ведавший церковно-приходскими школами Костромской губернии) захотел организовать в Коровье уже второклассную ЦПШ, причём в том же самом каменном доме. Причт Соборо-Богородицкой церкви, не возражая против решения Училищного совета, просит позволения у своей вышестоящей инстанции предоставить дом для школы, оговаривая при этом, что для этого требуются серьёзные приспособительные работы. Что же такое эта второклассная школа, столь превосходящая по своим потребностям «обычную» ЦПШ? Для понимания сути придётся сделать

Экскурс в историю начального народного образования в Российской империи, Костромской губернии и Чухломском уезде

Вплоть до отмены крепостного права вопрос о народном образовании (т. е. о грамотности многомиллионной крестьянской массы) практически не стоял на государственном уровне. Правда, ещё при Николае I в 1836 г. Синодом были приняты «Правила касательно первоначального обучения поселянских детей», предписывавшие приходскому духовенству заводить при церквах училища «в виде простом, для обучения детей поселян чтению, письму, молитвам и начаткам катехизиса». Эти правила не были обязательными к исполнению, и на момент реформы 1861 г. во всей империи насчитывалось всего около 7 тыс. приходских школ, не имевших чёткого статуса. По-видимому, никакого или почти никакого казённого финансирования они не получали и содержались в основном за счёт приходских доходов. Некоторое количество крестьянских школ было открыто и содержалось частными лицами. Создание же регулярной сети училищ в то время ограничивалось преимущественно уровнем губернских и уездных городов.

Сразу после отмены крепостного права в Синоде и министерстве народного просвещения был подготовлен проект сосредоточения всего начального народного образования в ведении церкви, и церковные школы стали быстро распространяться; всего за несколько лет их количество утроилось, достигнув к 1865 г. цифры 21,4 тыс. Насколько я могу судить по изученной мною литературе, Костромской губернии эта волна мало коснулась.

Я думаю, читателям журнала небезынтересно будет узнать, какие начальные училища существовали в Чухломском уезде к 1863 г. по сведениям из книги [5]: Чухломское уездное училище (с 1825 г.), приходские училища в Чухломе (с 1820 г.) и Ножкине (с 1836 г.), училище Министерства государственных имуществ Спиридовское (с 1843 г.) и 3 частных училища: Мирохановское (с 1837 г., в 1863 г. преобразовано в приходское), Клусеевское (с 1839 г.) и Муравьищенское (1863 г.); кроме того, в 1861 г. в Чухломе открыто приходское двухклассное женское училище, а в книге [3] упоминается ещё школа грамоты в с. Озарникове (с 1862 г.) — всего 9 заведений.

Ситуация серьёзно поменялась с учреждением земств в 1864 г., являвшемся важной вехой в ряду либеральных преобразований при Александре II. Земства создавались «для заведования делами, относящимися к местным хозяйственным пользам и нуждам каждой губернии и каждого уезда» (на самом деле земства были введены далеко не во всех губерниях). Выборы в земства осуществлялись по трём куриям: уездных землевладельцев, городских избирателей и выборных от сельских обществ, что создавало видимость всесословности. Выборные земские собрания, в свою очередь, формировали исполнительные органы — земские управы. Председатели уездных земских управ утверждались губернатором, а губернских — министром внутренних дел. Земства вели учёт земель, населения, объектов обложения; в их ведении было строительство дорог местного значения, страхование от пожаров, здравоохранение и — народное образование. В том же 1864 г. было утверждено «Положение о начальных народных училищах», в соответствии с которым земства наделялись определёнными полномочиями. Важно заметить, что «Положение» допускало к учительскому труду женщин.

Открывавшиеся по инициативе или при участии земств начальные народные училища известны под названием «земские школы». Количество их стало быстро расти. Костромская губерния представляет собою хорошую иллюстрацию на этот счёт. По статистике за 1865-1899 гг.[3], в каждое трёхлетие в губернии открывалось от 19 до 43 земских школ, так что на начало 1900 г. действовало 420 начальных народных училищ (из них в Чухломском уезде — 17; 15 из которых, однако, открыты до 1883 г. — см. далее). Статистика же по церковным школам за тот же отрезок времени выявляет 2 периода, в течение первого из которых, с 1865 по 1883 г., в губернии было открыто всего 5 новых ЦПШ и столько же школ грамоты. По всей   империи в этот период общее количество церковных школ резко идёт на убыль. Согласно отчёту обер-прокурора Синода, в августе 1880 г. было всего 4348 церковных школ (вместо 21,4 тыс. в 1865 г.). Конкуренции с земскими школами церковные явно не выдержали. Епархиальные власти были вынуждены распространять негласные разъяснения о причинах закрытия церковных школ.

Однако в условиях разраставшегося революционного движения земские школы показались правительству недостаточно благонадёжными, и оно вновь решило использовать церковную школу как одно из средств для борьбы с «крамолой». Последовавший период неразрывно связан с именем знаменитого обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, олицетворявшего собой охранительно-консервативное направление и доведшего бюрократизацию церкви до крайней степени. По его предложению, одобренному комитетом министров, при Синоде в 1882 г. была создана комиссия, призванная разработать основные нормативные акты для организации принципиально новой сети церковных школ. Комиссия даже предполагала совершенно изъять дело образования из рук земств, полностью вверив его церкви, однако это потребовало бы столь значительных расходов, что решено было от радикальной затеи отказаться и сосредоточиться на улучшении церковных школ, с тем чтобы они постепенно вытеснили земские. Работа комиссии увенчалась публикацией в 1884 г. «Правил о церковно-приходских школах», утверждённых Александром III. Этими правилами были предусмотрены: статус ЦПШ (подразделявшихся, в зависимости от срока обучения и объёма программы, на одноклассные и двухклассные), источники их финансирования, штаты и учебный план. Для руководства ЦПШ был впервые создан специальный орган — Училищный Совет при Св. Синоде, которому подчинялись Епархиальные и появившиеся позднее Уездные Училищные Советы.

Синод учёл, что большинство обучавшихся в начальных школах на этом своё образование и завершало, а в их юном возрасте происходит формирование нравственных и мировоззренческих установок. Поэтому, по официальному разъяснению, церковные школы должны были не только обучать элементарной грамоте, но и «воспитывать в детях страх Божий, преподавать им значение веры, вселять в их сердца любовь к Святой Церкви и преданность Царю и Отечеству». Содействовать такому назначению должно было «теснейшее внутреннее единение» школы с приходским храмом: «приходской храм с находящимися в нём святыми иконами и со всею священною обстановкою должен быть наглядною школою веры и благочестия для детей»[9]. Так, в отчёте за 1898 г. Чухломского уездного наблюдателя церковных школ священника Александра Беляева сказано: «Руководители школ повсеместно озабочены приучением учащихся к обязательному и исправному посещению Храма Божия в праздники, чтению, пению и прислуживанию в нём… Классное чтение утренних молитв в присутствии учителей … ныне введено во всех школах».

«Правилами» 1884 г. предусматривалось, что преподавать в школах должны приходские священники или низшие члены причта, а светские лица могли допускаться в качестве учителей лишь с утверждения епархиального архиерея и под наблюдением священника. Привлечение членов причта мотивировалось не только своеобразной «заботой» об учениках, но и финансовой стороной дела, т. к. вознаграждения за учительский труд для них не предусматривалось [11]. На практике сложилась такая система, при которой заведовали школами и преподавали Закон Божий приходские священники, получавшие за это ничтожную плату, а остальные предметы, как правило, вели специально нанятые учителя (по одному на школу). Так, в Чухломском уезде в 1897 г. из 20-ти ЦПШ только в 4-х учителями состояли члены клира, и то уездный наблюдатель школ пишет о желательности замены их на отдельных учителей. Между прочим, просматривая ведомости по каждой из приходских школ Чухломского уезда за 1902 г., я имел возможность удостовериться, что заведующие школами священники либо вообще не получали за это вознаграждения, либо получали всего 30 руб. в год. Именно такой оклад имел заведующий Верхне — Пустынской ЦПШ, в то время как учитель той же школы получал в год 240 руб.

Когда необходимость в массовом привлечении в ЦПШ специально нанятых учителей стала очевидной, в 1888 г. было введено звание учителей и учительниц ЦПШ, уравнявшее их в правах с учителями земских школ. Для получения этого звания нужно было сдать соответствующий экзамен в духовных училищах, семинариях, женских епархиальных училищах.

Продолжим теперь рассматривать статистику по начальным школам Костромской губернии. Напомню, что за период с 1865 по 1883 г. церковные школы в губернии почти не открывались — в этот период развивалась преимущественно сеть земских школ. После же введения «Правил» происходит интенсивное увеличение количества ЦПШ, так что за 1883-1899 гг. было основано 258 новых ЦПШ. Рост числа земских школ на этом фоне не прекратился, а лишь немного замедлился, хотя по разным уездам картина была неодинаковой. Чухломский уезд в этом отношении представляет собою крайний пример, где на фоне обычного тогда для всех уездов роста ЦПШ (за 1883-1899 гг. в уезде появилось 20 новых таких школ) развитие сети земских школ в нём было практически парализовано (за 1883-1894 гг. не появилось ни одной новой земской школы, а за годы 1895-1899 основано всего 2). Такое явление авторы книги [3], из которой я и почерпнул цитируемые сведения, осторожно комментируют следующим образом: «Очевидно, с 1883 г. в Чухломском уезде церковно-приходская школа берёт перевес над земскою. Вызвано это большим сочувствием к ЦПШ или другими причинами, собранный нами материал не объясняет».

Для нашей темы важно упомянуть о школах грамоты — церковных школах упрощённого типа, рассчитанных на небольшое количество учащихся. Стоимость содержания школ грамоты была существенно ниже таковой любых других школ. В связи с тем, что школы грамоты «отличаются неустойчивостью: то открываются, то закрываются», а  также отличаются плохой постановкой учебного дела, в литературе они характеризуются как «неорганизованные» (в противоположность «обычным» ЦПШ и земским школам). До 1889 г. их в губернии почти не существовало, но через 10 лет их было уже 226, что та же книга [3] связывает с легализацией домашних школ и лёгкостью открытия, не требующей почти никаких формальностей. Тут же отмечено, что школы грамоты имеют большее распространение в уездах с большим пространством и редким населением. В Чухломском уезде школ грамоты было немного: в 1897 г. таковых было 6 (для сравнения: в Варнавинском уезде — 29, в Ветлужском — 37, Галичском — 17; эти данные за 1899 г.). В начале XX в. школы грамоты постепенно исчезают (преобразуются в одноклассные ЦПШ или распускаются). Так, в Чухломском уезде в 1908 г. ещё было 3 таких школы, а c 1909 г. они уже отсутствуют. Во всей губернии к 1910 г. осталось всего 7 школ грамоты.

Итак, к концу XIX в. в стране сложились две параллельные системы начального народного образования — светская, представленная земскими и министерскими школами (были ещё и такие, весьма, однако, малочисленные), подведомственными министерству народного просвещения, и религиозная, представленная школами грамоты и ЦПШ различных типов, находящимися в ведении Синода. Сосуществование этих систем продолжалось вплоть до Февральской революции.

Если судить лишь по наименованиям предметов, то базовые программы обучения в земских и церковно-приходских школах были одинаковыми: 1) Закон Божий и Священное писание; 2) чтение по книгам церковной и гражданской печати, письмо; 3) четыре действия арифметики. Таким образом, ни один ученик тогда не мог избежать катехизации. И в церковно-приходских, и в земских школах Закон Божий преподавали исключительно священники, однако принципиальная разница заключалась в том, что в земских школах они были приглашаемыми преподавателями, по своему влиянию уступавшими учителю, их предмет имел общеобразовательный характер и часовое ограничение, тогда как в ЦПШ священники были главными действующими лицами, чьё влияние должно было иметь преобладающее значение; соответственно, религиозным дисциплинам здесь уделялось значительно больше времени. Несмотря на это различие, в земских школах священники получали полную зарплату наёмного педагога, а в церковно-приходских в лучшем случае символическое вознаграждение, что никак не соответствовало труду, хлопотам и ответственности за заведование последними.

По желанию крестьян, и в земских школах их детей могли учить церковному пению. Земские же учителя своё назначение видели прежде всего в том, чтобы дать ученикам по возможности разносторонние знания и навыки. Даже министерская программа (1897 г.) рекомендовала давать детям начальные сведения по истории, географии, естествознанию, не выделяя их, однако, в отдельные предметы, а подбирая соответствующие книги для чтения. Сильной стороной земской школы было хорошее преподавание арифметики. Cледует иметь в виду реальную обстановку, в которой приходилось действовать учителям земских школ. Вот как отзывались современники об условиях работы наставников в 1870-е гг.: «Помещения училищ, по большей части, темны, грязны, обстановка скудная, отношение населения отрицательное. Окружающая среда инертна и темна; нет никого, с кем бы можно было поделиться своими мыслями и быть понятыми, отдохнуть физически и умственно; нет книг для чтения, а о газетах и помину…» «Но к чести гг. учителей, должно сказать, что они смотрят на себя не только как на преподавателей, но и как на воспитателей, а потому всячески стараются как о развитии умственных сил детей, так и нравственных, и своим усердием к делу водворяют доверие к училищам, что выражается каждогодным увеличением учащихся.» [7] Недаром фигура земского учителя получила в общественном сознании ярко выраженный ореол подвижничества.

При учреждении сети новых ЦПШ в 1884 г. предусматривалось создание одноклассных (2-хгодичных) и двухклассных (4-хгодичных) школ. Вскоре сроки обучения в них трансформировались соответственно в 3 года (как в земских школах) и 6 лет. Лишь в двухклассных школах религиозное обучение дополнялось занятиями по отечественной истории и географии. Однако преобладающей формой ЦПШ была всё-таки одноклассная. В Костромской губернии двухклассных ЦПШ практически не было: по состоянию на 1900 г. функционировала лишь одна такая школа. Вероятно, какое-то количество их появилось за начало XX в., однако сведения на этот счёт я не уточнял. В Чухломском уезде в 1911 г. все 26 церковных школ — одноклассные.

Различия в целях двух систем школ отразились и на их размещении. В соответствии с названием, ЦПШ учреждались только в сёлах (т. е. рядом с храмом); для земских начальных училищ, напротив, характерно размещение в деревнях. При проведении статистического обследования земских школ губернии в 1911/12 учебном году, 19 школ Чухломского уезда (из 28, в число которых включены 4 министерские) указали, на каком расстоянии от церкви они находятся: 14 — на расстоянии от 1 до 5 вёрст, 5 — от 5 до 10 вёрст [6]. Сложно сказать, насколько эта сеть соответствовала соображениям равномерного охвата населения школами, доступности для учеников. Как отмечено в книге [3], «школа (земская — С. К.) открывается там, где сельские общества или частные лица предоставляют помещение под школу. При таких условиях открытие новых школ зависит вполне от случайности, и большинство земств не имеет возможности приводить в исполнение какой-либо выработанный план для покрытия своих уездов правильной сетью школ. Известная система может применяться только в тех уездах, где почти все расходы по содержанию школ приняло на себя уездное земство». Действительно, земства разных уездов губернии принимали неодинаковое участие в финансировании начальных народных училищ. Минимальная степень участия земств — зарплаты преподавателям и приобретение учебных пособий. Чухломское земство, сверх этого, имело возможность частично платить за постройку новых училищных зданий, но оставляло в обязанности сельских обществ их ремонт, страховку и пр. Иные же земства приняли на себя все расходы по постройке и содержанию начальных народных училищ. В таких уездах и успехи в расширении сети земских школ были особенно велики. Так, в Кологривском уезде с 1899 по 1911 г. земством открыто 64 школы, а в Чухломском уезде за те  же 12 лет появилось всего 5 новых земских школ [4]. Причём в Кологривском уезде для этого времени типично строительство школьных зданий по специальным проектам (см. [7]). Сколько же школ Чухломского уезда имело специальные здания, я не уточнял. Так или иначе, все земские школы Чухломского уезда помещались в деревянных зданиях (интересно, сохранились ли из них хоть какие-нибудь?). Что же касается церковных школ уезда, то по сведениям за 1899 г. 10 школ имели собственные здания, а остальные 15 пользовались приходскими строениями: церковными домами (10) и сторожками (5).   Характеристика зданий как принадлежащих школе не обязательно подразумевает, что они были специально построены. Впрочем, мне известен пример сохранившегося специального здания для ЦПШ — в с. Ильинском. Как сказано в отчёте о состоянии ЦПШ и школ грамоты по Чухломскому уезду за 1896/97 учебный год (очевидно, отчёт предназначался для отправки в ЕУС), «все церковно-школьные здания уезда устроены по инициативе духовенства на местные средства, которые только в редких случаях были достаточны для устройства вполне удобных и прочных школьных помещений. Неудивительно поэтому, что немногие из них по своей прочности и удобству могут отвечать своему назначению. К таковым можно отнести здания 5-ти школ (из 20 ЦПШ и 6 школ грамоты — С. К.). Священнику бедного прихода трудно улучшать и строить школу на местные средства, волей-неволей приходится довольствоваться тем, что есть». Экономия высоких инстанций на претворении в жизнь своих же собственных широких планов чувствуется здесь в каждой строчке. В отчёте за 1897/98 г. Чухломского уездного наблюдателя церковных школ священника Александа Беляева сказано: «Несомненно, количество учащихся повысилось бы, если бы церковные школы не стеснены были в своих размерах и имели при себе ночлежные приюты». А относительно ночлега учеников в земских и министерских школах уезда у нас есть такие сведения за 1911/12 уч. год: из 20-ти школ, ответивших на вопрос анкеты, в 7-ми дети ночуют постоянно и ещё в 9-ти — только в плохую погоду [6].

Недостаточность средств, выделявшихся церковным ведомством для своих школ, видна из следующих цифр. По данным за 1899 г. [3], в среднем по Костромской губернии на содержание (включая постройку и ремонт зданий) одного начального народного училища, т. е. земской школы, расходовалось 840 р. в год, одной одноклассной ЦПШ — 318 р., школы грамоты — 80 р. Общая сумма расходов на начальное народное образование в губернии за этот год — 584514 р. Доля различных источников в этой сумме:

Министерство народного просвещения — 2,8%
Уездные земства — 42,8%
Епархиальное ведомство — 26,8%
Сельские общества — 11,7%
Частные лица и общества — 15,9%

Как видим, затраты уездных земств существенно превосходили таковые других источников. Между прочим, земства оказывали поддержку не только «своим», но и церковно-приходским школам. Скромные дотации от Чухломского земства ЦПШ уезда я отметил, например, в документах 1902 г.

Не имея возможности (или желания) изыскивать для образовательных целей столь же значительные средства,  как земства, духовное ведомство прибегало в т. ч. к принудительным мерам. Например, в 1892 г. Синод постановил производить вычеты в размере 1/3 из доходов тех священников, которые не занимались обучением в школе [12]. Недостаток же в учительских кадрах ведомство пыталось исправить за счёт обязательного распределения выпускников духовных семинарий в ЦПШ, где они должны были проработать 2-3 года, лишь после чего они могли рассчитывать на места священников. К ряду мер, преследующих ту же цель,  следует отнести и учреждение второклассных ЦПШ. Вот мы и подошли вплотную к теме нашего повествования, т. к. об открытии именно такой школы в Коровье и зашла речь в 1896 г.

В условиях кадрового дефицита Синод решил обратиться к идее воспитания учителей для церковных школ из самой крестьянской среды. Учреждавшиеcя с этой целью заведения получили наименование второклассных ЦПШ (готовили учителей для школ грамоты) и церковно-учительских школ (готовили учителей для одноклассных ЦПШ). Нас, в связи с нашим случаем, больше интересуют первые. Их открытие было провозглашено распоряжением Училищного Совета при Св. Синоде в конце 1895 г.: «Устроить второклассные школы по две на каждый уезд и открыть при них школы грамоты». Предписывалось размещать такие школы вдали от городов и фабричных центров, чтобы не допустить «дурное влияние» на учеников. Для поступления принимались «лица всех сословий православного исповедания от 13 до 17 лет, получившие начальное образование» [10].  Учащиеся жили в специально устроенных при школах общежитиях, за что нужно было платить. Срок обучения во второклассных школах — 3 года. «Таким образом, предполагалось, что возможность стать учителем школы грамоты получат молодые люди и девушки 15-16 лет, которые сами учились всего 6 лет. Преподавательский персонал второклассной школы должны были составлять заведующий священник, совмещавший заведование с деятельностью в приходе и получавший в качестве заведующего только 150 р. в год, два учителя и учитель образцовой школы грамоты. При этом никаких специальных требований к преподавательскому персоналу не предъявлялось. На практике учителя второклассных школ имели ту же квалификацию, что и учителя обычных ЦПШ. Таким образом, распоряжение Училищного Совета при Синоде заведомо обрекало второклассные школы на низкий уровень подготовки. Малограмотных учеников учили малоподготовленные учителя, не имевшие при этом ни детальных программ, ни специальных учебных пособий, ни жёстких требований, предъявляемых к выпускникам.» [11] Отсутствие чёткого регламента отчасти объясняется декларировавшимся опытным характером таких школ, но, вероятнее всего, это свидетельствует о намеренном стремлении Синода «создать модель учителя с невысоким образовательным цензом, нешироким кругозором, с чётко сформированными идеологическими установками охранительного характера» [там же].  По сравнению со средне-специальными учебными заведениями, готовившими учителей для начальных народных училищ (учительские школы, учительские семинарии, земские школы учительниц), второклассные школы не выдерживали никакой критики. Во-первых, в них отсутствовал целый ряд дисциплин, непременных для уровня средней школы; во-вторых, из-за настороженного отношения синодального руководства к педагогике как науке второклассные школы отличались низким уровнем специальной педагогической подготовки, совершенно не адекватным требованиям времени. Восполнять этот недостаток выпускникам второклассных школ — если они действительно решались пойти по педагогической стезе — приходилось на специальных курсах. А для того, чтобы стать полноценным учителем начальных училищ, нужно было ещё закончить церковно-учительскую школу или другое педагогическое учебное заведение [там же].

Как претворение в жизнь директивы Синода, количество второклассных школ в империи стало быстро расти: в самый 1896 г. была открыта 131 такая школа, а в 1908 г. их было уже 426 (328 мужских и 98 женских). Никаких иных причин, кроме постоянного дефицита кадров учителей для одноклассных ЦПШ и школ грамоты, этот рост не имел. На открытие и содержание второклассных школ шли значительные средства. Так, в Костромской губернии в 1899 г. на 7 второклассных и одну двухклассую ЦПШ было потрачено 81682 р. (в т. ч. на постройку новых зданий — 66103 р.) — практически столько же, сколько было израсходовано на содержание всех 257 одноклассных ЦПШ (81791 р.) [3].

В 1903 г. второклассные школы перестали быть только «опытом» и получили утверждённую Синодом программу, усложнённую по сравнению с первоначальным примерным вариантом. Однако ситуацию это не спасло. Задуманные и созданные как учительские, второклассные школы в реальности ими не стали. По официальной статистике, практически 60% выпускников второклассных школ, окончивших курс в 1901-07 гг., «избрали себе любой другой вид деятельности, но не педагогический» [11].

Больше всего второклассных (и церковно-учительских) школ было основано в неземских губерниях. В земской же Костромской губернии количество второклассных школ было скромным: в 1911 г. их насчитывалось всего 10 (5 женских, 5 мужских). Забегая вперёд, скажем, что в Коровье (а тем самым и во всём Чухломском уезде) второклассной школе не суждено было появиться (тем не менее, переписка по поводу её предполагавшегося возникновения сохранила для нас ценные сведения). Вероятно, такой исход дела связан не только с бюрократической волокитой, но и с низким количеством школ грамоты в уезде (последнее место по губернии), ведь именно для работы в них должны были готовить выпускников второклассные школы. По замечанию в книге [3], второклассная ЦПШ является в Костромской губернии «весьма малодоступной» для крестьян (т. е. для тех, для кого она задумана), «т. к. уже одна продолжительность обучения в этих школах должна оказывать влияние на уменьшение в них % обучающихся крестьянских детей». В подкрепление этого тезиса автор книги цитирует отчёт по церковно-приходским школам: «Найти достаточное число воспитанников, в возрасте не моложе 13 лет, оказывается невозможным. Почти повсеместное распространение в Костромской губернии отхожих промыслов, отвлекающих на заработки на чужую сторону не только взрослых, но и подростков в 13-14 лет, служило главной причиной этого явления. С другой стороны, бедность крестьянского населения не дозволила многим крестьянам отдавать детей во второклассные школы; при всей дешевизне содержания в общежитии второклассных школ (15-20 р. в год) только очень немногие крестьяне имели возможность содержать детей во второклассных школах». Такие школы всё же имелись в соседних с Чухломским уездах — Галичском (1 мужская, 1 женская) и Солигаличском (только женская).

Даже дореволюционная статистика свидетельствует, что сеть ЦПШ не оправдала возложенных на неё Синодом и правительством надежд. Если в 1899 г. церковные школы составляли более половины всех начальных школ Костромской губернии — 53, 9% (без учёта же школ грамоты — 39,3%), то в 1911 г. их доля составляла лишь 25,8% (школ грамоты в это время уже почти не было). Однако некоторые уезды имели свою специфику. Доля церковных школ была особенно велика в уездах: Чухломском, Галичском и Солигаличском (хотя в последнем уезде ситуация успела преломиться к 1911 г.). В Чухломском уезде даже в 1911 г. доля церковных школ была очень весомой, составляя 47,2%, в то время как в 4-х уездах (Кологривском, Костромском, Кинешемском и Ветлужском) их было тогда менее 20%, из-за значительного увеличения количества земских школ.

В связи с обсуждением вопроса о всеобщем обучении, по поручению Костромского губернского земства в 1907 г. был разработан проект нормальной школьной сети для губернии, в соответствии с которым каждый уезд мог определить свою нужду в школах и приступить к соответствующим работам, на которые было предусмотрено пособие от казны. Уже в следующем году 5 уездов интенсивно включились в работу, выхлопотав пособие; из всех уездов Чухломский направил ходатайство последним, лишь в 1910 г. Как замечает источник 1913 г. [4], из которого я взял только что приведённые сведения, «не случайность, конечно, что позднее всех приступили к работе уезды, в которых земская школа не является преобладающей». Здесь же можно найти и такой вывод: «Работам по «введению всеобщего обучения» сопутствует одно очень важное явление: значение церковной школы неизменно идёт на убыль… По губернии в 1907 г.  ЦПШ составляли 31,2%, через 4 года 25,8%… Особенно сильно понизилось значение церковной школы в тех уездах, где работа по «введению всеобщего обучения» шла особенно успешно».

Чтобы несколько «реабилитировать» Чухломский уезд, замечу, что показатель грамотности населения сильно зависел от развития отходничества, что в какой-то мере ослабляло значение начальной школы, если видеть её задачу лишь в привитии навыков грамотности. По переписи 1897 г., среди населения обоего пола от 10 лет и старше грамотных было вообще по губернии 27,7%, а в Чухломском уезде — 42% (отдельно среди мужчин — 70,4%, среди женщин — 25,5%), больше, чем во всех других уездах. Различия в женской грамотности, наиболее резкие, легко проиллюстрировать следующим примером. В то время, как в Чухломском уезде из каждых 4-х женщин одна была грамотная, в Ветлужском — лишь одна из 22-х [4].

Выяснив, что такое второклассная ЦПШ, вернёмся теперь к делу об учреждении такого заведения в Коровье (Верхней Пустыни). Переписка по этому поводу шла между двумя костромскими инстанциями — Епархиальным училищным советом и Духовной консисторией. Последняя представляла собой административный орган при архиерее, осуществлявший руководство епархией. Отметим, что училищный совет был в иерархии синодальных учреждений независим от консистории, что создавало почву для коллизий, пример которой и представляет рассматриваемое дело. Для уточнения сведений из Костромы направлялись запросы на место, что весьма затягивало дело, учитывая сроки доставки корреспонденции в то время.

Прошение причта коровской церкви, с которого мы начали, попало в КЕУС, а оттуда было направлено в КДК вместе со следующим посланием (т. н. «отношением») от 8 мая 1896 г.: «ЕУС, с утверждения Его Преосвященства, имеет честь препроводить при сём в КДК прошение причта Соборо-Богородицкой церкви, что в Верхней Пустыни…, как содержащее просьбу, не подлежащую ЕУС, для разрешения дела о передаче причтового дома в означенной Пустыни в пользу предполагаемой Советом в сей Пустыни второклассной ЦПШ с утверждением за ним назначения для помещения оной, присовокупляя к сему покорнейшую просьбу о последующем распоряжении Консистории не оставить Совет уведомлением. Председатель Совета свящ. И. Сперанский». Рассмотрев это отношение на заседании 10 мая 1896 г., консистория постановила: «уведомить КЕУС, что со стороны Епархиального начальства не встречается препятствий на уступку церковного дома для помещения ЦПШ до того времени, когда по усмотрению последнего потребуется таковой для жительства членов причта Соборо-Богородицкой церкви…». КЕУС сообщил об этом решении консистории в вышестоящую инстанцию — Училищный Совет при Св. Синоде, получив оттуда в феврале 1897 г. весьма логичный ответ: «испрашиваемая на сей предмет (на приспособление здания под школу — С. К.) сумма может быть отпущена из средств Училищного Совета при Св. Синоде лишь под тем условием, если помянутый церковный дом будет уступлен причтом села Верхней Пустыни на всё время существования в сём селе второклассной ЦПШ». Действительно, зачем тратиться на дорогостоящий ремонт здания, если школе не гарантировано длительное нахождение в этом здании? В связи с этим КЕУС просит КДК пересмотреть дело. Для принятия решения КДК в том же феврале направляет предписание «причту и старосте чрез благочинного представить в Консисторию точные сведения: когда, кем, на какие средства и с каким назначением устроен принадлежащий Соборо-Богородицкой церкви дом». Поразительно: неужели эти сведения нельзя было отыскать в архиве консистории? Ведь она же сама должна была в своё время давать распоряжение о его постройке. Из-за лени рыться в своих бумагах, а также из-за явного равнодушия к деятельности другого, но всё же церковного учреждения, консистория затягивает дело.

10 марта 1897 г. причт Соборо-Богородицкой церкви направляет в КДК ответ («покорнейший рапорт»): «… имеем долг почтительнейше донести, что каменный дом, принадлежащий нашей церкви и предназначаемый для помещения второклассной женской ЦПШ, устроен в 1872 году на церковные средства для помещения причта». Подписи: «Благочинный Чухломского 1-го округа, означенной церкви священник Георгий Соколов; диакон Павел Беловский; диакон Евгений Зотиков». Теперь мы знаем и год постройки дома. Между прочим, из подписи следует, что священник коровской церкви являлся благочинным Чухломского 1-го округа, что, очевидно, упустили из внимания в КДК при отправке предписания. Получив «покорнейший рапорт» и рассмотрев в связи с ним обращение КЕУС, в КДК 17 марта 1897 г. «приказали: уведомить ЕУС, что т. к. дом при Соборо-Богородицкой церкви… устроен с определённым назначением для помещения в нём членов причта указанной церкви, то Епархиальное начальство не считает себя вправе безвозмездно уступить этот дом под второклассную ЦПШ на всё время существования последней». Вот так — никакого движения  навстречу, ни малейшего намёка на желание дальше заниматься делом, помочь родственному церковному учреждению в его нуждах. Видимо, чувствуя это непробиваемо-чиновничье отношение и не ожидая ничего хорошего, КЕУС медлит и лишь 15 мая, спустя 2 месяца, принимает решение: «Вновь запросить Духовную Консисторию, на каких условиях она желала бы уступить дом при названной церкви…». Консистория же не может найти никакого другого выхода, кроме предложения заплатить за дом по его оценочной стоимости, для соображения которой направляет на место предписание: «протоиерею Чухломского собора Соболеву, при участии священника Успенской церкви г. Чухломы И. Софийского и местного старосты церкви немедленно произвесть беспристрастную оценку, в настоящем его положении, принадлежащему Соборо-Богородицкой церкви… дому, и сведения о стоимости его представить в Консисторию».

Составленный на месте ответный документ воспроизвожу полностью: «1897 г. мая 26 дня. Чухломского Преображенского собора протоиерей Николай Соболев и Чухломской Успенской церкви священник Иоанн Софийский во исполнение указа Духовной консистории от 20 мая сего года, прибыв к Соборо-Богородицкой церкви, что в Верхней Пустыни, и пригласив церковного старосту той церкви, крестьянина деревни Шелыкова Ивана Михайлова Комарова, производили освидетельствование каменного двухэтажного принадлежащего церкви дома для оценки стоимости оного в настоящем его виде и нашли следующее:

  1. Дом занимает пространство по поверхности земли 11 саженей длины, 8 саженей ширины и 4 сажени высоты; внутри имеет две также каменные стены во всю длину дома и одну стену в ширину дома; толщина стен оказалась в 1 аршин и 3 вершка; покрыт дом сей тёсом по скале (бересте — С. К.). В нижнем этаже устроены были и существуют доселе 6 печей: 3 простые русские и 3 голландские; во всём нижнем этаже существуют полы, перегородки и окна; сии последние с балками для полов и потолков есть и в верхнем этаже (т. е. в верхнем этаже, помимо окон, есть только балки для полов и потолков — С. К.). Каменные стены найдены комиссией в прочном виде и течи в крыше не заметно, но стены внутри <нрб.> побурели.
  2. Соображая все части освидетельствования, комиссия пришла к убеждению, что на устройство такого дома употреблено не менее 300 тыс. кирпича, полагая по 9 руб. за тысячу, на 2 тыс. 700 рублей, 400 четвертей извести на 400 руб., песка и воды на 400 рублей, за работу каменщика по 3 руб. с тысячи — 900 рублей и устройство крыши, стоимость балок, окон, полов и печей до 800 руб; всего же, по соображениям и убеждению нашему, стоимость дома простирается до 5200 руб. О чём и составлен протокол.»

Получив справку, КДК выносит постановление: «Уведомить КЕУС, что Епархиальное начальство находит более справедливым уступить принадлежащий Соборо-Богородицкой церкви… дом в полную собственность Совета, но с тем, чтобы за последний была уплачена церкви стоимость дома в настоящем его положении — 5000 рублей». Формулировка великолепна: «уступить» в собственность при уплате полной стоимости; хороша «уступка»! Впрочем, 200 рублей всё-таки «скинули»… Как явствует из следующего документа, написанного председателем КЕУС свящ. Иоанном Сперанским 21 августа 1897 г., Совет уже принял решение «отказаться от мысли поместить второклассную ЦПШ в церковном доме села Верхней Пустыни (Коровье тож) Чухломского уезда и ходатайствовать пред Училищным Советом при Св. Синоде об ассигновании потребной суммы на возведение нового здания для второклассной школы в Чухломском уезде», однако при этом Совет обратился к епископу с изложением обстоятельств, «в виду которых Совет находил бы справедливым ожидать безмездной уступки церковного дома в селе Коровье под помещение второклассной ЦПШ на всё время её существования».  Эти обстоятельства цитируются в документе, они производят очень яркое впечатление:

«1) Церковный дом в селе Коровье при его построении, без сомнения, поглотил не менее 5000 руб., но, построенный вдали от больших дорог, в незначительном селении, представляет собою малую ценность. 2) Двадцать лет дом этот стоял почти без всякого употребления, служа лишь местом кратковременного пребывания для членов причта до устроения ими собственных домов. 3) Никаких препятствий со стороны причта к бесплатной уступке церковного дома не выставлено. Напротив, причт ходатайствует об открытии второклассной школы в селе Коровье. 4) Доходов причту названный дом никаких не приносит, вызывая лишь траты на ремонт первого этажа. 5) С открытием второклассной школы священник села Коровье будет получать 150 руб. в год за законоучительство, диакон освобождается от занятий в существующей одноклассной ЦПШ и может получать добавочное вознаграждение за преподавание церковного пения. 6) Верхний этаж церковного дома в селе Коровье не отстроен до сих пор, не имеет ни полов, ни потолков, ни дверей, ни зимних оконных рам, и на обращение здания в жилое помещение потребуется по смете, составленной Чухломским уездным отделением Совета, 1900 руб. — это обстоятельство свидетельствует о том, что церковный дом в Верхней Пустыни практически не пригоден для той цели, для которой он был построен. 7) Опыт показывает, что члены сельских причтов неохотно помещаются в больших каменных домах, построенных для нескольких семейств. Например, в селе Котеле, Галичского уезда, давно пустует большой каменный дом, выстроенный для квартир членам причта; не занят членами причта и каменный церковный дом в селе Верховье Солигаличского уезда. 8) В нижнем этаже церковного дома в селе Верхней Пустыни с 1893 г. помещается одноклассная ЦПШ, и никаких неудобств для причта от этого не произошло. 9) ЕУС, в случае бесплатной уступки здания, капитально ремонтировал бы здание и поддерживал его в порядке. Теперь же, без надлежащего ремонта, здание клонится к упадку. 10) Принимая во внимание, что интересы школы тесно связаны с интересами церкви, ЕУС, со своей стороны, находил бы справедливым ожидать безвозмездной уступки пустующего и бездоходного церковного здания под второклассную ЦПШ на всё время существования ея, тем более, что есть примеры таковой передачи домов и крупных пожертвований на второклассные ЦПШ. 11) ЕУС сам не имеет в своём распоряжении средств на приобретение церковного здания в селе Верхней Пустыни для второклассной ЦПШ, ходатайствовать же пред Училищным Советом при Св. Синоде о том, чтобы Уч. Совет при Св. Синоде приобрёл церковное здание для церковной школы покупкою на казённые средства затрудняется, ибо не имеет надежды на удовлетворение такого ходатайства, тем более, что, согласно существующему законоположению, приобретённое покупкою для помещения школы церковное здание придётся закреплять за тою же церковью села Верхней Пустыни». Не случайно, конечно, И. Сперанский использует «обнажённую» формулировку: продажа церковного здания для церковной же школы, да с растратой на это казённых средств, — чтобы подчеркнуть абсурдность (если не сказать по-иному) выдвигаемых консисторией требований.

Епископ, ознакомившись с этими обстоятельствами, вынес резолюцию: «Постановление Консистории о неудобстве передачи в училищное ведомство церковного дома в селе Коровьем утверждено мною, но не возбраняется Училищному Совету сообщить Консистории новые соображения по сему делу». Ободрённый резолюцией епископа, председатель КЕУС и обращается в Консисторию с «покорнейшей просьбой» «вновь пересмотреть дело об уступке церковного дома», присовокупив к ней (просьбе) обращение к епископу и ответ на него. Однако КДК осталась неумолима: 29 октября 1897 г. она уведомляет КЕУС, что «по справке с делом» «остаётся при прежнем своём мнении, т. е. что она не считает себя вправе безвозмездно уступить этот дом на всё время существования школы в ведение Совета, а находит более справедливым, чтобы последний приобрёл сказанный дом в свою собственность за стоимость дома в настоящем его положении — 5000 руб.». Как видим, между отношением КЕУС от 21 августа 1897 г. и неутешительным ответом на него консистории от 29 октября того же года прошло более 2-х месяцев. За это время консистория направила предписание благочинному Чухломского 1-го округа, т. е. священнику коровской церкви, «представить … план местности усадебной земли Соборо-Богородицкой церкви от руки с указанием в нём существующих построек, разрывов между ними и свободного пространства, пригодного для возведения новых жилых построек». Со второй попытки запрашиваемый план был получен (на первый план по странному упущению не были нанесены церковь и церковный дом, почему он был возвращён для исправления). Он сохранился в деле, благодаря чему мы можем представить, в каком окружении существовал каменный церковный дом в конце XIX в., где именно находись дома членов причта церкви. Никаких практических последствий доставка этой информации в Кострому не имела.

В мае следующего, 1898 г. КЕУС в лице прежнего председателя И. Сперанского (но теперь уже протоиерея) ещё раз просит консисторию обратиться к вопросу об уступке дома, ссылаясь на «ходатайство прихожан Соборо-Богородицкой церкви…, изложенное в прилагаемом прошении их на имя Его Преосвященства, Преосвященнейшего епископа Виссариона». Несмотря на то, что теперь вслед за причтом и прихожане церкви направили епископу прошение (хотя это последнее в деле отсутствует), на обращении Совета стоит гневное замечание карандашом адресата: «Вопрос о доме остановлен. Почему Уч. Совет замалчивает о сём?». Окончательную точку в деле ставит выписка из журнала КДК от 30 мая 1898 г., где значится: «приказали: уведомить ЕУС, что Епархиальное начальство для изменения своих определений не находит оснований». Таким образом, КДК трижды предлагала Училищному Совету уплатить за дом 5000 руб., прежде чем вопрос об открытии второклассной ЦПШ в Чухломском уезде не был снят.

Итак, из дела, служащего само по себе прекрасной иллюстрацией  забюрократизированности  церкви того времени, мы узнали важную информацию о нашем доме: 1) год постройки дома — 1872; 2) дом был 2-хэтажным, полностью кирпичным; 3) плановый размер дома 8×11 саженей, высота 2-х этажей — 4 сажени; 4) верхний этаж его изнутри не был отделан; 5) по назначению — как жилище для членов причта — дом не использовался; 6) в одном из помещений нижнего этажа с 1892 г. находилась Верхне-Пустынская одноклассная ЦПШ.

Поскольку последняя составляет часть истории дома, я не преминул разыскать о ней сведения в архиве, заведомо не претендуя, однако, на полноту охвата сохранившихся источников.

К моменту её открытия в уезде (как и во всей губернии) уже 8 лет интенсивно развивалась сеть ЦПШ, так что она появилась с некоторым запозданием.

В отчёте о состоянии ЦПШ и школ грамоты по Чухломскому уезду за 1896/97 г. (авторство не указано) Верхне-Пустынская школа ничем особо не выделена. Распределение учеников по школам здесь не приведено (указано лишь общее число учащихся в церковных школах по уезду — 963, при оценке количества детей школьного возраста, т. е. от 7 до 14 лет, не менее 9000); индивидуально школы характеризуются только успеваемостью детей. В Верхне-Пустынской школе оценка знаний «хорошая, исключая счисление, которое преподавалось неудовлетворительно».

Удивительно, но в отчёте за следующий, 1897/98 уч. год (написан уездным наблюдателем церковных школ священником Александром Беляевым) Верхне-Пустынская школа отмечена среди школ с наихудшими показателями по уезду. При среднем числе учащихся на каждую ЦПШ 43,5, в Верхне-Пустынской школе было лишь 28 учеников (а в 1895 г., как мы помним, в школе занимались 27 мальчиков и 15 девочек). Но даже из этого количества реально ходили в школу далеко не все. Как пишет автор, «неисправное посещение учащимися школ в учебную зиму особенно резко выдаётся в школах: Николо-Каликинской, Рамешской, Верхне-Пустынской, Воскресенье-Глазуновской. В день осмотра я не застал здесь от 10 до 15 человек… Особенно важные недостатки в приёмах обучения и успешности детей замечены мною в школах: Титовской, Рамешской, Воскресенье-Глазуновской, Верхне-Пустынской».  Успехи в обучении детей в Верхне-Пустынской школе: «по Закону Божию, славянскому чтению и письму — удовлетворительны; гражданскому чтению, счислению и пению — неудовлетворительны» (это ж до какого состояния надо довести маленьких детей, чтобы они текст на обычном русском языке читали хуже, чем текст на церковно-славянском!).

Следующий по хронологии документ из просмотренных мною — заполненный бланк со сведениями о ЦПШ с. Коровье за 1902 г. (такие бланки каждая школа заполняла ежегодно). Штат школы тогда состоял из заведующего священника Никанора Семёновича Суворова, получавшего всего 30 р. в год, и учителя Флегонта Николаевича Слободского, оклад которого достигал 240 р. Последнее имя мне встретилось в упоминавшемся отчёте за 1896/97 г. в числе «учителей, выдающихся среди других». Вот что там сказано: «Учитель Велико-Пустынской (Ильинской — С. К.) ЦПШ Флегонт Слободской в течение своей 6-летней практики успел выработать дельные и опытные приёмы обучения и ведёт его с терпением и выдающимся успехом; кроме того, он устроил школьный хор, под его руководством успешно поющий в церкви во всё учебное время; за успешное исполнение своих обязанностей в текущем году отмечен ЕУС 25-рублёвой денежной наградой». В документе 1902 г. указано его образование: «из 1-го класса Костромской Духовной семинарии. В 1898 г. был на пед. курсах». Возможно, его специально перевели в Коровье для того, чтобы улучшить показатели школы, однако когда состоялся этот перевод (между 1897 и 1902 г.), из документа узнать нельзя. Впрочем, в Коровье он не задержался: в 1903 г. здесь был уже другой учитель. По сведениям из Интернета, Флегонт Слободской родился в 1873 г. в с. Николо-Жуково Солигаличского уезда (ныне — Чухломский р-н). В списках священно-церковнослужителей Костромской епархии за 1910 и 1917 г. [18] он значится как священник Никольской церкви с. Жуково. Таким образом, отработав не менее 12 лет наёмным учителем ЦПШ, он дождался назначения в родное село. В 1931 г. был арестован и получил приговор — ограничение в праве выбора места проживания сроком на 3 года [19].  В статье [17] cказано, что он отбывал наказание в лагере, откуда в 1934 г. вернулся в Жуково, а в следующем году умер.

Продолжим цитирование ведомости за 1902 г. Тогда в школе обучалось 23 мальчика и 12 девочек, 34 из них дети крестьян, у 1 ребёнка родители «духовного звания». Отметим в связи с этим, что духовенство было практически единственным некрестьянским сословием, пользующимся начальными училищами, «т. к. училища эти, находясь по большей части вблизи села или в самом селе, представляют для духовенства большое удобство в смысле обучения их детей грамоте до помещения их в духовные училища или другие учебные заведения; образование же детей лиц беднейших из этого сословия, особенно девочек, часто и заканчивается этими училищами» [3]. Далее, финансирование школы: «от церкви — 30 р., земства — 20 р., Епархиального Училищного совета — 270 р.» Последняя сумма шла на зарплату священнику и учителю, остальными же деньгами, очевидно, оплачивалось содержание школьного помещения. Такая зависимость от казённого финансирования была неблагоприятным фактором для ЦПШ. Земские школы имели значительно лучшее материальное обеспечение — и за счёт земских сборов (т. е. земского бюджета), и за счёт сельских обществ. Эта закономерность нашла отражение в том же документе 1902 г., где в графе «нужды школы» значится: «Школа нуждается в средствах. Волость Коровская не помогает школе, т. к. в 3-х вёрстах от означенной ЦПШ имеет при правлении земскую школу». Здесь же: «настоящее школьное помещение холодно и сыро. Необходимо его капитально ремонтировать». Ещё из двух граф мы узнаём, что обучение ремеслу в школе не ведётся, и учащиеся не снабжаются пищею, одеждою.

Из этого документа я вынес для себя то открытие, что Коровское волостное правление находилось не в самом с. Коровье, а в 3-х вёрстах от него. Наведши справки, я выяснил, где именно — в усадьбе Тимошино. Это даже не Соборо-Богородицкий, а соседний, Троицкий приход (из двух приходов волость и состояла). Ныне Тимошино, где в 1930-40-е годы был сельсовет (очевидно теперь, в качестве наследия дореволюционной административной функции), представляет собою пустошь; о былой жизни в ней напоминают лишь развалины последнего дома, скрытые зарослями. В Тимошине же находилась и земская школа, именовавшаяся как Коровское начальное народное училище. Существовало оно с 1878 г. Найти хоть какие-то сведения о нём в архиве оказалось посложнее, чем о ЦПШ. В отчёте о начальных народных училищах Чухломского уезда за 1894 г. указано число учащихся в школе в Тимошине — 25 мальчиков и 13 девочек. В аналогичном отчёте за 1895 г. можно найти не только данные о количестве учащихся — уже 30 мальчиков и 13 девочек, но и имена учителей: «вообще училище производит приятное впечатление благодаря усердному отношению к нему законоучителя священника Владимира Назарова и учительницы Екатерины Черногубовой». В списках священно-церковнослужителей Костромской епархии за 1890, 1900, 1910 г. [18] Владимир Иосафович Назаров фигурирует как священник с. Великая Пустынь (Ильинское).  Очень странно, что в тимошинской школе преподавал не священник близлежащей Троицкой церкви Фёдор Иванович Зотиков (брат уже знакомого нам диакона Евгения Зотикова из Коровья), а священник удалённой от Тимошина на 10 км Ильинской церкви, при которой вообще-то была своя ЦПШ, а в Троице таковой вовсе не было. Что касается Екатерины Яковлевны Черногубовой, то о ней в Интернете размещены такие данные: родилась в Чухломе, преподавала в Коровском начальном народном училище в 1895-96 гг., до 1914 г. заведовала одной из школ г. Буя. В статье Т. Н. Байковой [16] сообщается, что в 1897 г. для школы в Тимошине было выстроено новое добротное здание «с ночлежными комнатами для учеников из отдаленных деревень, квартирой для учителя и общей кухней, где готовились горячие обеды».

Вернёмся к Верхне-Пустынской школе. С 1903 по 1917 г. в ней учительствовал Гарский Николай Иванович. О нём из анкеты за 1917 г. мы узнаём вот что. Родился он 1 февраля 1874 г.; метрическая запись была сделана в с. Лаврентьевском. Свидетельство на звание учителя начальных училищ он получил в Солигаличском Духовном училище в 1893 г.

Хронологически последние сведения о ЦПШ в Коровье я нашёл в клировой ведомости Соборо-Богородицкой церкви за 1917 г., составленной уже после Февральской революции. Можно даже уточнить: после 20 июня 1917 г., когда Временное правительство приняло закон о подчинении учебных заведений разных ведомств  Министерству народного просвещения, — ибо в документе прописано, что школа передана в ведение Министерства народного просвещения и находится на содержании земства. Обучалось в ней тогда 42 мальчика и 27 девочек. Закон Божий, как и прежде, преподавал настоятель священник Никанор Суворов, а чтению, письму и арифметике в тот год стала обучать Анна Николаевна Суворова, сноха священника. Документ фиксирует ещё одну школу в приходе Коровской церкви — земскую школу в д. Спицыно, основанную в 1912 г. В 1917 г. в ней обучалось 10 мальчиков и 5 девочек.

Здесь же, в клировой ведомости, содержится информация непосредственно о доме —  каким он дошёл до 1917 г. В его нижнем этаже были квартира дьячка и школа. В графе «состояние домов» (имеются в виду все дома на церковной земле) значится: «в исправном виде, кроме 2-хэтажного каменного дома, предназначенного для помещения всего причта; за недостатком средств и малозаботливости бывшего старосты и прихожан остаётся в недостроенном виде с очень ветхой крышей из тёса по скале». Таким образом, по сравнению с 1896-98 гг. ситуация нисколько не изменилась: дом не отделывался на 2-м этаже, не ремонтировался, а только изнашивался.

Прежнего «малозаботливого» церковного старосту в 1917 г. сменил Александр Цветков из ус. Нескучново. О его деятельности на этом поприще мы судить не можем.

Теперь нам нужно постараться ответить на вопрос: когда дом был более чем наполовину разобран (были ликвидированы весь верхний этаж и треть нижнего) и почему это случилось. По-видимому, постигшее дом «сокращение» действительно связано с пожаром, т. е. упоминавшееся местное предание о верхнем якобы деревянном этаже отчасти верно, но даже сильный пожар вряд ли смог бы повредить стены в 3 длины кирпича толщиной. Их могли разобрать только намеренно. Относительно времени, когда произошёл пожар, мы не располагаем никакими другими версиями, кроме сообщения в статье Т. Н. Байковой [15] о том, что в 1920 г. «сгорело почти всё село». С её слов, сообщил ей об этом Н. Н. Розанов (1930-2009). Будучи не очень склонным полагаться на устные рассказы о давнем прошлом, я постарался найти документальное подтверждение упомянутому факту. Но увы, почти все документы Коровского волисполкома (1918-1923 гг.) погибли в пожаре — на этот раз в Костромском архиве в 1982 г. Быть может, для нас оказались бы полезными «Протоколы собрания родительской организации Верхне-Пустынской школы» за 1920-22 гг., но и это дело не уцелело.

В общем, самый старый найденный мною советский документ, касающийся истории дома, — Паспорт Коровской начальной школы за 1937/38 г. — показывает здание уже таким, каким мы видим его сейчас. Этот паспорт вклеен в дело «Отчёт о работе Коровской начальной школы за 1945/46 г.», содержащее довольно много справок, подчас весьма лаконичных.  За 45/46 год также имеется документ, аналогичный предыдущему паспорту, только написанный целиком от руки, а не на бланке. Прямых сведений о том, когда здание, после постигшей его катастрофы, было приспособлено под советскую начальную школу, мы здесь не найдём, однако по косвенным можно догадываться, что это произошло примерно в 1924 г. Во-первых, из сообщения о капитальном ремонте в 1941 г. следует, что здание успело к этому времени достаточно износиться. В 45/46 г. потребовались ещё ремонтные работы: отмечена нужда к следующему учебному году перестелить полы и починить крышу на южной стороне здания. Во-вторых, в паспорте за 37/38 г. указан стаж работы в данной школе её директора, Птицыной Елены Александровны: в 38-м году он составлял 14 лет. Резонно предположить, что эта работа началась в уже приспособленном одноэтажном здании.

Птицына Е. А. (1903-1985) отдала Коровской начальной школе не менее 34 лет жизни: во всех просмотренных документах за 1938-1958 гг. её имя фигурирует в качестве директора школы. Именно её рукою все эти документы и написаны. В 1938 г. она указала о себе следующие сведения: окончила Чухломскую школу II ст., педагогическое образование получила в педклассе школы II ст. (очевидно, той же), беспартийная. Урождённая Арсеньева, Елена Александровна была дочерью священника с. Михайловское-Лесное; вышла замуж за дьячка Коровской церкви Петра Владимировича Птицына (1898-1962), после закрытия церкви работавшего на почте [14,15]. Детей у них не было. Елена Александровна оставила о себе добрую память; последние годы жизни она провела в Москве, однако прах её был доставлен в Коровье и захоронен в одной могиле с мужем.

Птицына Елена Александровна (1903-1985). В 30-50-е гг. директор Коровской начальной школы. Фото из библиотеки с. Коровье.

Поскольку у меня в руках оказались документы, к которым, с тех пор как их поместили в Костромской архив, никто до меня не обращался, я выписал оттуда некоторые сведения, непосредственно не касающиеся интересующего меня вопроса.

Помимо уже упомянутых документов, я просмотрел паспорта школы за 46/47-49/50; 50/51-54/55 (эти заполнены данными за несколько лет каждый) и за 57/58 уч. г. Поимённые списки учащихся имеются только за 45/46 г. в соответствующем «Отчёте». За остальные годы мы можем почерпнуть только количественные сведения — сколько всего детей учится в школе, кое-где с уточнением по каждому из 4-х классов или с разделением на мальчиков и девочек. Изменение общего количества учащихся по годам (по состоянию на начало учебного года) выглядит следующим образом:

Как видим, динамика эта, в общем, отрицательная, что связано с исходом населения из деревень в города, а также резким снижением рождаемости в военное время, отразившимся на показателях начиная с 50/51 г. Только к 57/58 г. число школьников несколько возросло — это уже послевоенное поколение.

В связи с этим, закономерно, что в 37/38 г. в здании было три классных помещения, а в 45/46 г. уже два; «лишнее» помещение было обращено в раздевальню. В школе, ставшей двухкомплектной, в одной из классных комнат обучались дети 1 и 3 классов, в другой — 2 и 4 классов. В 52/53-54/55 гг. детей в школе было так мало, что занятия со всеми ними проводились в одном помещении. В 57/58 уч. г. дети вновь обучались в двух классных комнатах.

В паспортах отмечены также деревни, из которых дети ходили в школу. В хронологически первом паспорте, за 37/38 г., это обширный список из 20 населённых пунктов, находящихся на расстоянии от школы не далее 3,5 км (стоит отметить, что к настоящему времени 14 из этих деревень прекратили своё существование). В последнем паспорте, за 57/58 г., список сократился до 11 населённых пунктов.

Более или менее богатую деталями картину из жизни школы можно представить лишь за 45/46 уч. г., от которого остались не только «паспортные» сведения, но и разнообразные справки. Например, на одной из бумаг перечислены дети, остро нуждающиеся в одежде и обуви, и для 9-ти из них сделана пометка «отец погиб на фронте». Список составлен для обращения в сельсовет. Нехватка одежды и обуви (в частности, пальто и валенок) была такова, что некоторые дети из-за этого не могли ходить в школу. В самой школе недоставало учебных пособий, но букварями были обеспечены все ученики. Ежедневно проводились физические зарядки, на которые — в отличие от предыдущего года — дети выходили охотно. Работали хоровой и драматический кружки. При школе имелся участок 0,65 га, засаженный овсом (0,5 га) и картошкой (0,15 га). В школьном здании было 5 голландских печей и 1 русская. Количество парт — 40.

Любопытно, что в документах 37/38 и 45/46 г. год постройки здания «не известен». Только в паспорте за 46/47-49/50 гг. появляется дата «1878» (повторенная в дальнейших документах) в качестве года постройки здания и года, с которого существует школа. Очевидно, что директору школы каким-то образом во второй половине 40-х гг. стала известна дата основания Коровского начального народного училища, которое, как мы знаем, на самом деле находилось в ус. Тимошино, и эта дата была перенесена на школу в с. Коровье. Конечно, Е. А. Птицына не могла не знать, что сельская школа была церковно-приходской, так что о причинах «подмены» можно только гадать.

В классе старой школы. Фото 1980 г. из семейного архива Е.Л. Егоровой  (с. Коровье).  На фото: П. Сандалов и В. Егоров.

Во всех паспортах (т. е. с 38 по 58 г.) в качестве ближайшего почтового отделения фигурирует «п/о Ермаково». Впоследствии эта деревня была упразднена, а её место  подверглось распашке. Почтовое отделение было переведено в Коровье. Первый дом, в котором оно находилось после перевода в село, не сохранился. В конце 60-х гг., за счёт изъятия одного из классных помещений, почта обрела своё нынешнее местонахождение — в школьном доме. Несколько лет назад, когда было разобрано крыльцо у входа в почту, я случайно обнаружил среди оставшегося после разборки хлама стеклянную вывеску с надписью «Ермаковское отделение связи». Как предмет, обладающий исторической ценностью, я передал эту вывеску в музей при библиотеке, где она с тех пор и хранится.

Вывеска почтового отделения д. Ермаково. При упразднении деревни в 60-е гг. отделение переведено в с. Коровье. Ныне предмет хранится в библиотеке с. Коровье.

Вынеся из архива гипотезу об устройстве в оставленном одноэтажном объёме советской начальной школы в середине 1920-х гг., я получил неожиданную возможность проверить её в самом Коровье. В сельской библиотеке имеется рукопись [14] с небольшой коллекцией записанных воспоминаний старожилов, к настоящему времени отсутствующих в живых (опрос вели в 1990-х библиотекарь С. А. Баушева и тогдашние школьники). Эту рукопись я видел и раньше, однако не имел к ней предметного интереса и потому ничего не запомнил. Просмотрев её заново, я с удивлением обнаружил в ней точное подтверждение гипотезы. Всего трое респондентов по времени жизни могли быть свидетелями произошедшей с домом трансформации. Одна из них, Чуркина Варвара Николаевна, 1911 г. р., передаёт уже известную нам легенду о верхнем деревянном этаже. Однако её родная деревня Гулино удалена от с. Коровье на 3,5 км, так что её детские воспоминания о селе могли быть очень эпизодическими и, при этом обстоятельстве, с возрастом легко могли видоизмениться. Между прочим, она говорит, что в селе учились лишь дети богатых родителей, а те, кто победнее, овладевали грамотой в деревнях.

Показания второй информантки (собственно, все из них — бабушки) вполне можно трактовать как достоверное сообщение о двух кирпичных этажах, поскольку, при отсутствии уточняющих сведений, это будет самое простое толкование. Речь идёт о рассказе Розановой Елизаветы Николаевны (1914-2002) из д. Скрипино. Вот что она сообщила: «Я пошла в Коровскую школу в 1922 г. Учила меня Птицына Елена Александровна. Школа была в  большом деревянном обшитом доме. Она стояла там, где сейчас стоит клуб… Помню и красное кирпичное здание, оно было двухэтажное. В верхнем этаже была школа, но я там не училась.» Церковно-приходская школа, как мы точно знаем, была в нижнем этаже, но эта ошибка в воспоминаниях легко объяснима тем, что информантка не успела побывать внутри здания, когда оно ещё было целым. Удивляет ранняя дата начала учительства в Коровье Е. А. Птицыной (как мы помним, для официального документа она вела отсчёт своего стажа с 1924 г.); но, вне всякого сомнения, имя первого учителя, а также факт нахождения своей школы в некоем деревянном здании информантка перепутать не могла. Заметим также, что Скрипино — ближайшая к селу деревня, и потому воспоминания жительницы этой деревни должны отличаться надёжностью.

Наконец, процитируем воспоминания Магазинниковой Анны Сергеевны (1916-2002), уроженки д. Водово: «В 1-ый класс я пошла в Коровскую школу в 1925 г. Тогда учили учителя Птицына Елена Александровна и Зотикова Клавдия Фёдоровна, её отец учил в Троицкой школе… Раньше в Коровье была старая школа в деревянном здании. В старой школе учились мои старшие сёстры и братья. Старая школа была обшита, в ней было много окон. Раньше в каменном здании школы в коридоре была печка, было 3 классные комнаты, парты были длинные, сидели по 4 человека.»

При сопоставлении воспоминаний Розановой Е. Н. и Магазинниковой А. С. выводы напрашиваются сами собой. Е. Н. застала 2-хэтажное здание, в котором школа помещалась до того времени, когда училась она сама. Поскольку она начала учиться в 1922 г., 2-хэтажное здание  должно было испытать катастрофу прежде осени 1922 г., что подтверждает версию о пожаре 1920 г.  А. С. школу в 2-хэтажном здании вовсе не запомнила (ей тогда было менее 4-х лет), а деревянную школу, в которой училась Е. Н., она называет «старой», ибо нахождение школы именно в этом здании было для А. С.  «началом отсчёта». Несложно заметить, что А. С. пошла в 1-ый класс непосредственно после того, как начальную школу закончила Е. Н.  Поскольку Е. Н. училась только в деревянном здании, а А. С. стала учиться уже в кирпичном (что явствует из контекста), перевод школы из «старого» деревянного здания в одноэтажное кирпичное можно точно датировать летом 1925 г.

Сам по себе факт пожара, предшествовавшего разборке части здания, был доказан в результате проведения раскопа-зондажа. Целью его было уточнение ширины дома, ибо приведённая в документе 1897 г. цифра мне показалась подозрительной. Как помнит читатель,  плановые размеры там были определены как 8х11 саженей. Поскольку длина у дома по сравнению с концом  XIX в. не поменялась, я мог измерить её и оценить погрешность значения из документа. У меня длина дома получилась 24,5 м, что на 1 м больше 11-ти саженей=23,43 м. Если допустить, что и ширина в саженях была округлена в сторону уменьшения, то это приводит к неожиданному выводу, что композиция торцевых фасадов была симметрична относительно дверного проёма, занимавшего в таком случае центральное положение. В самом деле, на восточном торце расстояние от правого края фасада до центра бывшего дверного проёма — 8,7 м. Соответственно, при допущении симметричной композиции, ширина дома должна составлять 17,4 м, что немногим больше 8 саженей (17,04 м). Хотя после установления аналогии с Введенским домом я был убеждён, что в Коровье несохранившаяся часть первого этажа имела 2 оси, проделанный расчёт заставил меня в этом усомниться. Сомнение усугублялось тем, что в Коровье дверной проём отделён от окон более широкими простенками, чем простенки между окнами, тогда как во Введенском все проёмы расставлены равномерно, — такое выделение дверного проёма в Коровье можно было трактовать как аргумент в пользу симметричной относительно двери композиции. Для установления истины и пришлось прибегнуть к зондажу.

Начал я копать с того пункта, до которого должна была бы простираться восточная торцевая стена, согласно документу 1897 г. Не нашедши здесь фундамента, я продолжил копать по направлению к дому, пока, наконец, не обнажились искомые структуры, представлявшие собою выложенную стенку толщиной в полкирпича, за которой была забутовка — беспорядочная масса кирпичных осколков на рыхлой извести. Очевидно, фундамент был устроен по следующей схеме: у вырытого фундаментного рва выкладывались  простые стенки по краям, а промежуток между ними заполнялся кирпичным ломом, проливавшимся затем раствором. Над уровнем земной поверхности шла уже целиком кирпичная кладка. Выяснять общее устройство фундамента (ширину, глубину и пр.) я не стал;  в соответствии с поставленной целью, мне достаточно было того, что я получил чёткое указание относительно границы, до которой распространялась торцевая стена. От середины бывшего дверного проёма внешний край фундамента находится на расстоянии 7 м, что существенно меньше 8,7 м, необходимых для симметрии. Таким образом, несохранившийся объём был всё-таки 2-хосевым. А ширина дома в саженях была округлена в сторону увеличения (7+8,7=15,7 м=7,37 саж<8 саж). В результате разницы между истинным и округлённым значениями у меня и получилась траншея почти 2 метра длиной, для которой оказалось возможным провести наблюдения над залеганием слоёв.

Глубину траншеи я довёл до 75 см. В этой толще чередуются, снизу вверх: 1) однородная (без включений) глина, вверху более светлая; 2) слой, насыщенный угольками, определяющими цвет слоя; в этом слое встречаются фрагменты керамики, фарфора, металлических банок, костей мелкого скота; 3) слой с многочисленными включениями битого кирпича, извести; 4) слой песка (с камнями), покрытый дерниной. На расстоянии примерно 70 см от фундамента, параллельно ему, прослежена канава (её профиль присутствует на обеих стенках траншеи), заглубляющаяся в слой глины и заполненная тёмным грунтом, без чёткой границы переходящим выше в слой с угольками. Находки (керамика и пр.) концентрируются или в самой канаве, или рядом с ней. По-видимому, она была вырыта для стока осадков, падающих со свеса кровли, но со временем в ней стал аккумулироваться бытовой мусор. Слой с угольками — не что иное, как свидетельство о пожаре. Связь пожара с домом доказывается тем, что на расстоянии 150-160 см от фундамента (т. е. насколько позволяет проследить моя траншея) концентрация угольков значительно уменьшается. Очевидно, угольки остались от сгоревшего свеса кровли. Непосредственно над слоем пожарища — слой с битым кирпичом, отложившийся в результате разборки дома. Верхний же горизонт был специально насыпан для благоустройства территории.

Старая школа с. Коровье, восточный фасад. Место раскопа-зондажа (обозначен стрелкой), позволившего выяснить точную ширину оригинального здания. Выделен контур двери, превращённой в окно. Октябрь 2016 г.
Край фундамента церковного дома с. Коровье, найденный зондажом. Октябрь 2016 г.

Если сама хронология событий реконструируется достаточно надёжно (пожар в 1920 г., затем разборка более половины дома, приспособление оставленной части под школу, открытие школы в 1925 г.), то о мотивах, из-за которых дом подвергся разборке, можно только догадываться. Как я уже отмечал, самой кирпичной коробке дома пожар ущерба нанести не мог. Он уничтожил только кровлю и все деревянные перекрытия. (Любопытно, что на фасадах школьного дома следов пожара я не нашёл. Едва заметны лишь потемнения на обращённых книзу поверхностях карнизных выступов над окнами помещения, занимаемого сейчас отделением почты.) Логика последовавших за пожаром действий мне видится следующим образом. Коровье в рассматриваемое время было, в общем-то, небольшим селом. По сведениям за 1872 г., в нём было 18 дворов, за 1907 г. — 12, за 1928 г. — опять 18. Несмотря на то, что волость именовалась Коровской, волостное правление и затем волостной исполком находились не в с. Коровье, а в д. Тимошино. Сельсовет в Коровье появился позднее, в конце 20-х гг. (и то первые сельсоветы были учреждены как более мелкие административные единицы, чем  волости). Таким образом, в начале 20-х гг. никаких административных органов в Коровье не было, хозяйство ещё было единоличным. В таких условиях большое двухэтажное кирпичное здание было просто-напросто бесполезным. Мы видели, что и дореволюционные хозяева дома частично использовали лишь первый этаж, а в верхнем даже не приступали  к отделке. Поэтому восстановление дома в прежнем виде для новых хозяев было лишено смысла — это были бы очень дорогие затраты без оправданной мотивации. Надо ведь учесть, что дом имел значительные плановые размеры (примерно 15,5х24,5 м), и возведение кровли над коробкой с такими размерами, да ещё на высоте 9 метров,  должно было быть технически сложным мероприятием. Суровое время военного коммунизма никак к этому не располагало. Поэтому в частичной разборке причтового дома следует видеть не акт, родственный позднее практиковавшемуся разрушению церковных зданий, а простой экономический расчёт. Не лишился бы дом крыши — несомненно, он дожил бы до 60-х гг., когда Коровье было укрупнено как центральная усадьба колхоза, и пригодился бы в связи с этим. Но в 20-е гг. власть не видела для дома никакого другого использования, кроме того, которое было подсказано дореволюционной практикой, — для помещения школы. В соответствии с этим видением и были предприняты «восстановительные» работы по наименее затратному сценарию. Было решено сохранить ровно тот объём, который являлся необходимым для функционирования школы. В результате дом не только понизился, но и стал ýже, что значительно удешевило возведение кровли. Не исключено даже, что именно за счёт реализации получившегося от разборки кирпича были выручены средства на обустройство школы. Во всяком случае, кирпич должен был куда-то увозиться, ибо для местных потребностей (для кладки и ремонта печей) его было явно очень много. (Примечание. Кровля 20-х гг. была заменена на существующую ныне примерно в 1963 г. Устройство новых стропил в указанное время видел В.А. Артемьев (г. Чухлома), родившийся и живший до середины 1980-х гг. в деревне Репехтино (3 км от с. Коровье).)

Старая школа с. Коровье. Кровля (60-е гг.), внутренний вид. Июль 2016 г.

Я нахожу такую судьбу коровского причтового дома закономерной, потому что он был возведён вне связи с местными нуждами. Здесь мы подходим к вопросу о самой природе подобных сооружений. Наверно, читатель  обратил внимание на такое замечание в записке И. Сперанского епископу Виссариону: «Опыт показывает, что члены сельских причтов неохотно помещаются в больших каменных домах, построенных для нескольких семейств». Из этого следует, что эти дома строились не по настоянию самих священников и диаконов, а в качестве «навязанной услуги» для них, оказавшейся неоценённой. Фиксируемая ситуация  мне кажется парадоксальной. Дело в том, что по существовавшим регламентам всё приходское строительство велось по инициативе снизу, а епархиальное начальство лишь санкционировало его. В случаях же с каменными домами такую инициативу заподозрить сложно, ибо строившиеся за большие деньги (для Коровья мы даже имеем оценку стоимости) домá потом нередко пребывали в небрежении. Если для читателя недостаточно приведённых примеров, то вот ещё один — причтовый дом с. Введенского.

Я уже упоминал, что в литературе это сооружение фигурирует под неверными названием и датировкой. Точные же сведения о нём я почерпнул из клировой ведомости церкви с. Введенского за 1917 г. Эта ведомость была в том же деле, что и ведомость Коровской церкви, поэтому я не преминул посмотреть данные о введенском доме.  В графе «дома для священно- и церковнослужителей на церковной усадебной земле» в ведомости значится: «каменный 2-хэтажный дом, построен тщанием прихожан в 1867 г.». А в графе «состояние домов» о нём написано вот что: «Каменный дом крепок. После пожара 7 января 1888 г. находился в запущенном виде без всякого ремонта. По указу КДК за №19370 от 1 марта 1914 г. приступлено к ремонту церковного дома, но ремонт дома не окончен вследствие недостатка и сильной дороговизны рабочих рук. В 191..<нрб.> году отделана квартира для второго священника. В верхнем этаже церковного дома помещается двухклассное Министерства народного просвещения училище». Об использовании дома в течение первых 20-ти лет его существования здесь сведений нет, однако после частично повредившего дом пожара он 26 лет(!) пребывает в небрежении, что вряд ли свидетельствует о большой нужде в здании. Даже после начавшегося ремонта никаких планов на дом у причта не возникло (кроме размещения квартиры для 2-го священника), иначе целый этаж  не был бы отдан министерскому училищу. В конце XIX в. консистория саботировала размещение в причтовом доме с. Коровье церковной школы, но перед революцией допустила в дом с. Введенского министерскую школу. Видимо, за истекшее время пустование церковных домов и консистории стало казаться абсурдным.

Формула «построен тщанием прихожан», возможно, является лишь канцелярским штампом. Она применена и к коровскому дому, однако сразу же разоблачается сетованием на то, что дом из-за «малозаботливости бывшего старосты и прихожан остаётся в недостроенном виде». Если «тщание» и имело место быть, то не иначе как выполнение предписания епархиального начальства. Такая ситуация (я имею в виду приходское строительство по инициативе сверху) в литературе нигде не описана, однако собранные мною факты достаточно красноречивы. Реконструируемая на их основе картина выглядит следующим образом. Почему-то высокое церковное начальство решило, что для сельского приходского духовенства будет лучше, если все члены одного причта, с их семействами, будут жить в одном каменном доме, и стало давать «директивные рекомендации» строить по сёлам такие «духовные общежития». Но духовенство этой заботы начальства не оценило, по-прежнему предпочитая индивидуальные деревянные избы, а поместительные, но неудобные каменные дома использовало для жилья лишь эпизодически. После 1884 г. в них часто размещались одноклассные ЦПШ, для которых требовалась лишь одна большая комната. Из-за этих школ, кстати, в «Памятниках архитектуры Костромской области» [1] произошла путаница. Так, в качестве церковно-школьных зданий здесь фигурируют двухэтажные кирпичные дома в сс. Жуково и Понизье, хотя на самом деле это те же причтовые дома, в которых школы только помещались.

Поскольку кирпичные церковные дома появились лишь в некоторых сёлах, можно полагать, что была определённая логика в выборе мест для их строительства. Для Чухломского уезда, где причтовых домов (т. е. именно рассчитанных на весь причт), насколько я могу судить, возникло всего 3, эта логика ясна: их строили в сёлах с наибольшим количеством прихожан. Самым ранний из них — дом у Покровской церкви с. Ножкина, датирующийся примерно серединой XIX в. Он был 2-хэтажным [21], но я не знаю, был ли он полностью каменным или только полукаменным. По сведениям за 1863 г., в приходе Ножкинской церкви числилось 2 тысячи человек, хотя многих из них больше привлекал расположенный рядом Авраамиев монастырь, из-за чего в конце XIX — начале XX в. доход причта был «незначителен и скуден». Лишь ещё четыре села в уезде имели приходы около 2 тыс. человек или более. Именно среди них мы видим такие пункты, в которых в 3-й четверти XIX в. были построены монументальные кирпичные дома — сначала в с. Введенском (самый большой в уезде приход — свыше 2300 человек), потом в с. Коровье (чуть менее 2 тыс. человек). Оба эти села относились к одному благочинному округу и располагались недалеко друг от друга в самой глубине уезда. Возможно, Коровье было «отмечено» каменным домом в силу также того, что это старинный религиозный центр.

В Солигаличском же уезде, для которого мы имеем 5 примеров более или менее сохранившихся домов, явной зависимости как самого их наличия, так и их размеров от численности прихода увидеть нельзя. Так, в селе Жилино с приходом 1700 чел. был построен столь же монументальный дом, как во Введенском, а в селе Верховье с приходом 2600 чел. двухэтажный дом значительно меньше. Отметим, что оба этих пункта известны ещё с XV в., причём селу Жилину, стоявшему на старинном тракте из Москвы в Тотьму, предшествовал город Жилин; таким образом, историческое значение этих пунктов, которое, возможно, бралось в расчёт, неоспоримо. С другой же стороны, в с. Жуково (ныне Чухломский р-н) с приходом всего 500 человек был возведён в 1877 г.[21] дом, сопоставимый по размерам с домом с. Верховья, при этом в Жукове по штату положено 2 клирика, а в Верховье — 4. Дом в с. Раменье с приходом 750 чел. имел 3 (!) этажа, и по общей площади своих помещений едва ли не превосходил самый крупный двухэтажный вариант в Жилине. По-видимому, в таких случаях мы имеем дело с влиянием богатых жертвователей, знавших о практике возведения каменных причтовых домов в других сёлах и захотевших своих клириков обеспечить «достойным», по их мнению, жильём.

Преобладающим всё же, как мне кажется, был импульс со стороны церковного начальства. В пользу этого можно трактовать выявленный нами факт применения типового проекта. По этому проекту были построены самые крупные (исключая Раменье) причтовые дома — во Введенском, Жилине и Коровье. К данному кругу построек примыкает дом в с. Понизье (ранее Солигаличский уезд, ныне Чухломский р-н), представляющий собою сокращённый вариант того же проекта: главный фасад был уменьшен с каждой стороны на один проём, но торцевые остались с 6-ю осями. Внутренняя планировка понизовского дома принципиально та же, любопытно только, что поперечных капитальных перегородок здесь стало больше. Среди других сооружений подобного рода перечисленные дома выделяются не только размером, но и относительной развитостью фасадного декора. Однако и эти образцы, не говоря уже о  всех остальных, характеризуются простотой и сдержанностью оформления, что, очевидно, диктовалось соображениями экономии.

Применение одного и того же архитектурного проекта во Введенском, Жилине и Коровье каждый раз сопровождалось индивидуальным вариантом сочетания возводившихся зданий с существовавшей застройкой, опорным элементом которой был  приходской храм. Вариативность эта, очевидно, связана с местной топографией: особенностями положения храма в ландшафте, размещением кладбища, — и с соображениями эстетического порядка. Так, при ц. Введения одноимённого села кладбища не было (если не считать нескольких погребений за алтарём), и причтовый дом был размещён сбоку, параллельно ей, при этом главный фасад дома обращён к церкви. В Жилине дом тоже близко соседствует с церковью, но из-за конфигурации кладбища это соседство реализовано по-иному: дом возведён к востоку от храма перпендикулярно его оси, и главный фасад дома ориентирован на алтарь. В Коровье, напротив, кладбище позволяло поставить дом только к западу от храма. При этом, если бы дом был приближен к храму, он нарушил бы собою перспективу со стороны села, и ввиду такого обстоятельства было принято безусловно верное решение удалить дом, с тем чтобы оставленное расстояние способствовало хорошей обозреваемости церкви. Возможно также, что некогда в прошлом имело место решение специально не застраивать пространство перед церковью — для того чтобы обезопасить её от пожаров, вспыхивавших в селе; так что дом был «автоматически» отнесён за принятую ограничительную черту. Будучи поставленным на улице поодаль от храма, дом  получил подобающую для уличного размещения ориентацию, и в результате его главный фасад обращён не на церковь, а на улицу, ведущую к ней.

Схемы взаимного расположения храмов и причтовых домов в сс. Жилино (по [2]), Введенское (по [1], с уточнениями) и Коровье.

В заключение мне хочется остановиться на сравнении домов во Введенском и Коровье,  поскольку только над этими образцами я и проводил натурные наблюдения. Выше для нас был наиболее важным аспект их замечательного сходства: по сути, они представляют собою воплощения исходного проекта (Введенское) и его вариации (Коровье). Теперь настал черёд обсуждения их отличий. Хотя речь у нас идёт отнюдь не о шедеврах, мы можем заметить, что с эстетической точки зрения эти произведения не равнозначны. Образ введенского дома характеризуется сухостью и маловыразительностью внешнего оформления. Такой эффект обусловлен,  прежде всего, скучной ритмичностью торцевых фасадов, на которых все проёмы расставлены равномерно. Соотношение расстояний между наличниками окон на главном фасаде и на торцевых подобрано такое (122см/100см=1,22), что при диагональных ракурсах вообще все окна кажутся расставленными равномерно. Кроме того, неудачными мне кажутся полные рамочные наличники с большим выносом. Поскольку во Введенском сохранился и верхний этаж, мы видим, что этот вынос является чрезмерным, ибо наличники верхнего этажа выдаются над плоскостью фасада меньше, и логика акцентировки выносом нижних наличников совершенно не понятна. В Коровье же, во-первых, композиция торцевых фасадов оживлена выделением двери более широкими простенками, чем простенки между окнами. На западном («почтовом») торце уцелели простенки с двух сторон от двери, они равны и составляют 135 см, тогда как междуоконное расстояние на этом фасаде равняется 90 см. (Любопытно, что на восточном фасаде простенок между бывшей дверью и окном — 140 см, тогда как окна отделены друг от друга расстоянием 85 см) Между прочим, такое выделение двери на первом этаже ставит вопрос, как была решена композиция 2-го этажа — возможно, проём над дверью чем-то отличался от остальных окон 2-го этажа. Во-вторых, в Коровье окна на главном фасаде расставлены более широко, чем во Введенском, — на 135 см друг от друга, в то время как междуоконные простенки на торце, из-за выделения двери, стали уже. В результате разница в ширине простенков на главном и торцевом фасадах в Коровье стала более резкой (135/90=1,5), что создаёт хорошо ощутимое ритмическое различие между фасадами при диагональных ракурсах. В-третьих, от полного рамочного наличника прототипа в Коровье были оставлены только лучковая перемычка над окном и прямоугольная рамка под окном, которые и выступают значительно слабее, чем наличник во Введенском. Вследствие этого боковые отделения фасадов воспринимаются как гладкие стенные поверхности, прорезаемые окнами, в то время как во Введенском стенная гладь перебивается вертикальными линиями наличников и потому лишена гармоничного эффекта цельности, достигнутого в Коровье. Вот на таких примерах можно наглядно объяснять роль нюансов в архитектуре.

Старая школа с. Коровье. Перемычки над окнами (главный фасад, восточная треть). Сентябрь 2016 г.

Дополнительную живописность коровскому дому придаёт расположение на участке с перепадом высот: высота понижается по направлению к церкви. Из-за этого цоколь на западном («почтовом») торце лишь немного поднимается над землёй, и для входа в почту оказалось достаточно просто невысокого мостика. Общее впечатление от этого фасада — ощущение уюта, соразмерности с человеком (конечно, я сейчас описываю современный «обрубок», а не гипотетическое оригинальное здание). От восточного же фасада, отличающегося от «почтового» лишь большей высотой цоколя, веет какой-то монументальностью. Это — наглядное пособие о роли пропорций в архитектуре. Введенский же дом построен на более ровном участке.

Существенное участие в облике рассматриваемых зданий имеет кирпичная кладка как таковая — её рисунок, фактура, цветовые сочетания. В связи с целенаправленным желанием использовать эстетический эффект кладки, она не была оштукатурена. Возможно, впрочем, что отказ от оштукатуривания диктовался соображениями экономии. Дом в Жилине был всё-таки побелен, — это говорит о том, что отсутствие «косметики» не было чертой, обязательно предусмотренной проектом. Так или иначе, по характеристикам кладки введенский и коровский дома, датирующиеся третьей четвертью XIX в., весьма далеки от произведений т. н. кирпичного стиля конца XIX-начала XX в., которые тоже не были оштукатурены, но у которых артистизм кладки был доведён до высокого совершенства, став стилеобразующим признаком. Примеры таких сооружений имеются и в Чухломе: это дом Климовых (ныне краеведческий музей), дом Паршина (ныне музыкальная школа), старая школа на ул. Октября (все — предреволюционного времени); хорошо известен также комплекс построек Чижовского училища в Анфимове (1890-е гг.). Кладка же причтовых домов мало отличается от неспецифической кладки, однако и в таком виде она является в высокой степени декоративной.

Такая декоративность получалась сама собою. Во-первых, кирпичи из-за примитивной ручной формовки получались умеренно неправильной формы — с неровностями рёбер, шероховатостью граней; в составе кирпича множество крупных песчинок. Кладка из таких элементов смотрится намного «живее», чем стена из скучных современных кирпичей с их абсолютно гладкими плоскостями, прямыми рёбрами, однородной консистенцией (в современном дизайне даже появилась мода на искусственно состаренную кладку). Во-вторых, в связи с тем же примитивным производством, его зависимостью от местного сырья, кирпичи отличались разнообразием цветовых оттенков, так что кладка из них получалась пёстрой. В-третьих, применённый способ перевязки кирпичей в кладке, по сравнению с другими способами, визуально наиболее гармоничен. Это т. н. верстовая кладка (она же «старорусская», «готическая»), при которой на фасаде в каждом горизонтальном ряду чередуются тычки и ложки (тычок — короткая торцевая сторона кирпича, ложок — длинная узкая сторона кирпича). В России эта техника перевязки была основной с XV в. до третьей четверти XIX в.  Среди перечисленных выше чухломских зданий начала XX в. можно встретить иной способ кладки, получивший распространение в последней четверти XIX в., — цепную перевязку (дом Климовых, старая школа), при которой чередуются ряды тычков и ложков; хотя в доме Гагариных 1913 г. ещё использована «старая добрая» верстовая перевязка. В-четвёртых, цветовое сочетание красного кирпича с белой известью швов также оставляет приятное впечатление (гораздо более приятное, чем кирпича с цементом).

Обработка известковых швов в кладке причтовых домов Введенского и Коровья в какой-  то степени носит черты специализации «для открытого показа», но в целом довольно груба — ровно настолько, чтобы соответствовать «неправильностям» самих кирпичей. Швы с умеренной тщательностью сглаживались, причём поверхность шва несколько заглублялась (в Коровье, как правило, под наружную плоскость вышележащего ряда кирпичей – способом «прямой односторонней подрезки»); помимо этого, во Введенском на значительных поверхностях фасадов применена т. н. «прорезка», когда строители посередине шва прочерчивали хорошо выраженную борозду. В Коровье «прорезку»  можно встретить лишь на отдельных фрагментах кладки. Как написано в интернете, этот способ довольно часто применялся в северных губерниях во второй половине XIX в. По манере обработки швов наши сельские памятники кардинально отличаются от построек кирпичного стиля, для которых характерна т. н. расшивка, когда специальным инструментом швам придавалась определённая выпуклая  форма.

Любопытной технологической чертой, свойственной обоим памятникам, является наличие многочисленных ничем не замаскированных следов от пальцев строительных лесов.  Чтобы читателю было понятно, о чём речь, приведу цитату из книги «Гражданская архитектура», составленную М. Романовичем (СПб., 1903): «При строениях более значительной высоты (чем 4 аршина — С. К.) устраиваются… так называемые коренные леса. Леса эти состоят из стоек, длиною соразмерных вышине здания (с прибавлением конца, врываемого в землю). Стойки размещаются одна от другой на 2 сажени, а от стены строения, сообразно его вышине, от 4,5 до 7 аршин… К стойкам приставляются (прикрепляются — С. К.) короткие вертикальные брёвна, называемые ушаками… На ушаки, по верхним концам их, кладутся продольные параллельные стене брёвна, или сляги, на сляги кладут одним концом пальцы, которых другой конец входит в углубления, оставляемые в стенах на глубину ½ кирпича… На пальцы употребляются брёвна, или при узких лесах — накатник (брёвна небольшого диаметра — С. К.). Сверх пальцев делается настил из 2,5-дюймовых получистых досок.» Эта цитата почти буквально повторяет текст одноимённой книги А. Красовского [25], впервые выпущенной в 1851 г., отражая, таким образом, практику, принятую в XIX в. После того, как леса убирались, в стене оставались те самые углубления, в которых находились концы пальцев. Если здание потом планировалось покрыть штукатуркой, то эти углубления заполнялись фрагментами кирпичей на растворе, и слой штукатурки затем их благополучно маскировал. Такую практику можно заметить, скажем, на трапезной Коровской церкви, на фасадах которой из-за длительного отсутствия кровли осыпалась штукатурка. Однако для зданий, у которых кладка должна быть открытой, согласитесь, подобные следы совершенно не желательны. И если они всё же фиксируются, то это говорит или об экономии, или о нарочном пренебрежении к наилучшему результату. Ибо, как пишет А. Красовский, «если хотят возвести строение чисто, чтобы на нём не оставалось гнёзд от оконечностей пальцев…, то леса делаются с двумя рядами стоек; один ряд ставится возле самой стены, а другой — на расстоянии, равном ширине лесов.»

Схема устройства лесов из книги [24]. Цифрами обозначены: 1 — стена возводимого здания; 2 — стойки; 3 — сляги (видны в разрезе), 4 — пальцы, 5 — подпорка.  Справа — отпечаток пальца лесов на фасаде церковного дома с. Введенское.
Следы от пальцев лесов на фасадах коровского и введенского домов представляют собой углубления, внутри которых на подтёках раствора ясно читается профиль тонких брёвен, стёсанных внизу. В Коровье некоторая часть углублений была всё-таки обработана вложением фрагментов кирпичей и затиркой раствором, но прочая часть осталась зиять на фасаде — так или иначе, все эти следы хорошо заметны. Они расположены горизонтальными рядами в 2-3 уровня. Больше всего углублений у обоих памятников в том ряду, который проходит во Введенском на уровне пят перемычек окон 1-го этажа, а в Коровье — 3-мя рядами кирпичей ниже пят перемычек окон. Высота этого ряда над уровнем земли в Коровье изменяется от 2,6 м до 3,2 м (в связи с расположением здания на склоне рельефа), а во Введенском составляет в среднем 2,8 м. Несложно заметить, что этот показатель соответствует рекомендации в книге Красовского: «Первый ярус лесов должен отстоять от поверхности земли на 4 аршина (2,84 м — С. К.)». Расстановку следов от пальцев в этом ряду  можно также связать с рекомендацией книги: «Взаимное расстояние пальцев должно быть таково, чтобы настланные на них доски не гнулись, расстояние это при 2,5-дюймовых досках равно 2,5 аршинам (1,78 м — С. К.)». На первый взгляд, в наших домах следы от пальцев расставлены чересчур щедро: по одному с каждой стороны каждого проёма (с некоторыми исключениями), т. е. на простенки приходится по 2 углубления. Связано это с необходимостью устроить первый настил именно на уровне проёмов. При таком условии альтернативой реализованному варианту было бы соотношение один простенок — один палец, и тогда расстояние между пальцами было бы около 2 м на торцевом фасаде и около 2,5 м на главном, что больше рекомендованного книгой расстояния. Возможно также, что строители имели в распоряжении существенно более тонкие доски, чем 2,5-дюймовые.

В Коровье, с его одним не полностью сохранившимся этажом, этот ряд на истинных фасадах практически и единственный; ещё одно углубление находится у северо-западного угла дома на уровне человеческого роста: по-видимому, оно было связано с конструкцией, имевшей вспомогательное значение (например, для опоры лестницы). Во Введенском же на уровне с такой низкой высотой имеется несколько углублений: 3 на главном (вероятно, тоже для вспомогательных структур) и 5 на тыльном (здесь, скорее всего, был устроен дополнительный ярус лесов). Верхний этаж Введенского дома «запятнан» следами от пальцев значительно экономнее (кроме тыльного фасада). По-видимому, это объясняется тем, что ближние к фасаду концы пальцев 2-го яруса лесов по большей части опирались на самостоятельные стойки (я полагаю, установленные на пальцы 1-го яруса), и лишь некоторая часть для устойчивости яруса была заведена в кладку. Так что сверх необходимой меры, при принятой каменщиками системе установки лесов, фасады они всё же старались не уродовать.

Тыльная сторона коровского дома (т. е. бывшая внутренняя перегородка), в отличие от истинных фасадов, испещрена 2-мя рядами пальцевых следов. Верхний из этих рядов по уровню в точности соответствует истинно-фасадному, а другой находится всего на 8 рядов кирпичей ниже. Поскольку кладка этой стены всё равно должна была быть скрытой за штукатуркой, каменщики устраивали здесь свои леса так, как им было удобнее, без оглядки на красоту получавшейся поверхности.

Несмотря на большое сходство применённых технологий, можно зафиксировать и некоторые нюансы, свидетельствующие, вероятно, о работе разных строительных артелей в Коровье и Введенском. Например, уже упоминалось характерное для Введенского использование «прорезки» при обработке швов. Вообще, кладка введенского дома на  субъективном уровне ощутимо отличается от таковой коровского дома, но формализовать это различие довольно затруднительно. Не вдаваясь в такие детали, можно отметить ещё два любопытных сюжета. Во-первых, во Введенском не весь дом, как в Коровье, выложен в верстовой системе перевязки кирпичей. Нижняя часть введенского здания, до уровня 3-го ряда  кирпичей над подоконниками, набрана иным способом — цепной перевязкой (напомним: это когда последовательно чередуются ряды тычков и ряды ложков). Вероятно, этот способ часто применялся артелью, работавшей во Введенском, и она начала возводить дом в привычной технике, но потом «спохватилась» и перешла на ту систему, которая предписана проектом. Во-вторых, между знаками, присутствующими на кирпичах обоих сооружений, имеется явственное различие.

Наиболее массовыми среди знаков на кирпичах в Коровье и единственным типом знаков во Введенском являются т. н. счётные метки, которые вообще часто встречаются на зданиях XVIII-XIX вв., хотя известны и более ранние примеры (XVI-XVII вв.). При первом приближении счётные знаки выглядят как чёрточки и (или) вдавленные точки на кирпичах, причём число точек варьирует, обычно не превышая 10-ти. Знаки эти были нанесены ещё до обжига кирпича и представляют собою способ учёта изготовленной партии сырца. Из единственной имеющейся на данный момент публикации, специально посвящённой этому вопросу [26], можно почерпнуть следующее. «Потребность счёта изготовленной продукции естественна при любом производстве. Наиболее трудоёмкой стадией в процессе выделки кирпича является формовка сырца. Контроль за качеством формовки и учёт количества сделанного кирпича вёлся вскоре после формовки, когда сырец ставился для просушки «на тычок», «на-попа», то есть не плашмя, не на боковое ребро, а на торец, вертикально… И только на тычках ставились клейма и счётные метки. Тому, кто считал кирпичи, необходимо было время от времени делать остановки для фиксации уже сосчитанного числа штук сырца. Чтобы не ошибиться и не считать отдельные кирпичи дважды, на последнем, например, сотом сырце, делалась засечка-рез и ставилась точка, на двухсотом — рез и две точки и так далее (это лишь один из возможных вариантов — С. К.). Одновременно на палочке-бирке, заостренным концом которой делались засечки и ставились точки, наносилась очередная зарубка. По внешнему виду счётные метки можно подразделить на чёрточки-резы (для краткости далее будем называть их резами), метки, состоящие только из точек, и метки, сочетающие в себе резы и точки. Расчёты показывают, что резы служат какими-то вспомогательными метками, а непосредственно связанными с обозначениями чисел оказываются только метки, содержащие точки. Счётные метки на кирпичах служат образцом… архаической, народной системы записи чисел. Эта система не была строго регламентирована. Можно проследить индивидуальные предпочтения отдельных счётчиков: одни ограничивались только точками, другие сочетали точки и резы… О том, что счёт кирпича велся сотнями или тысячами штук (а не какими-либо другими мерами), говорят многочисленные письменные источники.»

Расчёты, проделанные автором цитируемой статьи, строились по следующей схеме. Метка на тычке при укладке содержащего её кирпича в фасадный слой стены могла с равной вероятностью оказаться как на наружной поверхности, так и внутри стены. Поэтому, если посчитать на достаточно большом участке фасада, сколько всего на нём встречается тычков с метками и сколько без меток, то найденное таким образом соотношение меченых к немеченым кирпичам будет занижено в два раза по сравнению с истинным. С учётом этой корректировки, можно оценить, в какой пропорции к немеченым кирпичам находятся как кирпичи с любыми метками вообще, так и кирпичи с метками разных типов (с резами и с точками). Для подобных расчётов нужно иметь достаточно большую выборку, чтобы минимизировать статистическую погрешность. Из приводимых автором статьи примеров хронологически наиболее нам близкий — Тихвинская церковь в Коломне (1858-1861 гг.). Всего на обследованных поверхностях её фасадов было учтено 4570 тычков. Среди этого количества встретилось 117 меток, в т. ч. 23 метки с точками (включая комбинацию точек и реза), и 94 метки только в виде реза. Выполненные на основе данной выборки расчёты привели к таким выводам: тем или иным способом помечен каждый двадцатый кирпич, а каждый сотый кирпич имеет метку, содержащую то или иное количество точек. Отсюда ясно, что количество точек обозначает число сотен. А резы служили вспомогательными метками, позволявшими не сбиться со счёта. То, что в данном примере вспомогательными знаками метился именно каждый двадцатый кирпич, исследователь объясняет следующим образом: «Если предположить, что счёт сырцов велся не поштучно, а парами (что очень вероятно, так как сырцы в сушильном сарае, скорее всего, устанавливались в виде двойного ряда «в ёлочку», с проходом между рядами для удобства переворачивания сырцов с целью ускорения просушки), то каждая десятая пара отмечалась резом, а пятидесятая получала метку с точками.»

Ещё до знакомства с цитированной статьёй я провел учёт разных знаков на всех фасадах  коровского дома. Метки в виде реза, диагонально пересекающего тычок, встречаются довольно часто: таковых я насчитал 54. Меток же, содержащих то или иное количество точек (от 1 до 8) оказалось 13, причём большинство из них (11) сочетаются с резом. Очевидно, что сначала наносился рез, а потом точки, потому что точки в своём расположении, как правило, зависимы от реза (следуют вдоль него). Пропорция меток с точками к меткам в виде только реза, таким образом, получается 13/54=0,24, т. е. те же один к четырём, что и в предыдущем примере. Для меня посчитать все тычки на фасадах было бы непосильным подвигом, но, учитывая, что пропорция одних меток к другим совпала с таковой в приведённом примере, вряд ли приходится сомневаться, что не отличались и частотные показатели этих меток в массе всех кирпичей.

Образцы счётных меток на кирпичах причтовых домов в сс. Коровье и Введенское.

Во Введенском метки я не считал, а ограничился лишь констатацией их качественного отличия от коровских. Общая система, правда, идентична с коровской: среди меток встречаются как метки в виде реза (наиболее распространённые), так и метки в виде различного количества точек (тоже от 1 до 8).  Но метки в виде точек во Введенском в принципе не сочетаются с резом. Потому и способ их нанесения был иной: как правило, метки образуют один или два горизонтальных ряда, а диагональное или иное расположение  встречается редко. Таким образом, различие в применяемых способах мечения сопоставимо с различием в почерке между разными людьми.

Помимо счётных меток на тычках, в Коровье имеются и знаки на ложкáх. Три знака в виде «ёлочки» я нашёл на тыльной стороне здания. Поскольку изначально это интерьерная стена, которая предназначалась для оштукатуривания, знаки-«ёлочки» должны были быть скрыты. Можно предполагать, что они тоже являлись счётными — например, они могли обозначать тысячу. Кроме этого, на главном фасаде имеются 2 знака, обладающих самостоятельным смыслом. В восточную угловую лопатку главного фасада встроен кирпич с переданным точками изображением 8-миконечного креста. Крест установлен на небольшой горке, а по сторонам от его основания намечены (так же, точками) символы страстей. Сейчас я сам удивляюсь, что очень долго не мог этот знак распознать, т. к. крест повернут на 90º относительно осмысленного положения. Лишь свежий взгляд опытного человека внёс ясность в вопрос о природе знака. Ещё один интересный знак расположен над восточным окном ризалита. Композиционно он напоминает первый, только вместо креста из горки вырастает то ли дерево, то ли большой пальмовый лист, по обеим сторонам которого помещены два маленьких четырёхконечных креста. Рисунок выполнен линиями, дополненными точками на концах веточек пальмового листа и крестиков. Очевидно, сначала знак представлял собою «ёлочку», которая вскоре кем-то из мастеров была превращена в описанный знак. Ничего подобного этим знакам во Введенском не обнаружено.

Знаки на ложкáх кирпичей причтового дома с. Коровье. Прорись с фото

Сравнение между двумя памятниками может быть распространено и на перспективы их дальнейшего существования. Если церковный дом во Введенском сейчас находится в надёжных руках, в нём живёт большая дружная семья, то будущее коровского дома весьма туманно. В 1990 г. по соседству с ним было выстроено новое здание, с переводом в которое школа была повышена в статусе до неполной средней. Какое-то время школа функционировала на два здания; в старом здании бывший учебный класс был переоборудован под кабинет труда, где были установлены различные станки, а в другом помещении оставалась школьная столовая. В 90-е гг. в силу известных причин положительная динамика сменилась на депрессивную, вследствие чего школа вернулась к состоянию начальной, а в 2011 г. была и вовсе упразднена. В кабинете труда в старой школе произошёл небольшой пожар, а станки после продолжительного простаивания были вывезены. Внутренняя обстановка старой школы сейчас производит впечатление разрухи и бесхозяйственности. О здании заботиться практически некому. Возможности почты, занимающей лишь треть дома, весьма ограничены. В нынешнем году мне удалось залатать наиболее существенные прорехи в крыше над школой, однако надолго ли этого хватит?

Хочется надеяться, что мне не придётся стать свидетелем уже не поддающегося ремонту упадка интересного памятника старины.

Выражаю признательность за содействие Е. Л. Балашовой (Чухлома), Т. Ю. Павловой (Кострома) и О. М. Зиновьевой (Москва), а за консультации — А. В. Алексееву (Москва).

Коровье, Москва, октябрь 2016 г.

Сокращения

ЦПШ — Церковно-приходская школа
КЕУС, ЕУС — Костромской епархиальный училищный совет
КДК — Костромская духовная консистория

Литература и источники

  1. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск VI. Чухлома, Чухломский район. — Кострома, 2004.
  2. Памятники архитектуры Костромской области. Каталог. Выпуск IV. Солигалич, Солигаличский район. — Кострома, 2002.
  3. Доклад по начальному народному образованию Костромской губернии. — Кострома, 1900.
  4. Начальная школа и условия народного образования в Костромской губернии. Вып. I: Захаров А. Доступность школы и грамотность населения в Костромской губернии. — Кострома, 1913.
  5. Очерк развития народной школы в Костромской губернии. — Кострома, 1913.
  6. Опыт основного периодического школьно-статистического обследования начальных школ Костромской губернии. Ч.1. Земские школы. — Кострома, 1913.
  7. Народное образование в Кологривском уезде, Костромской губернии, 1865-1909 гг. Историко-статистический справочник. — Кологрив, 1910.
  8. Ведомость Костромского Епархиального Училищного Совета о церковных школах Костромской епархии за 1911 гражданский год. — Кострома, 1912.
  9. Никольский Н. М. История русской церкви. — М., 1983. С. 416-418.
  10. Красницкая Т. А., Мухина Ж. В. Второклассные школы в Российской империи в конце XIX – начале XX века. // Международная студенческая электронная научная конференция «Студенческий научный форум 2012». Интернет-публикация: http://www.rae.ru/forum2012/214/490
  11. Гончаров М. А., Плохова М. Г. Церковно-приходские школы и их место в подготовке учителей в России в конце XIX — начале XX в. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия Педагогика. Психология, 2012, № 2(25). Интернет-публикация: http://cyberleninka.ru/article/n/tserkovno-prihodskie-shkoly-i-ih-mesto-v-podgotovke-uchiteley-v-rossii-v-kontse-xix-nachale-xx-v
  12. Калачёв А. В. Церковно-приходская школа в системе начального народного образования // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. 2011, №4. Интернет-публикация: http://cyberleninka.ru/article/n/tserkovno-prihodskaya-shkola-v-sisteme-nachalnogo-narodnogo-obrazovaniya
  13. Государственный архив Костромской области (ГАКО), ф.130, оп.11доп., дд.7-8; ф.130, оп.11, д.2162; ф.441, оп.1, д.118; ф.503, оп.1, дд. 4, 6, 8, 13, 20, 34; ф.Р1115, оп.1, дд.71, 147, 157, 242.
  14. Немного из истории села [рукопись в библиотеке с. Коровье].
  15. Байкова Т. Н. Соборо-Богородицкий храм с. Коровье // Вперёд. Чухлома, 2002. 18 апреля.
  16. Байкова Т. Н. Храм Живоначальной Троицы [c. Федькова Слободка] // Вперёд. Чухлома, 2004. 9 сентября.
  17. Байкова Т. Н. Цилимово //Вперёд. Чухлома, 2014. 24 июня. Интернет-публикация: http://газета-вперед.рф/article/487/
  18. Брезгина Г. В. Алфавитные примерные списки священно-церковнослужителей Костромской епархии по состоянию на 1890, 1900, 1910, 1917 гг. Интернет-публикация на сайте Государственного архива Костромской области: http://kosarchive.ru/
  19. Дудин В. А. Жертвы политических репрессий Солигаличского района: священнослужители и миряне. Интернет-публикация: http://soligalich.prihod.ru/2013/08/01/dudin-v-a-zhertvy-politicheskix-repressij-soligalichskogo-rajona-svyashhennosluzhiteli-i-miryane/
  20. Беляев И. Статистическое описание соборов и церквей Костромской епархии. — СПб., 1863.
  21. Краткие статистические сведения о приходских церквах Костромской епархии. Справочная книга. — Кострома, 1911.
  22. Костромская губерния. Список населённых мест по сведениям 1870-72 гг. — СПб., 1877.
  23. Список населённых мест Костромской губернии. (По сведениям 1907 г.) — Кострома, 1908.
  24. Романович М. Е., сост. Гражданская архитектура. Части зданий. Том IV. Изд. 4-е. — СПб., 1903. С. 431-434.
  25. Красовский А. Гражданская архитектура. Части зданий. Изд. 2-е. — М., 1886. С. 81-82.
  26. Чернышёв М. Б. Счётные метки на кирпиче // Вестник литературного института им. А. М. Горького, Москва. 2006, №1. Интернет-публикация: http://engineering-ru.livejournal.com/473562.html

Примечание. Цитаты из архивных источников набраны в тексте курсивом. Все выделения жирным шрифтом в цитатах — мои. Фотографии и рисунки, если не указано иное, принадлежат автору.

Приложение

Таблица 1.

Вверху — схематический план старой школы с. Коровье, отражающий современное состояние.  Обозначения: 1 — вход в отделение почты, 2 — откос окна несохранившейся части здания; 3 — бывшие дверные проёмы, превращённые в окна; 4 — место примыкания поперечной капитальной перегородки; 5 — вход в бывшую школу; 6 — замурованные заподлицо со стеной дверные проёмы; 7 — дверной проём, замурованный одним слоем кирпичей; 8 — бывший дверной проём на восточном фасаде, превращённый в окно. Стрелкой показано место зондажа, открывшего край фундамента дома.

Внизу — план из паспорта Коровской начальной школы за 1946/47-1949/50 уч.гг.

(ГАКО, ф.Р1115, оп.1, д.147).

Таблица 2

 

Таблица 2а

 

Таблицы 2 и 2а. План усадебной земли ц. Собора Богородицы с. Верхняя Пустынь. Копия с подлинного документа, составленного в октябре 1897 г. (ГАКО, ф.130, оп.11доп., д.7).

  Обозначения: 2 – сторожка, 3 — дом диакона Зотикова, 4 — каменный церковный дом, 5 — сарай священника, 6 — амбар его же, 7 — сарай Преображенской, 8 — сарай священника, 9 — амбар его же, 10 — амбар Преображенской, 11 — дом Сергеевой (?), 12 — дом Преображенской, 13 — дом священника, 14 — дом диакона Беловского, 15 — скотная изба его же, 16 — погреб и баня священника, 17 — конюшня его же, 18 — мякинница его же, 19 — сарай и погреб диакона Беловского, 20 — конюшня его же, 21 — амбар его же, 22 — мякинница его же, 23 — баня его же,  24,25 — сараи диакона Беловского, 26 — овин с крытым током его же, 27 — сарай священника, 28 — овин с кр. током его же, A-B, C-D – земли крестьян с. Коровье.

(Между прочим, план фиксирует наличие у церкви приделов уже в 1897 г., которые, таким образом, появились существенно раньше лестницы на 2-й этаж, датирующейся началом XX в.)

Таблица 3. Фотографии с. Коровье, снятые с одной точки (нижний ярус колокольни) в 1966 и 2016 г. Обозначения: 1 — школа, 2 — клуб, 3 — детский сад. Фото 1966 г. из частного архива, с. Коровье

Таблица 3- рис. 1

Таблица 3- рис .2

Прошлое Чухломского края.

Песчаный мыс, где находился монастырь- место заточения Великой Княгини Софии Витовтоны и МОСКОВСКОГО Митрополита Пимена.  Фото 1913 года.
Песчаный мыс, где находился монастырь- место заточения Великой Княгини Софии Витовтоны и МОСКОВСКОГО Митрополита Пимена.
Фото 1913 года.

Л. Казаринов

Первые обитатели края.

Заселение  Чухломского края началось за Несколько тысяч лет до Нашей эры. Первые люди проникли в край, вероятно, водным путем, следуя из р. По р Волги. Костроме и ее притоку Вексе-Чухломской, достигли Чухломского озера и осели на берегах его. Для своих поселений они облюбовали места при устьях рек в возвышенных берегах озера . Чухломское озеро когда-то было больше и имело возвышенные берега. Теперь между прежними возвышенными берегами и озером образовались болотистые луга до 1 километра шириною.

Археологическими раскопками ¹ установлено, что самое древнее и самое большое поселение было при истоке р . Вексы из Чухломского озера. Оно находилось на левом берегу р. Вексы, в старых возвышенных берегах озера, в 1/2 километре, от существующей ныне дер. Федоровского.

Судя но найденным при раскопках основаниям землянок, можно предполагать, что жилища первых обитателей имели форму конусообразных шалашей. Строилось подобное жилище таким образом. В почве выкапывалась круглая яма диаметром 2 ½ — 3 метра, глубиною от 45 до 90 сантиметров, с круто спускавшимися боковыми стенками .. Вынутая из углубления земля насыпалась по краю ямы валиком, который служил основанием покрытия, подпертого внутри жилища столбами. На середине жилища помещался очаг, состоящий из вымощенной булыжным камнем круглой площадки диаметр. 60 — 70 сантиметров. Иногда в одном из берегов землянки вкапывались 1-2 большого размера горшка, помещенных уступами один над другим.

По находкам в них целого ряда предметов из камня есть основание предполагать, что помянутые сосуды служили кладовыми.

Обитатели этой стоянки не знали металлов и потому все орудия изготовляли из камня и кости. Инвентарь каменных орудий состоял из топоров, клиньев, долот простых и желобчатых, наконечников стрел, резцов, скобелей, скребков и проч. Топоры изготовлялись из сланца и песчаника. Сверлин топоры не имели. Топоров со сверлинами найдено только четыре. Все остальные мелкие орудия изготовлялись из яшмы, которой много встречается на побережья озера. Из костей делали гарпуны, топоры, кинжалы, шилья, наконечники стрел и украшения — в виде подвесок.

В восточной заболоченной части стоянки обнаружено громадное количество костей животных, рыб и рыбьей чешуи. Кости животных определены Академией Истории Материальной культуры и выяснено, что современниками первобытного человека Чухломского края были следующие животные: северный олень — исключительно крупного размера, лось, бобр, собака, волк, дикая свинья, домашний бык, куница или соболь. В общей массе костей найдено много разъединенных человеческих костей и три целые человеческие костяка. Найдено множество черепков глиняной посуды, по которым выяснены форма, размеры и украшения посуды. Сосуды имели прямые края и округлое дно. Изготовлялись они без гончарного круга из глины, в которую примешивалось значительное количество крупно-зернистого кварца. Бока и дно сосудов украшались орнаментами.

По орнаментам на обломках посуды и мощному пласту культурной земли можно судить, что люди жили на этой стоянке очень долго. Образовалось несколько культурных слоев, относящихся к разным степеням культурного развития обитателей этой стоянки. В нижнем слое обломки глиняной посуды исключительно с крупноямочным орнаментом, а затем выше идут с орнаментами: ямочно-гребенчатым, фатьяновского типа и сетчатым. Тоже можно сказать и об орудиях — в нижнем слое они грубой выделки, а чем выше к поверхности земли, тем все лучшей работы, попадаются даже шлифованные.

Первобытные люди занимались и существовали исключительно охотой и рыбной ловлей. Значительное количество среди находок маленьких наконечников стрел — для птицы и мелких животных и большего размера наконечников — для крупного зверя, а также груды найденных при раскопках костей животных, свидетельствуют, что человек добывал пищу охотой. Множество костей рыб, кучи рыбной чешуи, гарпуны, грузила для сетей тоже указывают, что первобытный человек занимался рыболовством. Земледелием первобытный человек не занимался. Никаких доказательств существования земледелия раскопки не дали.

Погребение умерших обитателей этой стоянки, по-видимому, не имело особенной обрядности. Хоронили умерших где придется, специально отведенного для сего места — кладбища не имелось.

Как упомянуто выше, восточная часть стоянки, к берегу р. Вексы, заболочена. Раскопками установлено, что эта часть стоянки служила первобытным людям как бы свалочным местом . Здесь масса костей крупных и мелких животных, пласты рыбьей чешуи, рыбных истлевших костей, громадное количество черепков посуды и случайно попавшие сюда каменные и костяные орудия . И вот на этом то месте обнаружены три погребения — в коих два человеческих костяка в целом виде ² . В двух случаях положение костяков одинаковое-кверху лицом, правая рука вытянута вдоль туловища, а положение левой не выяснено. Костяки были обращены головою: в одном случае на север, а во втором на восток. Третий костяк был в расчлененном виде. Костяки оказались на глубине 50, 60 и 75 см. Ни курганов, ни могильных холмиков не возводилось. Один костяк, лучше сохранившийся, был измерен. Длина ЕГО БЫЛА 1 метр 60 см. Видимо, первобытные люди края не отличались высоким ростом. Замечены особенности в строении головы.

На описанном месте обнаружено много отдельных человеческих костей, из коих некоторые раздроблены, как бы для добывания мозга. На некоторых костях есть зарубки и др. следы от режущего инструмента. Найдены куски человеческого черепа, окрашенного внутри в черный цвет ³ . Очевидно, этот череп служил сосудом.

Впоследствии люди каменного века начали селиться и в других местах побережья Чухломского озера. Исследовательскими работами обнаружен ряд стоянок при устьях рек: Святицы, Юга (старинное название Югань) и Яхромши. Эти стоянки относятся к последнему тысячелетию до нашей эры. Находки на этих стоянках, наряду с каменными орудиями, небольшого количества железных предметов доказывают, что человеку уже стало известно железо, и он научился из него изготовлять некоторые предметы.

В дальнейшее время люди начали селиться по рекам. Найдена была на р. Святица стоянка «Бобылино» приблизительно в 4-х километрах, от озера. Здесь уже тип жилищ другой. Обнаружены 4-х угольные ямы, более метра глубиною, наполненные культурною землею. На этой стоянке преобладают предметы из железа. Из каменных изделий только скребки, скобели и точильные камни. Глиняная посуда этой стоянки была уже неорнаментированная и изготовлялась без гончарного круга. Горшки имели плоское дно и сильно отогнутые широкие края.

Кто были первые обитатели края, неизвестно.

Время медного и бронзового периодов в крае не выявлено. 3- 4 Кроме находок орудий из этих металлов, ничего не обнаружено.

То же можно сказать о курганном периоде. Погребений в курганах, как около г. Костромы, в Чухломском крае не имеется. По-видимому, в крае не жило тех народов, у которых ритуал погребения умерших состоял в трупосожигании или погребении в грунте, с насыпкою в обоих случаях курганов.

Тысячелетие с IV в. до Р. X., как и в других местах Костромской губернии, является временем наиболее темным в археологии Чухломского края.

История края.

В первых веках нашей эры Чухломский край населяло финское племя «Меря». Летописец Нестор, в своей летописи, указывает только южную часть мерянской земли: «а на Ростовском озере Меря, а на Клещине озере Меря же». Клещино озеро это ныне Переславское озеро (б. Владимир. Губернии). Северная граница Мерянской земли шла приблизительно так: рекою Сухоною, через густые леса и болотистые местности бывших Тотемского и Вологодского уездов Вологод. губернии, до южной части «Кубинского» озера (от г. Вологды 22 килом.) и верховьев р.Шексны. В списках населенных мест Вологодской губернии значится, что «чудь» или финны, обрусевшие и перемешанные с русскими, живут в Никольском, Сольвычегодском, и Устюжском уездах. Они называют себя потомками «мери».

По этим данным и во принимая, что ВНИМАНИЕ один из Главных мерянских Галич городов — Мерьский находится всего в 52 километрах от Чухломы, несомненно, Чухломский край составлял часть мерянской земли. Главный путь следования Мери на север был водный, а именно: по Волге идя, меряне поднимались на север по притокам, в лесные части северной полосы и основывали поселения в верховьях притоков и около озер. Таким образом, они поселились и на Чухломском озере. Главными городами у мерян были: Галич-упомянутый Мерьский (на севере) и Ростов (на юге).

В 907 г. нашей эры племя «Меря» упоминается в истории последний раз, После этого население Чухломского края стало называться «Чудь». Чудь населяла только один берег Чухломского озера, которое называлось в то время Чудским. В летописи Солигаличского Воскресенского монастыря под 1335 г. упоминается, что Галичский князь Федор Семенович, направляясь чрез «великий лес» к тому месту, где находится г. Солигалич, натолкнулся на озеро Чудское, один берег которого был заселен «чудью» Этот берег был несомненно западный -.. противоположный от г. Чухломы Прямой путь без дорог мог привести его только к западному берегу озера , по которому впоследствии пролегал от г. Галича, через г. Солигалич, старинный Архангелогородский тракт, закрытый в XVIII в. Там же находилось чудское городище, на котором в XIV в. построен Авраамиевский монастырь .

Новгородские славяне все финские племена, с которыми они воевали, называли одним общим названием «Чудь». Определенно известно, что Новгородцы завоевали и колонизировали Чухломский край. Эта колонизация началась с IX века и одновременно исчезло в истории название племя «Меря», а появилась «Чудь». Ясно, что «Чудь», населявшая Чухломский край, не была каким либо особым племенем, а была та же «Меря».

От этого народа сохранился в Чухломском крае только ряд явно нерусских географических названий: Чухлома, Ножега, Нельша, Точема, Подонгжа, Печерда, Молокша, Мелша, Возега, Едомша, Оундоба, Вохтома, Руша, Шендай, Судай (Чудай), Мерча, Мерега , Мерля.

Славянская колонизация Чухломского края, как упомянуто выше, началась с IX в. 7 Славянский поток шел из г. Новгорода -Великого. К этому вели завоевательные цели Новгорода и его обширная торговля . Эта колонизация продолжалась несколько веков и имела громадное значение в истории Чухломского края . В конце концов финское племя частично было вытеснено из края , а частью слилось с славянами и утратило свой племенной характер . Новгородская колонизация продолжалась еще и в X в. Из описания жизни Авраамия — строителя Ростовского монастыря, уроженца г. Чухломы, видно, что в X в., Будучи идолопоклонником, он познал христианство от посещавших г. Чухлому «Новгородских гостей», т. е. приезжающих из Новгорода торговых людей 8 .

Возможно думать, что акающий говор у чухломичей позаимствован от новгородцев и от них же перенят обычай строить бани , в них же мыться и париться. В XIV веке началась монастырская колонизация. Таким колонизатором считается Авраамий Чухломский, построивший половине XIV в. в Чухломском крае три монастыря: 1) Великая пустынь, что ныне с Озерки 2) Верхняя пустынь , что ныне с. Коровье 3) Авраамиевский Городецкий монастырь на берегу Чухломского озера. До этого времени население было редко и большая его часть были идолопоклонники , а прочие христиане ещё не забыли своих прежних богов — идолов. Монастыри вызвали приток населения, около них начали возникать новые деревни.

История Чухломского края тесно связана с историей Галичского княжества и г.Галича . Еще в то время, когда край населяло финское племя «Меря», главный город у мерян был Галич. Затем в 1245 г. 9 образовано Галичское удельное княжество. Чухлома входила в его состав и, следовательно, принимала участие в жизни и всех войнах этого княжества . До 1-й половины XIV в. Галич, вместе с Чухломским краем, принадлежали Галичскому князю Константину Ярославовичу — брату Александра Невского. После него княжили его дети: Давид (+1280 г.) и Василий с сыном Федором, родившимся в 1310 году. В 1328 — 1340 г.г, Галичское княжество было куплено великим князем Иоанном Даниловичем Калитою. Два села Чухломского края: Николо-Каликино и Введение — Каликино Каликинской волости, по преданию построены Калитою Иоанном. Этим объясняют название этих сел: прежнее — Калитино, а ныне Каликино. После Калиты Галичское княжество перешло к племяннику его Дмитрию Донскому , которым завещано своему сыну Юрию. Последним Галичским князем был Дмитрий Юрьевич Шемяка. Этот князь оставил после себя дурную славу — своею жестокостью, хитростью, вероломством, неправым судом ( «Шемякин суд») и междуусобными войнами с великим князем Московским Василием Темным , в которых сгубил массу людей.

С 1450 г. 10 , по включении б. Галичского княжества в состав Московского самодержавия, Чухломский край, вместе с прочими уездами княжества, управлялся Московскими боярами, которые чинили суд и расправу. В г. Москве был особый приказ под названием «Галичской четверти». Этому приказу была подчинена и Чухлома. В XV и XVI в.в. Чухломский край сильно опустошили казанские татары, которые сделали 15 набегов в следующих годах: 1485, 1495, 1497, 1500, 1507, 1510, 1515, 1525, 1528, 1532, 1537, 1543, 1555, 1561 и 1565 11 . Множество деревень ими уничтожено, Жители были частью убиты, а частью уведены в плен и обращены в рабство .

Вот этим и объясняется громадное количество в Чухломском крае «пустошей». По сведениям б. Чухломской уездной земской управы, значится 824 Пустоши 12 . Пустошью называется место, где в давнее время была деревня, после разорения уже не возобновленная. Поля заросли большим лесом. По дозорной книге г. Чухломы 1615 г. о таких пустошах говорится; «Деревня пуста запустела от войны казанских людей», а впоследствии их стали именовать пустошами. Самое большое количество пустошей находится в волостях: Муравьищенской — 138, Введенской — 114 и Бушневской — 100. Видимо, эти местности края особенно сильно пострадали от набегов. Защитою от набегов казанских татар служили построенные крепости: Чухломская и Судайская. Последняя первоначально был построена в 1536 г. на р. Сундобе, в местности именуемой Ида 13 и существовала 5 — 6 лет, выдержав несколько осад. В 1537 г. выдержала осаду от большой рати, состоящей из многих орд татар 14 . Крепость эта находилась в лесной и малонаселённой местности (в 72 килом, от Чухломы на север) и поэтому, вероятно, мало служила в деле защиты населения от татарских набегов . В 1542 г. означенная крепость была перенесена на р. Вигу, в Жоховскую волость (37 килом от. Чухломы). Вновь возведенная крепость в 1542 и 1543 г.г. выдержала новую осаду. Во время существования этих крепостей, местность с крепостью называлась не уездом, а осадой. Были осады: Чухломская, Судайская и Парфентьевская (из них впоследствии был образован Чухломский уезд). В 1511 — 1524 г.г. великим князем Василием Иоанновичем г. Чухлома, с Жилинской волостью, отданы были, «на прокормление» Семену Аминеву 15 .    1571 — 1572 г.г. был недород хлеба. От голода, среди населения края, развилась болезнь «мор», которая довольно сильно опустошила край.

В деревнях: Бурминском, Ивановском, Шилыкове, Ловушине, Пешкове, Лапине, Горбачеве, Маланьине и Чижове 16 жители вымерли поголовно и деревни запустели. В других деревнях жители вымерли частично.

В 1609 г. край сильно пострадал от набега поляков войск Лисовского. Поляки осаждали Чухломскую крепость, но взять не смогли и отступили к г. Солигаличу. Много деревень ими было сожжено, а жители или убиты, или разбежались. В том же году Чухломичи соединились с северными ополчениями и принимали участие в ряде сражений против поляков : в г. Костроме, у БОЛЬШИХ солей, под Калягиным монастырем, под г. Солигаличем — на засеке. Только на улицах г. Костромы и у Ипатьевского монастыря убито Чухломичей 70 человек. В 1610 г. поляки вновь сделали набег на Чухломский край и разрушили много деревень . Чухломская осада делилась на следующие волости: Вигскую, Федькову Слободку, Конявинскую, Верхнюю пустынь, Понизовскую, Васютинскую, Глазуновскую, Заболотскую, Серапионову пустынь, Великую пустынь, Валуевскую, Мирохановский стан и Чухломский окологородный стан. Из всех упомянутых старинных волостей сохранила прежнее название только одна волость — Мирохановская. Большинство волостей именовалось по сёлам и монастырям. По количеству деревень волости были очень неравномерны, некоторые волости имели очень много деревень. Например, волость Серапионова пустынь имела только 7 деревень, Васютинская 16. Между тем в Заболотской волости числилось 125 деревень, Конявинской 89 и т.д. 17

В 1610 году волости Заболотская, Понизовская и Васютинская с деревнями польским князем Сигизмундом отдана Николаю Дмитриевичу Вельяминову за военные заслуги «в войне с русскими». Затем Мирохановский стан пожалован им же думному дворянину Ивану Никифоровичу Чепчугову. К 1615 году Чухломский край был в печальном состоянии. От вышеописанных бедствий он сильно запустел. Множество деревень уничтожено казанскими татарами и поляками. Остальные деревни были малы- 3-5 домов и в редких случаях более. Населения осталось весьма мало и оно обеднело. Из помещённой ниже таблицы можно видеть, как в то время стало редко население края.

В волостях пустых деревень

без жителей

Кол-во жилых деревень В жилых деревнях домов Кол-во мужского пола в жилых деревнях
Нежилых

дворов

Жилых

дворов

Вигской … 3 20 64 71
Федькова слобода … 3 23 28 28 28
Конявинской … 8 89 80 217 217
Верхняя пустынь. 10 26 44 49 49
Понизовской ……. 87 98 184 184
Чухломское окологородье ….. 54 74 156 156
Васютинской ……. 16 80 80
Великая пустынь … 2 81 66 138 140
Глазуновской …….. 36 36 55 55
Валуевской ……. 71 59 124 131
Заболотской ……. 125 96 375 375
Серапионова пустынь. 7 10 18 12
Мирохановский стан 27 26 66 26
ИТОГО 26 653 623 1554 1554


Кроме сего, 11 погостов имелось, т. е. сел, в коих, кроме церковного причта, других жителей не было. Положение края представлялось в таком виде. Кроме 824 уничтоженных татарами и поляками деревень, обратившихся в пустоши, 26 деревень с постройками было без жителей. Жилых деревень было 653, но и них 623 дома имелось без жителей. Жилых дворов в деревнях было 1554 и в них жителей мужского пола 1554 человека (женскому полу учета не велось). Таким образом, в среднем было в деревне 2-3 дома и в них такое же количество душ мужского пола.

До этого времени помещиков в Чухломском крае не было, и они появились в период времени с 1618 по 1628 г. Царь Михаил Федорович Романов, вступив на престол, раздал в Чухломском крае земли с крестьянами своим родственникам, боярам и другим лицам, за военные заслуги. С этого момента началось вновь заселение края. Разбежавшиеся жители вернулись, а затем новые помещики переселили сюда часть крестьян из своих вотчин, находящихся в других уездах и губерниях.

До набегов казанских татар и поляков Чухломский край был густо населен и считался одним из богатейших. Уничтожение при набегах громадного количества деревень уменьшило население и разорило. Количество населения настоящего времени, надо полагать далеко еще не сравнялось с прежним временем. До сего времени Чухломский край считается самым малонаселенным в губернии. На 1 километр приходится жителей 12, 15 человек.

Земли обрабатывалось прежде значительно больше. Большинство нынешних лесов носят следы распашек — ясно заметны «загоны».

При учреждении Иоанном Грозным опричнины имя Чухломы упоминается в числе городов , поступивших в собственность царя и царевичей «в их царев обиход» 18

И 1708 — 1719 г.г., при делении России на губернии, Чухлома была причислена к Галичской провинции Архангелогородской губернии и находилась в таком положении до 1778 г.

Затем, при новом разделении России 1778 г., в г. Костроме было учреждено наместничество, в состав которого вошла и Чухлома. Одновременно города Судай и Парфентьев упразднены и части их осад присоединены к сформированному в других границах Чухломскому уезду. Он был увеличен присоединенными из Судайской осады волостями и Идской, Вохтомской и Судайской, вместе с г. Судаем, и из Парфентьевской осады волостями — Каликинской и Просековской.

В 1796 г. Павел 1-й Костромское наместничество переименовал в Костромскую губернию, в числе уездов губернии значится и Чухломский.

В 1797 г. для переездов по уезду было установлено 5 станций: г. Чухлома, д. Зименка. д. Ильинское, д. Дьяконово и д. Сидорово. На каждой станции было по 4 лошади, всего 20 Лошадей. Содержание лошадей на станции в г. Чухломе сдавалось с торгов, и купцы и мещане города платили 42 р. 50 к. в год. Станция помещалась в обывательских домах и каждый год по очереди переводилась в другой дом.

Среди населенных пунктов края обращает па себя внимание с. Бушнево своими выдающимися по архитектуре церквами, которые считаются одними из лучших и самых красивых церквей края.

Село Бушнево возникло в начале XVII века. Владелец его был думный дьяк Июдич Луговской Флор. по прозванию Томила. Это тот самый Луговской, который в 1610 г. был отправлен во главе посольства, вместе с митрополитом Филаретом к польскому королю Сигизмунду и был захвачен в плен.

Село построено на пустоши Карпищевой, в 1643 и г. там уже имелась церковь. В 1737 г. с. Бушнево с 20 деревнями прнадлежало Платону Мусину-Пушкину, который с Волынским обвинен в государственном преступлении. Вотчина его была «отписана» в дворцовое ведомство в 1744 г. С этого времени Бушнево считалось дворцовым селом, а вся вотчина именовалась «Бушневская дворцовая вотчина». В с. Бушневе жил дворцовый управитель и была контора, в которой были 1 приказный и 1 земский дьяк. В вотчине было крестьян мужского пола 695 душ.

В 1745 г. дворцовое ведомство из этой вотчины 18 семей перевело Воронежскую губернию, для поселения вечно, в Битюжские дворцовые села. Впоследствии с. Бушнево с 20 деревнями принадлежало помещикам Толстым, при которых, вместо прежних деревянных церквей, построены каменные храмы: в 1818 холодный г. и теплый в 1836 г.

Значительная часть населения края занимается отхожими промыслами, начало которых идет с XVIII в., С Петра 1-го, сделавшего в крае 10 наборов плотников для постройки г. С-Петербурга и кораблей флота. Чухломичи строительные рабочие: плотники, столяры, маляры, кровельщики, водопроводчики и т. д. До 10 тысяч мужского населения ежегодно выбывает на строительный сезон в столицы на заработки. Уходят они раннею весною, оставляя сельское хозяйство на женщин. С развитием отходничества, наблюдался упадок сельского хозяйства в крае. На хлебопашество стало мало обращаться внимания. Много пашни было запущено и поросло лесом.

История г.Чухломы.

Чухлома находится под 58˚28 ‘северной широты и под 60˚ 37’ восточной долготы. Город расположен на северо-восточном берегу Чухломского озера, имеющего площадь 43 кв. километра. До губернского г. Костромы от Чухломы 178 километров считается, а от станции железной дороги г. Галич 55 километров. Местность город занимает холмистую, с суглинистою почвою. Герб города состоит из двух частей — верхней губернский г. Костромы, а в нижней на голубом поле две скрещенные железные остроги, изображающие, что ловлею рыбы город обогащается.

До XII века г. Чухлома находился на противоположном северо-западном берегу Чухломского озера, на том месте, где в XIV в построен Авраамиевский монастырь. Название «Чухломский Авраамиевский Городецкий монастырь» получилось от того, что монастырь построен на месте мерянского городка, имевшего название Чухлома. В старинном описании жизни

Авраамия — Чухломского сказано, что он, прибыв на Чухломское озеро «в урочище Чухлома, на городище» построил монастырь. Когда городок этот прекратил свое существование, видимости не имеется и только известно, что ко второй половине XIV в. местность поросла большим лесом и называлась урочищем.

В литературе г. Чухлома упоминается первый раз в X веке как родина Авраамия (+ 1010 г.) строителя Ростовского монастыря. Надо полагать, что это говорится о прежней Чухломе, бывшей на противоположном берегу озера.

Когда г. Чухлома основана на новом месте — точных сведений не имеется, но из истории видно, что она уже существовала в XIV веке. В 1381 г. в г. Чухлому сослан был Московский митрополит Пимен — б. архимандрит Переяславский, который по подложной грамоте Московского великого князя, получил посвящение Константинопольского патриарха на Московскую митрополию. Он находился в Чухломе около года.

Крепость в г. Чухломе построена в XV веке Галичским удельным князем Дмитрием Юрьевичем Шемякою, во время междуусобной войны с Московским великим князем Василием Темным за великокняжеский престол (1434 — 1453 г.г.). В то время Чухлома принадлежала означенному Галичскому князю и считалась пригородом Галичского княжества.

Крепость находилась на высоком холме около речки Сандебы. Холм этот был защищен: с южной стороны обрывами речки Сандебы, с запада крутыми склонами холма к озеру, а с северной и восточной сторон насыпными земляными валами до 4 метров высоты и рвами, в линию которых входили два пруда, по одному с каждой стороны. Валы с южной и западной сторон были высотою не более 1 ½ метра.

Крепость имела форму неправильного 4-х угольника. Длина валов была: с юга 143 Метра, 213, Запада и Севера 113 востока132, а всего 601 Метр. На древней иконе б. Чухломского Авраамиевского монастыря есть изображение Чухломской крепости. 19

Крепость представлена в таком виде. На валах были построены стены, в которых имелось шесть 4-х угольных башен, из коих 4 по углам и две над проездами в укрепление. Угловые башни были небольших размеров.

При археологических раскопках 20 юго-западного угла было обнаружено основание угольной башни, состоящее из обуглившихся 3-х рядов брёвен от стен башни и деревянного пола .

Основание башни имело 6½ метр, длины и столько же ширины. Оно со стороны озера было укреплено целым рядом глубоко вбитых свай. Крепость имела два входа — с восточной стороны и другой с северной. Означенные входы шли чрез 2-х этажные башни, в верхнем этаже которых устроены были пушечные бойницы, по две в каждой. В северной части укрепления была высокая, 4-х угольная башня, с верхом пирамидальной формы, с 9-ю рядами балконов, каждый балкон шёл кругом всей башни. По-видимому — это дозорная башня, с которой наблюдали за движением неприятеля и, во время боя, защитники с балконов обстреливали осаждающего неприятеля. Внутри крепости были еще две башни, но меньшей высоты и с двумя балконами у каждой.

В 1446 г. Дмитрий Шемяка захватил в плен великую княгиню Московскую Софью Витовтовну и заключил ее в г. Чухломе в женский монастырь. Этот монастырь давно не существует. По преданию он находился при впадении р. Сандебы в Чухломское озеро. Это по-видимому на том месте, где ныне находится ветеринарный пункт, т. е. против крепости на другой стороне р. Сандебы, что подтверждается бывшим лет 40 тому назад оползнем земли на обрыве берега речки, обнаружившим массу человеческих костей с бывшего при монастыре кладбища . Монастырь, как и все монастыри церкви того времени, был деревянный и по преданию сгорел. В соборе есть из этого монастыря две иконы — Николая Чудотворца и Страстной Божией матери. Софья Витовтовна в Чухломе была менее года и 17 февраля 1447 г. Шемякою освобождена, после того как его начали упрекать, что свою он  родную тетку в заточении держит.

По дозорной книге г. Чухломы 1615 г. и переписным книгам 1628, 1646- 1649 г.г. 21 , внутри крепости находился собор, состоящий из двух церквей: зимней- «Николая Чудотворца» и летней — «Афанасия, и Кирилла Александр. Чудотворцев ». Кроме церквей в укреплении были дома бояр Бориса Ивановича Морозова — воспитателя царя Алексея Михаиловича, Григория Ивановича Майкова, Григория Ивановича Горихвостова, Ивана Яковлевича Колтовского и подворье Авраамиева монастыря. Из старинных планов XVII и XVIII в.в. усматривается, что в крепости находились: казармы, воеводская канцелярия, ратуша, магистрат и др. учреждения.

КРЕПОСТЬ до 1727 существовала г. 22 . В означенном году был в Чухломе «великий пожар», во время которого сгорели стены и башни крепости, все казенные и частные дома. Крепость, как потерявшая свое значение, после пожара уже не возобновлялась. Есть указание, в 1758 что г. пушек в Чухломе уже не было. От крепости сохранились только земляные валы и два пруда , а рвы в конце XIX в. (1890 — 1895 г.г.) засыпаны по распоряжению Чухломской ГОРОДСКОЙ Управы.

После пожара среди валов были возведены деревянные дома: присутственных мест, народного училища и несколько частных домов, но и те впоследствии были сломаны и перенесены на другое место. К XIX веку среди валов, кроме каменной соборной церкви, других зданий не было. Вся площадь земли среди валов с 1834 г. сдавалась городским управлением в аренду жителям города под капустные огороды. Эти огороды существовали до устройства на их месте городского сада, который был насажен около 1890 г.

Во время существования крепости, Чухлома делилась на две части:  1) город, т. е. Самая крепость и 2) посад, выстроенный за стенами крепости с северной стороны. Улица, идущая по к репости от Собора к северному проезду, имела продолжение и по посаду до Речки Никеровки. Посад был расположен между крепостью и р. Никеровкою, по склону холма к озеру.

На посаде, кроме домов посадских людей, в 1646 — 1649 г.г. были дома бояр: Семена Образцова-Невельского, Степана Аталыкова-Макарова, Кирилла Лазарева Катенина, Настасьи Дмитриевны Беловой, Григория Ивановича Майкова, Мурзы Ивановича Шипова и второе подворье Авраамиевского монастыря. Это подворье, по описанию начала XVIII в., Состояло из деревянного строения, разделённого сенями на две половины. В первой была жилая чёрная изба, а во второй двор для скота и повозок. Постройка эта была ветхая и вскоре уничтожена. Посад имел вид деревни с беспорядочно построенными домами, кривыми улицами и переулочками. Некоторые улицы имели названия. По переписной книге 1723 г. на посаде значились следующие улицы: 1) Большая проезжая улица от г. Парфентьева, на которой было 11 домов. 2) Проезжая улица, что по Галичской дороге- 4 дома. 3) От Большой проезжей улицы к Парфентьеву по правую сторону, близь Торговому площади, улица -. 6 домов 4) Большая проезжая улица, что идет от кружечного двора к дороге в Авраамиевский монастырь -19 домов, из них по левой стороне 14. 5) по левой стороне Близ улица Торговой Площади — 2 дома. 6) Причтовая слободка -. 2 дома 7) глухая улица слева от озера и Большой проезжей улицы — 10 домов. 8) по той же улице переулок к площади. — 2 дома 9) Малая улица, что от Большой проезжей, по правую стону 7 военкомат. 10) Малая улица, что от церкви Успения, по правую сторону — 5 ДОМОВ. Торговая площадь занимала ближайшую к озеру часть ныне существующей площади . По этому плану город до 1780 существовал г. В этом году утверждён новый план города и перестраивался по новому плану 30 лет. В черту города вошли три деревни: Ивановская,  Лагунова и Старый Починок. Первая находилась где ныне здание Предварительного заключения, вторая на соседней улице, которая и носила ранее название Лагуновой, и третья — где ныне казарма. По полям этих деревень были проложены улицы и нарезаны участки земли под застройку . Население деревень было включено в число жителей города и потом записано в мещане .

Построенный по новому плану город был окопан небольшим рвом, земля из которого образовала вал. Впоследствии от этого вала получила название проходившая около него улица «Овальная», Первоначально было устроено 11 улиц с названиями; Кологривская, Никольская, Лагунова, Галичская, Мещанская, Дворянская, Буевская, Петропавловская, Усольская, Успенская и Гостинодворская. Как прежние, так и новые улицы главным образом именовались теми трактами, кои имели продолжение от этих улиц — на Кологрив, Галич, Буй, Солигалич. Не все улицы имели выезд из города, а только те, продолжением которых были почтовые тракты. Таких улиц было четыре: Кологривская, Галичская, Буевская и Солигаличская. В конце этих улиц находились заставы и рогатки. У каждой была будка и стоял караул из жителей города. С приезжающих в город подвод взыскивался налог на замощение площади города по 2 булыжных камня, или 5 коп. деньгами, а с 1830 г. г. г. — 3 КАМНЯ или 10 коп. Замощение площади производилось с 1815 — 1828 г.г. на собранные путем налога 326 руб. С перестройкою города, в 1787 г. для Чухломы был установлен новый штат городского управления: (. по 120 р в год) 2 бурмистра, 4 ратмана (по 100 р.) и на наем приказных для магистрата 305 р.

У здания полиции в 1798 г. стоял верстовой столб.

По плану, составленному в 1838 г. Солигаличским уездным землемером Зарайским, г. Чухлома имел земли всего 240 десят. 852 саж., В том числе выгонной 136 десят. 216 саж. Из выгонной земли в конце прошлого столетия значительная часть отошла под застройку новых кварталов города до речки Ивановской. Затем городом приобретена под выгон пустошь Кузницыно, но и с этою землею всего выгона оказалось 184 дес. 766 саж. Чухлома, по количеству выгонной земли, самый бедный город в губернии. Другие города имели выгонной земли: Буй -2816 дес. 1621 саж., Галич -850 дес. 706 саж., Солигалич-358 дес. 1458 саж., Макарьев- 3361 дес. 200 саж., Варнавин- 2644 дес. 881 саж. Недостаточное количество выгонной земли лишало горожан возможности держать больше скота, развить маслоделие и сыроварение.

Удаленность города от железной дороги, отсутствие водных путей и слабо развитая промышленность препятствовали росту города. Расширение его и увеличение населения шло, как видно из помещённых ниже сведений, чрезвычайно медленным шагом.

  Количество Количество жителей  
Год дворов мужчин женщин всего  
1615 30 30   30  
1646 70 101   101  
1678 67 161   161  
1723 68 188   188  
1744 260   260 В т.ч 2 человека быв. Пушкарей и 2 шведа
1782   317 346 663 В т.ч. духов. 41-звания, купечества -110, -163 мещан, дворовых-3
1795 266 335 601 Из купечества 41 чел. выбыли в другие города.
1816 115 265 304 569 В т.ч. 7 пленных французов
1834 210 447 657 Купцов только 9 челов.
1850 162 392 738 1130 Приписано в мещане 178 вольноотпущенных
1858   603 1136 1739 В т.ч. -95 Купцов, из них многие прибыли из г.г. Солигалича, Галича и Юрьевца
1920 345 1122 1350 2472  
1923 1120 1350 2470  
1926 1233 1431 2664  
1928 986 1183 2169  

Население города всё время постепенно увеличивалось и только в 1795-1816 гг. было уменьшение, что объясняется выездом из Чухломы 47 семей купечества в другие города. По всей вероятности, выбытие их было в связи с развившейся в эти годы заграничной торговле г. Чухломы.

В 1615 г. в г. Чухломе была только 1 лавка.

ВООБЩЕ торговля Чухломы, в виду удаленности от удобных путей сообщения, была незначительна, но, впрочем, и в ее истории торговли была выдающаяся страница жизни . В 1872-1812 г.г. Чухлома вела торговлю с иностранными государствами. Чухломские купцы Июдины и Симановские начали вести обширную заграничную торговлю . В 1782 г. в Чухломе значилось 110 купцов, из них 4 купца 1-й гильдии и 1 первостатейный купец. Главный инициатор этой торговли купец Федор Иванович Июдин 23 в 1807году, как кораблехозяин и заводчик, ведущий заграничную торговлю оптом, получил звание «звание действительного первостатейного купца» и записан был в г. С.-Петербурге в бархатную книгу знатных купеческих родов. В этой торговле участвовали многие чухломские купцы, скупая для Ф. И. Июдина сырье в Солигаличском, Чухломском и Кологривском уездах. В Кологривском уезде этим делом занимались 3-1 купца й гильдии Василий, Сергей и Михаил Михайловичи Июдины родственники Ф. И. Июдина. Скупаемое сырье доставлялось гужем к притокам реки Северной Двины . Например- из Солигаличского и Чухломского уездов на р. Сухону, а из Кологрива, надо полагать, через г. Никольск. Затем на речных судах по р.р. Сухоне и Северной Двине доставлялись в г. Архангельск. Из г.Архангельска товары, на собственных Ф. И. Июдина морских судах, вывозились в Англию, другие иностранные государства и г. Амстердам, а оттуда привозились заграничные товары и вина. Ф. И. Июдин имел в г. Архангельске канатный и салотопенный заводы, речные суда и три морских корабля. Вывозились за границу: сало, пенька льняное семя, пшеница 24 , кожи и т. п., а привозились, главным образом, иностранные вина, французские водки, шелковые материи. Чухлома поставляла вина не только для всей Костромской губернии , но даже и в соседние губернии. Торговлей заграничными винами в г. Чухломе занимались два торговых дома купцов 1 гильдии Андрея и Ивана Симановских и Курочкиных. Лучшие шампанские вина Костромская и соседние губернии получали только из Чухломы . Бытоописатель Чухломского уезда Н.П. Макаров, по этому поводу, описывает случай проявленного Чухломскими помещикам самодурства. Решили выпить всё лучшее шампанское, чтобы оставить всю губернию без шампанского. Пили целую неделю и выпили всё до одной бутылки , и вся губерния до получения нового транспорта из Архангельска была без шампанского .

Заграничная торговля Чухломы прекратилась во время войны России с Турцией в 1809 — 1812 г.г. 25  Все морские корабли Ф. И. Июдина с товарами были захвачены турками в плен. Стоимость их Июдиным оценивалась свыше 2 1 /2 миллионов рублей. Русским правительством оценка эта была понижена и утверждена в сумме 1.764.000 руб. 26 , и эта сумма, по окончании войны, была включена Россией в причитающуюся с Турции контрибуцию. Получить эти деньги он мог только чрез несколько лет , а тем временем торговля встала и дела пошатнулись. Над имуществом и капиталами Июдина в г. Архангельске учреждено конкурсное управление. Среди Чухломского купечества, повидимому, было много завистников, которые, состоя членами Городской Управы, начали притеснять Июдина, стали считать его обанкротившимся, записали в мещане г. Чухломы. Несмотря на разъяснение Костромского Губернатора, что Июдин не обанкротился и у него за Турецким правительством числится 1.764.000 руб., Городская Управа продолжала считать его несостоятельным, не исключила из мещан и тормозила выдачу паспорта, требуя личной его явки в г. Чухлому. Ф. И. Июдин сильно был этим обижен и, по получении контрибуции с турции, Всякие прекратил дела с Чухломой, перенеся свою торговлю в г. Одессу, где в 1817 г. тоже числился действительным первостатейным купцом. После этой истории, торговля в г. Чухломе с каждым годом падала, в 1831 г. и уже не было купцов 1 и 2 гильдии, и числились только 3-3 купца й гильдии. Многие из участников описанной заграничной торговли навсегда покинули Чухлому и переселились в другие города , например Алексей Михайлович Июдин перевелся в Кологривское купечество, Сергей Михайлович Июдин — в Кинешемское купечество, Василий и Михаил Михайловичи Июдины — в Оханск, Пермской губернии, Алексей Григорьевич Июдин в г. С.-Петербург и туда же Степан Никифорович Гусев. Некоторые  купцы совершенно прекратили торговлю и записались в Чухломские мещане.

До 1839 г. в Чухломе ярмарки не было, а базар был раз в неделю по вторникам. Предписанием Костромского Губернского Правления от 22 июля 1839 г. за № 4997, в г. Чухломе с 1839 г. установлена ежегодная ярмарка с 24 ноября по 1 декабря (ст. стиля), которая названа «Екатерининской» 27 . 

В XVIII веке в г. Чухломе, в местности, где ныне находятся городские бани и ветеринарный пункт, был винокуренный и пивоваренный завод, под названием «Государева винокуренная поварня» (1731 — 1756 г.г. 28 .. Имел 13 Завод кубов емкостью 101 ведро Работал он только для Чухломского уезда и притом не всегда его полностью обслуживал. Иногда требовался ввоз водки из других мест до 1000 ведер в год. в 1756 г. завод был упразднен, а медные котлы и трубы весом 14 пуд. 26 фунт.- были отосланы на монетный двор. Во время существования завода, при нём был «Кружечный двор», на котором производилась розничная продажа спиртных напитков.

После закрытия завода, водку в Чухлому доставлял откупщик князь И. М. Одоевский.

До 1727 г. Чухломой управляли комиссары. Учреждения носили такие названия: земская изба, конская изба, губная изба, съезжая изба 29 .

С 1727 г. учреждена воеводская канцелярия, со штатом: воевода, его товарищ и 24 солдата, вооруженные «кремневыми фузеями» со штыками. Затем был свой палач Моисей Постников, сын палача г. Парфентьева. Он обслуживал и г. Парфентьев и г. Галич.

В 1778 году воеводская канцелярия упразднена, и с этого года появились учреждения: Городническое правление, Ратуша, Казначейство, Земский суд и др. В 1795 г. в Чухломе появился первый «герберг» (трактир).

В 1796 г. была 6-ти гласная Городская дума. Работы в ней было очень мало, в журналах писалось: … «Сего числа вступившего ничего не было, а присутствующие упражнялись в чтении за» онов «Такие записи идут без перерыва с 1 января по 31 марта 1796 г., т е все это время никакой работы не было.

В 1798 г. в Чухломе открыто первое училище, под названием «народное». Первым смотрителем этого училища был Чухломский Городничий Гильд.

В 1798 г. Чухлома не имела пожарной команды. На случай пожара, было распределено между жителями, кто с каким инструментом должен явиться на пожар. На воротах каждого дома имелась дощечка, на которой, кроме № дома, имени и фамилии владельца, был нарисован инструмент, с которым он должен явиться на пожар — багор, топор, лестница, ведро, бочка и т. д. Пожарными инструментами город обзавелся в 1828 г., но лошадей не было, и поставка их отдавалась с торгов. Инструменты хранились при Городническом Правлении.

С 1 июня 1804 г. была открыта в г. Чухломе почтовая экспедиция. До этого времени была пешая почта, которую выполняли рассыльщики и отставные солдаты.

До 1-й половины XIX в. жители г.Чухломы существовали мелкою промышленностью. Красили холст для продажи окрестным крестьянам. Женщины пряли лён, ткали полотна 30 , пекли для продажи сайки и калачи. Торговали на базаре с подстольев булочными изделиями, сбитнем и огородными овощами.

В 1843 году торговали: калачами 14 человек, сбитнем — 2, сальными свечами своего производства -5, огородными овощами -3, мелкою торговлею -9 и рыбною ловлею на озере занимались-9. Многие занимались огородничеством, снимая в аренду у Городской Управы по р. Никеровке по 675 участки земли кв. сажен, с платою 3 р. 25 к. в год 31 . Огородничеством занимались «издревле» беднейшие жители, не имеющие других способов к пропитанию. Часть жителей занималась отхожими промыслами в разных городах. Так отходников в 1843 г. было, по роду занятий: Торговцев-7, маляров -13, столяров-5, Мясников -5.

В 1812 году купечество г. Чухломы участвовало в формировании 1-го Костромского пехотного полка, пожертвовав на это 2076 р.85 к.

В 1814 г. в Чухломе находилось 119 пленных французов, из них унтер-офицеры Ксавье Жир, Иван Перет и солдат Пифлей остались в Чухломе и записаны были в мещане.

В 1820 г. на площади города построена была гауптвахта на 17 человек, при ней плац-парад, для ружей сошки, поставлены будка и столб с колоколом. Все эти сооружения давно не существуют.

В том же году открыто приходское училище. Почетным смотрителем этого училища был помещик Николай Петрович Лермонтов, который для помещения училища пожертвовал флигель из своей усадьбы Нескучново, на свой счет перевез его и поставил в ноябре 1822 г. в г. Чухломе на отведенном участке, по Галичской УЛИЦЕ. Первоначально училище это было только для мальчиков, а с 1832 г. стали принимать и девочек.

В 1826 г. открыто Уездное училище.

В 1830 г. учреждена больница на 10 кроватей, помещавшаяся в частном доме.

В ведении Городской Ратуши находились посадские и мещане, За пьянство, буйство и скверное поведение она наказывала их- заключением под стражу «на хлеб и воду» сроком от 1 до 2 недель и назначением на городские работы. В редких случаях подвергала наказанию «плетьми» и отправляла в смирительный дом, на срок до 3-х месяцев.

Замещение общественных должностей: брандмейстера, десятских, квартирмистров, Чухломские обыватели производили выбором из своей среды подходящих лиц. Выбранные из купечества (1837 -1838 г.г.) в гласные Городской Управы предпочитали нанимать вместо себя других лиц с платою от 60 до 150 р. в год.

В 1837 г. выстроено первое каменное здание дня присутственных мест и в нем первоначально помещались: Магистрат, Дума и Сиротский Суд.

В 1844 г. в городе был пивоваренный завод откупщика Нелидова. Кроме этого завода, были еще кирпичные. Почва в Чухломе глинистая, наносная во время ледниковых периодов. Глина прекрасного качества, вполне пригодная для выделки кирпича керамических изделий, но пласт ее не толще 11/2 — 2 метров, силу этого обстоятельства, кирпичный завод не может долго существовать на одном месте. По использовании участка, через 3-5 лет, завод приходится переносить на другое место. Кругом города имеются следы 10 кирпичных заводов, прекративших своё существование по использовании пласта глины. На кирпичных заводах рабочие были исключительно из Буйского уезда Костромской губернии. Местные жители подобными работами не занимались.

«Труды отделения Чухломского Костромского научного общества и Чухломского музея, выпуск IV». Типография Промкомбината в г. Солигаличе, 1929 год.

Примечания:

1 Раскопки: И. Я. Брюсова-от Московского Исторического. Музея 2   Раскопки: В. И. Смирнова от Костромского Государственного музея и Л. Н. Казаринова от Чухломского Музея местного края. 3   Раскопки: Зав. Костромского Государственного Музея В. И. Смирнова в 1926 г. 4, 5, 6   ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ летописей. Т. 4. «Новгородские и Псковские летописи» (типография Праца Эдуарда). СПБ. 1848 г. 7   «Костромской край» Н. С. Троицкий. Изд. 1913 г. г. Кострома. 8   «Исторический словарь о святых». Изд. 1836 г. См. «Памятники древней письменности», изд. Кушелевым и Безбородко. 9 «Костромской край». Н. С. Троицкий. Изд.1913 г., г.Кострома. 10 «г. Галич »П. II. Свиньин. Изд. 1839 г. 11 Материалы по истории г.Чухломы. Г.В. Июдин. Изд. 1902 г.Красноярск 12  Окладные книги архива Чухломской Земской Управы. 13  Место, где была крепость, теперь называется «Идское Городищем- Хорошо сохранились двойные валы и глубокие рвы . 1 4  «б. г. Судай », Л. Казаринов. Труды Костром. Науч, Общества. Вып. XXI. 1921 г. 15 Старинные волости и станы в Костромской стороне 16  «Материалы по истории г. Костромы »Л. Скворцов. Изд. 1913 г. 17 «Материалы по истории г. Чухломы ». Г.В. Июдин. 1902 г. 18  Сочинение С. писателя В. Максимова. 19  Икона находится в Чухломском музее 20  Раскопки Л. Казаринова в 1922 г. При котором найдены железные наконечники- стрелы и копья. Находятся в чухломском музее. 21  «Материалы по истории г. Чухломы ». Г.В. Июдин. 1902 22  Архив Чухломской воеводской канцелярии за 1727 г. 23  Архив Чухломской Городской Управы. 1808 г. 24  «Географический словарь». Изд. 1808 г. 26,26  Архив б. Чухломской Городской Управы. 1812 г. 27  Архив Чухломской Городской Управы, дело. V 146-1838 г. 28  Архив Чухломской воеводской канцелярии. Указы 1733-1756 г. 29  Усадебный с.Неронова архив, пом. Черевиных 30, 31  Архив Чухломской Городской управы- дела №55-1828 г. и №151-1840 г.



Материал для публикации предоставлен МКУК МБ Чухломского муниципального района.

Екатерининская ярмарка в Чухломе.

г. Чухлома, торговая площадь.
г. Чухлома, торговая площадь.

Документом, характеризующим организа­цию торговли в Чухломе, является опи­сание Екатерининской ярмарки. Описание это сделано купеческим сыном, нотариусом Дмитрием Васильевичем Иль­ичевым в 1842 году.

До 1839 г. ярмарки в Чухломе не было, существовали только еженедельные ба­зары. Но в 1839 г. предписанием Костром­ского Губернского Правления разрешена к проведению ежегодная ярмарка, с 24 ноября по 1 декабря, которой присвоено название «Екатерининская», в честь свя­той великомученицы Екатерины.

Еще за месяц до начала торгов в городе наступала атмосфера предвкушения покупок. Среди обывателей шли разгово­ры о том, что нужно купить для хозяйства или на обнову себе, жене, детям. За неде­лю до начала начиналось строительство торговых балаганов для приезжих купцов, 22 ноября — день, когда съезжались куп­цы на ярмарку, нанимали помещения, ставили свечи в часовне св. Параскевы Пятни­цы — покровительницы торговли. На сле­дующий день они разбирали свой товар, выкладывали его на обозрение покупате­ля — это, обычно, красный, мелочной, пуш­ной и кожевенный товар.  А 24 ноября, в первый день торговли, задолго до рассве­та приезжали крестьяне из окрестных сёл и деревень для продажи товаров своего натурального хозяйства.

Как только заканчивалась обедня, из Преображенского собора совершался крестный ход на торговую площадь, где слу­жился молебен. Сигналом к началу тор­говли служило поднятие государственно­го флага.

После этого священник обходил все лавки и балаганы, кропил в помещениях святой водой и собирал добровольные пожертвования в пользу соборного причта. Целую неделю толпы народа заполняли площадь, не оставляя вниманием ни одну лавку. В эти дни увеличивалась выручка в чайных заведениях Июдина, Завьялова и чайной  общества борьбы за трезвость. Из развлечений выбор небольшой — специ­ально оборудованные качели и карусели.

Из местных товаров спросом пользо­вались масло, свиное мясо и сало, кожи. Эти товары оптом скупались приезжими купцами и отправлялись в крупные города. Кожи и овчины часто скупали галичские купцы-кожевенники.

Не всегда торговля была богатой. Коли­чество, торговцев и, соответственно, това­ров зависело от погодных условий. В дневнике И. В. Июдина есть заметка о Екате­рининской ярмарке 1863 года: «Нынеш­няя ярмарка очень бедна. С красным               то­варом одна лавка галицкая, балаганы не все заняты. Дальних приезжающих… ни­кого нет, и наших товаров… кроме неболь­шого числа туш свинины, ничего нет. Всё это по случаю худой дороги и продолжи­тельной, до самой ярмарки осени без сне­гу. Ни на санях, ни на телегах нельзя вые­хать со двора».

Конечно, представленный материал не дает полной картины состояния торговли в Чухломе, но позволяет нам с помощью, авторов тех записок из позапрошлого века ощутить атмосферу жизни людей, их забо­ты и радости, переданные живым разговорным языком. Сфера торговой предпри­нимательской деятельности всегда была и остается по сегодняшний день очень важ­ной сферой жизни общества, особенно в глубокой провинции, это, действительно, «двигатель прогресса», система обеспече­ния жизни людей. В планах нашего музея дальнейшее изучение деятельности купе­ческих династий г. Чухломы.

Марина Большакова
научный сотрудник Чухломского
краеведческого музея.

г. Чухлома, часовня св. Параскевы Пятницы - покровительницы торговли
г. Чухлома, часовня св. Параскевы Пятницы — покровительницы торговли
г. Чухлома, торговая площадь. фото 1907 года.
г. Чухлома, торговая площадь.
фото 1907 года.

ТАЙНА БОЧАГА.

Часовня д. Плосково
Часовня д. Плосково

Реставрируя экспонат, услышал шум подъезжающей машины.

Чёрная иномарка остановилась возле крыльца музея. Из неё вышла элегантная красивая девушка. Манера подачи руки, улыбка на чуть бледном лице, лёгкий наклон головы и приветственные слова с лёгким акцентом выдавали иностранное воспитание. Роскошные каштановые волосы, глаза спелой вишни, ямочки на щеках придавали очарование юной особе.

Поднимаясь на второй этаж, она рассматривала фотоснимки, предметы земледелия, размещённые на стене вдоль лестницы. Необычная экспозиция заинтересовала её. Она остановила взгляд на фотографии пятиглавой церквушки в деревне Плосково. Долгое, внимательное вглядывание в снимок выдавало её внутренне волнение. Увлажнённые глаза, рука с большим, необычной красоты перстнем, прижатая к сердцу подтверждали это. Её лицо казалось мне знакомым. Где? Когда мог видеть эту красавицу?

В тяжёлые военные годы я тринадцатилетним мальчишкой работал в сапожной мастерской Судая. Несложное мастерство: подшить валенки, сделать заплатку, прибить набойку, пригодилось для заработка, чтобы купить хлеб по карточке и керосин.

Осенью, положив в котомку дратву, деревянные гвозди, шило и пр., я пришёл в деревню Плосково, что в версте от Полтораново. Она располагалась стороне от большой дороги на крутом берегу реки Возеги.

Двухэтажный дом с резным подзором на крыше, пилястрами крыльца и светёлки, был самый большой и богатый. Пятиглавая деревянная церковь напротив казалась сказочной.

В доме меня встретила пожилая женщина с короткой стрижкой седых волос, в вязаной кофте, необычной для деревни. Поношенный шерстяной платок с кистями накинут на плечи. Было прохладно. В камине тлели угли. Запах сосновой смолы наполнял большой, с шестью окнами, зал. Женщина подошла к тёплому изразцовому камину, спросила, из какой деревни и зачем сюда пожаловал.

Я ответил.

«Знаю, знаю Ольгу Аристарховну из деревни Полстниково, помню твоего деда Ивана Евгеньевича Львова. Он состоял в попечительском совете школы в Судае. Там училась Сашенька», ­ сказала она и перевела взгляд на картину, стоящую между двумя окнами, глубоко вздохнула. На картине без рамы – юная барышня. В руке – букет луговых цветов. Перстень с большим изумрудом и россыпью бриллиантов. Взволнованное лицо выражало боль и душевное переживание. Эта картина глубоко запала в моей памяти. Позднее девушка снилась и грезилась в юношеском воображении.

Заметив моё любопытство и восхищение картиной, хозяйка поведала её историю.

«Богатый купец Корзинкин имел дома в Москве и Петербурге. Летом приезжал в Плосково, охотился и ходил по грибы. Барин полюбил деревенскую красавицу. Она родила ему внебрачную дочь. Сашенька, так звали девочку, жила в деревне, окончила школу в Судае, затем училась в Смольном институте в Петербурге.

Каждый год к Корзинкину в конце сенокоса приезжали друзья с сыном Николенькой. Он окончил навигационную школу в Петербурге, морскую практику проходил на фрегате «Паллада» в кругосветном плавании.

В назначенный день помолвки Николенька и его родители приехали в Плосково. За самоваром обсуждали время помолвки, урожай на огороде, удорожание товаров на рынке, появление разночинцев в Питере.

В полуденный зной Сашенька и Николенька пошли к речке. С охапкой цветов присели возле куста ивняка, чтобы сплести венки. Неведомая сила потянула их друг к другу…

Вечером, с венками на головах, с чувством вины молодые люди вернулись в гостиную. Родители их ожидали. При помолвке Николенька надел на палец Сашеньки изумительной красоты перстень. После восторгов наметили дату венчания.

Накануне назначенной свадьбы молодые пошли к реке. Николенька решил искупаться. Он с разбега нырнул с крутого берега в глубину бочага. Мгновение, и вода в нём закипела. Через две минуты всё стихло. Сашенька в безумии бросилась в деревню звать на помощь. Прибежали мужики с верёвками и баграми, исследовали бочаг.

Местные жители знали о том, что в бочаге живёт водяной. Видели, как хватал стрекоз, зависающих над поверхностью. Детям строго запрещали подходить близко.

О случившейся беде узнала вся округа. Исследования зловещего бочага подтвердили молву о водяном. Сети вытаскивали рваные. Мужики крестились. Связали сеть из вожжей. Несколько дней спустя вытянули «водяного» – им оказался сом. Его размеры – около двух метров, удивили крестьян. Но тело юноши не нашли.

Сашенька всё это время была без сознания. Её здоровье с каждым днём ухудшалось. Врач, вызванный из Петербурга, настаивал на том, чтобы больную вывезли за границу. Вскоре Сашеньку отправили в Германию, в местечко неподалёку от Баден Бадена. Там она родила девочку. Сашенька замуж не выходила, полностью посвятила себя дочери, названной её именем.

Прогремела Вторая мировая война. Страны залечили раны. В России прошла «перестройка», рухнул «железный занавес». Страна вступила в иную стадию развития.

Спустя много лет я побывал в Плоскове. Деревня пуста и безжизненна. Богатый дом обветшал, но ещё сохранил украшение декора – кружевной резьбы. Зияющие витражи церкви. Её пять макушек тянулись в заоблачную высь, подчёркивая печаль и уныние.

Я сидел на берегу реки Возеги у зловещего бочага. Подошёл пожилой мужчина. Словно угадав мои мысли, он стал рассказывать: «От вырубленных в округе лесов река обмелела. Оголился крутой берег, открылся вымытый течением большой грот. Видимо в нём и жил водяной – сом. Там увидели белые кости человека. Так открылась почти вековая тайна бочага из Плосково. Позднее берег обрушился, похоронив останки гардемарина Николая из Солигалича».

Я поведал об этом посетительнице музея «Бубалино». Её увлажнённые глаза выдавали скорбь и печаль. Девушка поведала: «Сашенька – моя прабабушка. Она умерла в возрасте 95 лет. Невенчанная невеста, она хранила верность помолвке. Несла грех до конца жизни. Мне завещала побывать в Плоскове, поставить свечку за упокой души Николая».

Посетить деревню Плосково не удалось, так как дорога заросла, а мост разрушен.

Девушка рассказала, что после окончания университета работает в консульстве Германии. Она выразила слова благодарности музею «Бубалино» за память о дорогих ей местах. Поставила свечку в возрождаемой церкви в Судае. На прощание сказала: «Я исполнила завещание своей прабабушки»

Алексей ТИМОФЕЕВ,
Судай- Бабулино.
Газета «Вперед» № 83 (12811) от 21.07.2016 года.

«БЕРЕГА»

sheiko_photo_0235Издательство «Verso» города Петрозаводска выпустило в свет книгу «Берега» нашего земляка  Александра Щербакова. Несколько стихотворных альбомов под одной обложкой, краткий автобиографический очерк. 368 стр. Тираж 500 экз. Книга не будет представлена в розничной продаже. Весь тираж разойдется читателям по предварительным заявкам и, в основном, в Карелии. В Чухлому будет доставлено 120 экз., в том числе 20 экз. для Солигалича.

Александр Щербаков.
Александр Щербаков.
Памятью будем живы…

Краткий автобиографический очерк написан был более десяти лет назад как предисловие к итоговой книге стихов «Берега». С тех пор произошло немало событий. Умерла мама. Ушли из жизни последние старики родной дерев­ни. Рука автора не касалась этого очерка долгое время, пока не пришла мысль опубликовать очерк и книгу сти­хов в интернете. Кто знает, может быть, я так и не собрал­ся бы издать свою последнюю книгу.

«Тихая моя родина» — первая глава автобиографиче­ского очерка. Далее следуют другие: «Мы все учились по­немногу», «Я мальчуганом был большой поэт», «Любовь и юности изломы»,»Служу Советскому Союзу», «Золотое кольцо», «Карелия», «Газета»,  «Глава района», «Все до­роги ведут в храм» и заключительная — «Собирать кам­ни». Последняя глава «Собирать камни» не может быть законченной по двум причинам. Во-первых, я еще суще­ствую и повесть о моей жизни должна продолжаться. Во- вторых, я не успел еще рассказать о некоторых эпизодах своего бытия последних временных отрезков. Думаю еще над этим. Крепко думаю. Пока есть что есть.

Виртуальный сборник стихов «Берега» состоит из не­скольких книг: «Синие зайцы», «Разрешите представиться»,«Чужой огонь», «Просека», «Молитва», «Меж светом и бо­лью», «Акварели», «Угол», «Сегодня», «Камешки», «В люд­ской реке» — венок сонетов — и поэмы «Легенда о Со­веге». Я не собираюсь ее переделывать, что-то добавлять, что-то удалять. По большому счету, именно такой я видел свою реальную книгу. С теми заставками, фотография­ми и стихами. Эту книгу можно найти на моем веб- сайте в социальных сетях интернета.

Что же касается той книги, которую открыли вы, мой читатель, то в процессе работы над ней я отказался от публикации достаточного количества стихотворений, по той причине, что они мне не очень нравятся. Отказал­ся от публикации многих фотографий. В  этой книге из­менены названия составляющих издание книжек и их ко­личество. Теперь под одной обложкой помещены только шесть самостоятельных стихотворных альбомов: «Синие зайцы», «Брусёна», «Моим стихам», «Просека», «Чужой огонь» и «Камушки». А также: «В людской реке» — венок сонетов — и поэма «Легенда о Совеге».

Памятью будем живы,
Небо беру в свидетели.
Небо мне одолжило
Дни, что живу на свете я.
Есть еще сила в жилах,
Ждут берега заветные.
Болью непостижимой
Чаю восхода светлого.
И чтобы не раскружило…
Памятью будем живы.

Александр Щербаков

sheiko_photo_0236

ЭТО НУЖНО — НЕ МЕРТВЫМ! ЭТО НУЖНО ЖИВЫМ!..

Память

Мемориальный комплекс "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото пресс-службы администрации Калужской области.
Мемориальный комплекс «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото пресс-службы администрации Калужской области.

ЭТО НУЖНО — НЕ МЕРТВЫМ! ЭТО НУЖНО ЖИВЫМ!…

Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
А к мертвым, выправив билет,
Все едет кто-нибудь из близких,
И время добавляет в списки
Еще кого-то, кого нет…
И ставит,
ставит
обелиски.

К.Симонов.

71 год как закончилась война, все меньше и меньше в живых остается участников кровопролитных сражений. Более 3400 наших земляков чухломичей не вернулись с войны, а сколько из этого скорбного списка пропало без вести. Благодаря поисковым отрядам, работающих на местах боев, наши земляки возвращаются из неизвестности.

21 июня 2016 года в рамках «Вахты памяти – 2016»  в мемориальном комплексе «Барсуки» Калужской области прошло торжественное захоронение красноармейцев, павших во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. В этих местах шли тяжелейшие бои. Известно, что в феврале 1942 года три советские дивизии и танковая бригада при прорыве фашистского окружения за две недели потеряли около 8 тыс. человек. С тех пор эти места называют «Долиной смерти». В 1982 году была установлена памятная плита, сделанная жителями Мосальского района. В 1987 году по инициативе калужских ветеранов 154 стрелковой дивизии 50-й армии в деревне Барсуки установлен памятник в форме стелы и появилась первая братская могила. В 1996 году установлен мемориальный комплекс, а в 2011 году состоялось освящение часовни в честь Великомученика Георгия Победоносца. Сейчас в мемориальном комплексе захоронены 6 тысяч человек, павших в боях с фашистами в окрестностях деревень Барсуки, Вышнее, Ситское и Девятовка.

В торжественной церемонии захоронения с воинскими почестями и по православному обычаю 303 бойцов Красной армии приняли участие полномочный представитель президента  РФ в ЦФО Александр Беглов, губернатор Калужской области Анатолий Артамонов, архиепископ Песоченский и Юхновский Максимилиан, ветераны войны и вооруженных сил, поисковики. На церемонию со всей России приехали родственники 15 солдат, личность которых удалось установить.

Перезахоронен и наш земляк Лебедев Василий Иванович, красноармеец, 1904 г.р., уроженец Ярославской области, Судайского района, Харитоновского с/с, д. Мальцево.

Лебедев Василий Иванович фото 1931 года из семейного архива Назаренковой Т.Н.
Лебедев Василий Иванович
фото 1931 года из семейного архива Назаренковой Т.Н.

Информация ПОО «Память» города Обнинска о поиске родственников Василия Ивановича прошла по социальным сетям. О нем рассказала наша районная газета «Вперед». 4 декабря 2015 года была опубликована статья «Солдатский медальон» на сайте «Кострома – Русская провинция» на страничке «Неизвестные Герои Победы» и в электронной версии газеты «Вперед». 9 декабря пришел отклик от родственников и материал был  опубликован в статье «Возвращение из неизвестности».

Когда я переписывался с Т.Н. Назаренковой, внучкой Василия Ивановича, в декабре 2015 года было еще не известно, поедут ли они на перезахоронение. Ведь впереди еще целых полгода. Но быстро пролетело время. Татьяна Николаевна вместе с дочерью Ольгой, сыном Виталием приехали из Санкт-Петербурга на мемориал «Барсуки». Вмести с ними приехала и 75 летняя дочь Василия Ивановича, Валентина Васильевна.

Вот что пишет Татьяна Николаевна о поездке: «Здравствуйте, Михаил.
 Извините, если несколько сумбурно написано. Еще эмоции не улеглись. Нам подарили книгу Памяти «По следам погибшего десанта». Это уже 12-й выпуск. Имена найденных осенью 2015 года бойцов  в нее пока не вошли, но в конце сделана вклейка – дополнение.  20 июня поисковики привезли  нас в свой лагерь и показали старый окоп рядом с лагерем, место, где было найдено захоронение, могилу в урочище, где были найдены останки 29 бойцов. Захоронение санитарное, делали немцы. Познакомили с поисковиком Алексеем Андреевым, нашедшим медальон деда. Руководитель поискового отряда «Память»  Виталий Владимирович Юдин 21 июня на торжественной церемонии вручил медальон деда и документы к нему с результатами экспертизы. Рады, что удалось вывезти туда маму, и она неплохо все это выдержала. Поклонилась праху отца и возложила цветы….»

Трудно представить, о чем думала 75 летняя Валентина Васильевна, стоя у гроба погибшего 74 года назад отца. Возможно, она хотела его вспомнить, а может она вспоминала маму Александру Александровну, которая всю свою жизнь пыталась найти могилку своего мужа. Но уверен, она не думала так, как телезритель, оставивший комментарий на сюжет НТВ «Вахта памяти-2016»: «Оставили бы уже воинов в покое. Почто  их кости тревожить?». Невозможно  понять этого человека. Видимо, их семьи не коснулась война. Хотя вряд ли: эта жестокая война коснулась всех. Но видимо у него что то случилось с памятью и задолго до этой реплики предчувствуя  это советский поэт, переживший блокаду, Ю. Воронов написал:
«Я не напрасно беспокоюсь,
Чтоб не забылась та война:
Ведь эта память – наша совесть,
Она, как сила, нам нужна.»
Родственники погибших бойцов до последних своих дней жизни ждут весточку о пропавшем без вести отце, брате, дяди. Благодаря поисковикам устанавливаются имена погибших и их дети, внуки, правнуки узнают, где погиб и похоронен боец. Спасибо поисковикам за эту нелегкую, но такую нужную работу.

Вот что пишет о поисковиках Татьяна Николаевна: «….Я абсолютно потрясена знакомством с поисковиками. Это точно какой-то особый род людей — удивительных, чутких, много знающих, увлеченных историей и своим делом. Они в поиске проводят все свои отпуска и многие выходные, живя в полевых условиях. Действительно, возвращают людям память…»

Все дальше и дальше уходят вглубь истории события, связанные с Великой Отечественной войной. Прошло 75 лет с того незабываемого страшного дня, 22 июня 1941 года, начала самой жестокой войны 20 века. Течет река времени,  многое изменилось за это время. Заросли окопы, возродились из пепелищ сожженные города и деревни, выросли новые поколения. Реку времени не остановить, много воды унесла она с тех пор, но остается Память о Великой Победе. Память о доблестных защитниках Отечества.

Михаил Шейко.

P.S. Список ПОО «ПАМЯТЬ» г. Обнинска — дополнение захороненных воинов в д. Барсуки, Мосальского района, Калужской области —  2016 год.

Имена вернувшихся из неизвестности:

1.Матвеев Федор Васильевич — 1907 г.р.  (Московская обл.) — Родные найдены.

2.Калашников Пётр Степанович — 1912 г.р.(Каз.ССР. Алма-Ата) — Ищем родных.

3. Белогрудов Иван Кузьмич — 1916 г.р. (Курская обл.) — Родные найдены .

4.Голубев Василий Андреевич — 1910 г.р. (Горьковская обл.) — Родные найдены .

5. Чанаев Николай Михеевич — 1916 г.р. (Рязанская обл.) — Родные найдены.

6. Лебедев Василий Иванович — 1904 г.р.(Ярославская обл.) — Родные найдены .

7. Холодов Фёдор Иванович — 1899 г.р. (Каз.ССР. Алма-Ата) — Ищем родных.

8. Старовойтов Афанасий Маркович — 1910 г.р.(Смоленская обл.) — Родные найдены.

9.  Васильев Василий Кузьмич — 1903 г.р. (Воронежская обл.) — Родные найдены.

10. Болокин Иван Тихонович — 1913 г.р. (Курская обл.) — Родные найдены .

11. Шушлебин Иван Антонович — 1914 г.р.(Тамбовская обл.) — Родные найдены.

12. Харуютченко Савелий Матвеевич — 1902 г.р.(Курская обл.) — Родные найдены.

13. Решетников Ефим Тихонович — 1902 г.р. (Каз.ССР. Алма-Ата) — Ищем родных.

14. Болдырев Алексей Семёнович — 1913 г.р.(Тульская обл.) — Родные найдены.

15. Бондарев Александр Тимофеевич — 1915 г.р. (Куйбышевская обл.) —  Родные найдены.

ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ!!!

Старый окоп в лесу рядом с лагерем поисковиков, 20 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Старый окоп в лесу рядом с лагерем поисковиков, 20 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) В.В. и ее внуки Ольга и Виталий в лагере поискового отряда "Память", 20 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна и ее внуки Ольга и Виталий в лагере поискового отряда «Память», 20 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна с руководителем ПОО "Память"Виталием Владимировичем Юдиным и членом отряда Алесеем Гороховым в лесу у вскрытого захоронения, 20 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна с руководителем ПОО «Память» Виталием Владимировичем Юдиным и членом отряда Алесеем Гороховым в лесу у вскрытого захоронения, 20 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Члены поискового отряда с родственниками, приехавшими на церемонию перезахоронения, 20 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Члены поискового отряда с родственниками, приехавшими на церемонию перезахоронения, 20 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
34 гроба с останками 303 бойцов на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
34 гроба с останками 303 бойцов на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Вынос Российского флага почетным караулом Преображенского полка на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Вынос Российского флага почетным караулом Преображенского полка на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Вынос Российского флага почетным караулом Преображенского полка на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото пресс-службы администрации Калужской области.
Вынос Российского флага почетным караулом Преображенского полка на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото пресс-службы администрации Калужской области.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото пресс-службы администрации Калужской области.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото пресс-службы администрации Калужской области.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото пресс-службы администрации Калужской области.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале «Барсуки», родственники с портретами погибших, 21 июня 2016 года.
фото пресс-службы администрации Калужской области.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале "Барсуки"21 июня 2016 года. В этом гробу останки Лебедева Василия Ивановича. фото Назаренковой Т.Н.
Торжественная церемония перезахоронения на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года. В этом гробу останки Лебедева Василия Ивановича.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна возлагает цветы к гробу отца, 21 июня 2016 года. фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна возлагает цветы к гробу отца, 21 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Лития по усопшим. фото Назаренковой Т.Н.
Лития по усопшим.
фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов. фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов.
фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов. фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов.
фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов. фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов.
фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов. фото Назаренковой Т.Н.
Захоронение погибщих бойцов.
фото Назаренковой Т.Н.
Возложение венков на мемориале "Барсуки", 21 июня 2016 года. фото пресс-службы администрации Калужской области.
Возложение венков на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото пресс-службы администрации Калужской области.
Правнуки Лебедева Василия Ивановича, Ольга и Виталий возлагают цветы к мемориалу. фото Назаренковой Т.Н.
Правнуки Лебедева Василия Ивановича, Ольга и Виталий возлагают цветы к мемориалу.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова Татьяна Николаевна получает из рук Виталия Владимировича Юдина медальон деда и документы к нему. фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова Татьяна Николаевна получает из рук Виталия Владимировича Юдина медальон деда и документы к нему.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна и Назаренкова Татьяна Николаевна на мемориале "Барсуки" фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна и Назаренкова Татьяна Николаевна на мемориале «Барсуки», 21 июня 2016 года.
фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна с внуком Виталием на мемориале "Барсуки" фото Назаренковой Т.Н.
Назаренкова (Лебедева) Валентина Васильевна с внуком Виталием на мемориале «Барсуки»
фото Назаренковой Т.Н.

[youtube]https://youtu.be/mV2MFqVQMyo[/youtube]

 

Чухломскому озеру жить

экология природы
ezeroЧухломское озеро входит в список особо охраняемых водных объектов Костромской области. Это жемчужина нашей области.
Раньше глубина озера была десять метров, сейчас уменьшилась до четырех с половиной. На дне озера залегают сапропелевые отложения мощностью до десяти метров. В связи с заболачиванием, площадь озера постепенно сокращается. На протяжении многих лет озеро имело промысловое значение и радовало чухломичей, да и не только их, рыбными блюдами к столу.

Чухломское озеро интересно тем, что до недавнего времени в нем обитал чухломской золотой карась, за его внушительные размеры и форму тела бывалые рыбаки дали ему прозвище «лапоть», отличался он размерами и высоким темпам роста. Доподлинно известно, что карась всегда пользовался большим спросом. Так, до революции его поставляли к царскому столу в обе наши столицы: в Санкт-Петербург и Москву. Карась никогда не ловится на удочку. Попытки переселить его в другие водоемы области, например в Галичское озеро, Рыбинское водохранилище оказались неудачными, он нигде не прижился. Когда и откуда он появился в нашем озере неизвестно. В озере водятся ценные промысловые породы рыб: карась (сейчас встречается крайне редко), линь, язь, окунь, ерш, щука.

Также озеро имеет важное водорегулирующее значение для рек Вексы и для бассейна реки Костромы в целом. В 70 годы прошлого века на реке Векса, которая вытекает из Чухломского озера, была поставлена регулируемая плотина. Каждый год после ледохода плотину закрывали. Уровень воды заметно поднимался, увеличивалась кормовая база для рыбы. Ее становилось больше, и на озере начинало работать рыболовное предприятие. Оно же следило, хотя и в своих экономических интересах, чтобы плотина открылась и закрылась вовремя. При всех недостатках в работе рыбколхоза, они были хозяевами озера и вели борьбу с браконьерами. Но пришли иные времена. В 90 годы рыболовецкое хозяйство перестало существовать. В 1992 году на озере произошел крупный замор рыбы. От ядовитых газов, испускаемых озером, был обречен на вымирание краса и гордость озера — золотой карась. Озеро опустело на многие годы и сейчас, как больной человек после тяжелой, продолжительной болезни, медленно возвращается к жизни. Новая напасть на озеро, у которого не было рачительного хозяина, разрасталось браконьерство. Капроновые сети опутали озеро, в которых гибнет не только рыба, но и утки. В период нереста в половодьях за день по 200-300 кг, а то и больше выносили, добывая их самим варварским способом – острогой.

Возрождение Чухломского озера затрагивает интересы каждого жителя, которому дорог свой край, своя малая Родина. Лидия Демина, методист ресурсного центра Лесопромышленного техникума, заслуженный работник образования в своей работе «Есть ли перспективы у Чухломского озера?» пишет: «Озеро имеет перспективу возрождения. Для этого нужно, чтобы у озера был один хозяин. Разрешить на озере регулируемый промышленной лов рыбы и любительское рыболовство по всей акватории озера. В перспективе использовать озеро в туристических целях и, конечно же, запретить свалки бытового мусора у устьев рек. Создать оптимальные условия естественного восстановления популяции «золотого карася». Взять под охрану 500-метровую прибрежную зону в период нереста карася (до революции во время нереста карася даже замолкал церковный колокол)».

Сейчас у озера появился хозяин, и хозяин не пришлый, а человек, которому небезразлична судьба озера, перед которым стоят задачи спасения и возрождения Чухломского озера.

В настоящее время озеро, а, следовательно, и плотина на реке Вёкса передано в аренду ООО «Дом-Строй», планирующему промышленный лов рыбы. Договор вступил в силу с 25 июля 2014 года. Заключен договор с департаментом природных ресурсов и охраны окружающей среды Костромской области сроком на 20 лет. Планируется воспроизводство озерной рыбы: судака, сома, возможно, осетровых.

Как сообщил инспектор ГИМС Александр Малышкин:

«В соответствии с договором между ООО «Дом-Строй» и Нижегородской лабораторией от 13.06.2015 года на нашем озере в очередной раз проводилось исследование по выявления возможности вселения ценных видов рыб в Чухломское озеро. Были взяты пробы воды, водорослей для проведения экспертиз. Стоимость проекта составляет 200 тысяч рублей. Группу исследователей возглавляет кандидат биологических наук, научный сотрудник Нижегородской лаборатории Александр Минин».

Лев Июдин, бывший заведующий ветлабораторией, общественник и просто неравнодушный к судьбе озера человек во время нашей беседы сказал, что для восстановления озера главный упор нужно сделать на очистку рек, ручьев, родников. Ведь именно через них вода идет в озеро, а если они несут из своих устьев мусор и грязь, то это остается в озере. До перестроечных времен в район были закуплены два земснаряда, при помощи которых хотели почистить устья рек, а заодно попытаться добывать сапропель. Но дальше слов дело не пошло и куда эти снаряды делись неизвестно. До революции на Вёксе была мельница и небольшая плотина. Озеро принадлежало монастырю, и уровень озера поддерживался очень строго. После строительства новой плотины на реке Вёкса ею стал заниматься рыбколхоз. В 70-е годы на озере работала комиссия из Нижнего Новгорода, которая и составила документы, на основании которых происходило открытие и закрытие плотины. Где сейчас эти документы неизвестно, но плотину нужно регулировать правильно. Целесообразнее всего, это считаю не только я, открывать плотину нужно весной во время паводка, чтобы все пойменные луга освобождались от воды. Когда кончается этот период, плотину закрывают и в течение зимы не трогают. Ведь недаром старые, умные люди говорили, что паводковые воды озеро кормят.

Так же считаю, что для восстановления озера его флоры и фауны просто необходимо запретить пользоваться во время лова сетями. Ведь все дно буквально опутано брошенными сетями. А это губительно сказывается на флоре и фауне. Кроме того, сейчас на побережье озера образовался барьер (уступ по берегу) в связи с этим все входы и выходы забиты мусором, раньше эти хода были свободны, вода и молодь рыбы могли свободно проходить. Теперь вся вода остается в лугах, происходит заболачивание, а молодь рыб остается и погибает. Просто необходимо их прочистить – это скажется на воспроизводстве рыбы».

Житель деревни Федоровское Игорь Круглов обратился в редакцию газеты «Вперёд» с вопросом: «Какими документами руководствуется арендатор озера, регулируя закрытие и открытие плотины? Жители считают, что несвоевременное открытие плотины сказывается на уровне воды в реке Вёкса. Река стала мелеть, а прибрежные территории сильно заболочены, а то и совсем затоплены. Таким образом, нарушается природное равновесие».

Со всеми этими вопросами мы обратились к арендатору озера, но пока ответа на вопрос читателя не получили. Будем надеяться на то, что в скором времени ответ будет, и мы опять поднимем эту тему.

И все же, несмотря на разные мнения, главное направление работы сегодня – сохранение и преумножение рыбных богатств. И, конечно же, сохранения озера, как любимого место отдыха чухломичей. Приглашаем чухломичей высказать свои мнения по нынешнему состоянию нашего озера.

Газета ВПЕРЕД. Выпуск № 74 (12653) от 02.07.2015 г.

УТРАЧЕННАЯ СВЯТЫНЯ СЕЛА ОЗЕРКИ.

урочище Озерки, 4 км от д. Фалилеево,  Пет­ровское сельское  поселение.

Ризоположенская церковь с. Озерки и жители села.
Ризоположенская церковь с. Озерки и жители села.

ЦЕРКОВЬ РИЗПОЛОЖЕНИЯ. КОМП­ЛЕКС, 19 века.

Чрезвычайно интересный пример приход­ской церкви, в архитектуре которой запоз­далые для начала 19 века переходные от барок­ко к классицизму формы, получившие упрощенную интерпретацию, сочетаются с редкими в провинции элементами ложной готики. Церковь расположена на плоской вершине пологой возвышенности, посере­дине  заброшенного кладбища.  Прежде на этом месте существовал монастырь Вели­кая пустынь («Чухломской осады Положе­ния пояса Пресвятой Богородицы Авраамиев Великия пустыни монастырь»), основан­ный Авраамием Чухломским во 2-й пол. 14 в. Во 2-й пол. 17 в. небольшая обитель была приписана к Кириллову Новоозерскому мо­настырю, а с 1695-  к Соловецкому. В 1702 г. в монастыре, окруженном деревянным за­бором, находились две деревянные  церк­ви: Ризоположенская «шатровая, две главы окружены лемехом, … вверху придел Иоанна Предтечи» и Николая Чудотворца «с трапезою …, на церкви клетка, на клет­ке бочка», а также «колокольня брусча­тая, деревянная, шатровая», а кроме того деревянные настоятельская и братские кельи. После упразднения монастыря в 1764 г. его храмы были обращены в приходские, а в 1813 г. они были заменены одной кир­пичной церковью Ризположения, сооружен­ной на средства  помещицы Г. Нелидовой и прихожан. В храме были устроены три при­дела: Положения пояса Богоматери во Влахерне, Николая Чудотворца, Обретения главы Иоанна Предтечи и Авраамия Горо­децкого. В 1855 г. с западной стороны была возведена колокольня, объединенная с тра­пезной переходом. В 1868 г. крестьяне П. Ефимов, К. Матвеев, А. Логинов и С. Сергеев пожертвовали крупную сумму денег «на устройство церкви с. Озерков». Возможно, именно на эти средства церковный учас­ток, трапециевидный в плане, был обнесен кирпичной оградой с воротами по центру западной стороны и двумя сторожками, симметрично  расположенными на северо-западном и юго-западном углах. Во 2-й пол. 19 в. юго-западная сторожка была увеличена кирпичной пристройкой. До недавнего вре­мени в церкви находился замечательный классицистический иконостас, отличавший­ся стройностью композиции и тонкостью резного декора. Стены в интерьере в кон. 19 в. были расписаны масляной живописью, выполненной в академической манере. Ут­рачены главы храма, своды  трапезной, убранство интерьеров, полуразрушены сто­рожки, а ограда кладбища вокруг церкви сохранилась только на западной стороне участка. От села, лежавшего   нескольких десятках метров западнее, не осталось и следа.

sheiko_photo_0210

Церковь Ризположения имеет симметрич­ную относительно продольной оси компози­цию, состоящую из двусветного четверика храма с более низким и узким алтарем, полукруглым в плане, широкой трапезной со скругленными апсидами приделов и трехъярусной колокольни, связанной с тра­пезной узким переходом. Стены снаружи покрыты известковой обмазкой со следами охристой покраски; на переходе и колокольне сохранились остатки поздней шту­катурки. Высокий, монументальный четве­рик храма завершен пологой крышей, увен­чанной пятиглавием. Боковые фасады по­лучили симметричные трехосевые компо­зиции с дверными проемами в центрах. Несмотря на барочные реминисценции в отделке четверика, его декор характери­зуется плоскостной трактовкой форм, свой­ственной провинциальной архитектуре пе­риода классицизма. По-барочному скруглен­ные в раскреповках углы четверика соче­таются с огрубленной профилировкой венчающего и межъярусного карнизов, а так-же полочки в основании окон первого све­та. Высокие арочные окна и дверные про­емы помещены в плоские двойные ниши с небольшими замками в перемычках. Бароч­ные ассоциации вызывают также лежачие филенки под окнами второго света и форма низких граненых барабанов пятиглавия, об­работанных арочными нишками и срезаю­щими углы пилястрами с волютами в осно­ваниях. На апсиде необычно выглядят плоские, с клинчатыми замками в перемычках ниши сравнительно редкой стрельчатой формы, в которые заглублены прямоуголь­ные окна. Архитектура трапезной получи­ла несколько иную стилистическую окрас­ку, более тяготеющую к традициям раннего классицизма. На ее боковых фасадах, акцентированных в центрах плоскими ри­залитами, симметрично размещено по че­тыре прямоугольных окна с прямоугольны­ми и круглыми нишами над перемычками. Подобно четверику храма скругленные западные углы трапезной оформлены раскре­повками. Колокольня церкви, обладающая выразительным, динамичным силуэтом, представляет собой позднюю реплику ар­хитектуры зрелого классицизма с несколь­ко суховатой и дробной моделировкой де­талей фасадного декора. Уменьшающиеся кверху четверики ее ярусов, прорезанные высокими арочными проемами, оформлены тосканскими портиками, завершенными на первом и втором ярусах треугольными фрон­тонами. Верхний ярус венчает высокий сомкнутый свод, над которым на граненом барабане ранее возвышался стройный шпиль.

Четверик храма перекрыт четырехдоль­ным сомкнутым сводом со световым бара­баном центральной главы в шелыге. Апси­да, связанная с храмом тремя  арочными проходами, перекрыта конхой с распалуб­ками над окнами. В просторной двустолпной трапезной своды сохранились только в апсидах боковых приделов. Переход в коло­кольню перекрыт плоским потолком, пер­вый ярус колокольни — коробовым сводом с распалубками.

От прежнего убранства интерьеров сохра­нился тянутый профилированный карниз в основании храмового четверика, штукатур­ные обрамления  оконных и дверных про­емов, а также бордовый с посеребренными деталями иконостас северного придела тра­пезной, выполненный в сер. 19 в. в формах классицизирующей эклектики.

Две небольшие, первоначально одинако­вые сторожки представляют собой слегка вытянутые по оси север-юг, прямоуголь­ные в плане постройки. Их кровли услож­ненных очертаний с кирпичными полуфронтонами на всех фасадах ныне утрачены. Протяженные и  торцовые фасады северо- западной сторожки, несмотря на некоторую разницу в размерах, обработаны одинаково. Фланговые части фасадов выделены неболь­шими выступами стены с плоскими лопат­ками и украшены арочными нишами с зап­лечиками. В средних частях фасадов поме­щены тройные ложные окна с небольшими квадратными световыми проемами в цент­рах. Юго-западная сторожка сохранилась лишь частично.

Характерные для периода позднего клас­сицизма трехпролетные ворота с упрощен­ным ордерным декором на наружной сторо­не, обладают внушительными объемными формами. Повышенная центральная часть с широким арочным проездом акцентирована четырехколонным тосканским портиком. Полуколонны портика поддерживают упро­щенный антаблемент с треугольным фрон­тоном и массивным трехступенчатым атти­ком, на каждой ступени которого была поставлена небольшая деревянная главка. Арочные калитки по сторонам проезда оформлены пилястровыми портиками с треугольными полуфронтонами и простыми аттиками и также завершались деревянны­ми главками. На западной стороне кладби­ща сохранились небольшие руинированные фрагменты ограды невысокой кирпич­ной стенки, обработанной с наружной сто­роны рустом с арочными нишами.

sheiko_photo_0211

Литература:

Беляев, 1863, с. 259; ИИАК, вып. 31, 1909, с. 273; Баженов, 1911, с. 239; Костром­ская старина, вып. VII, с. 5-12; Белоруков, 2000, с. 494; Изюмов, 2001, № 1, с. 15-17.

ГАКО. Ф. 130. Оп. 2. Д. 484; Ф. 130. Оп. 4. Д. 2040. Лл. 1-4.

«Памятники архитектуры Костромской области»

выпуск VI , Чухлома, Чухломской район.

страницы 181-185.

Ризоположенская церковь с. Озерки. фото 1939 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки.
фото 1939 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки. фото 1939 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки.
фото 1939 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки. Северный фасад. фото 2000 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки. Северный фасад.
фото 2000 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки. Колокольня. фото 2000 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки. Колокольня.
фото 2000 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки с высоты птичьего полета. фото группы "Асташово", 7 марта 2016 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки с высоты птичьего полета.
фото группы «Асташово», 7 марта 2016 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки с высоты птичьего полета. фото группы "Асташово", 7 марта 2016 года.
Ризоположенская церковь с. Озерки с высоты птичьего полета.
фото группы «Асташово», 7 марта 2016 года.
деревня Фалилеево, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

ЛЕТОПИСЬ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ХРАМА СЕЛА СЕРАПИХА.

Преображенский храм села Серапиха.
Преображенский храм села Серапиха.

Известно, что монастыри Великой и Верхней пустыни основаны святым Авраамием, Чухломским и Городецким чудоотворцем, а вот основателем Серапионовой пустыни стал монах одного из этих мона­стырей по имени Серапион. Здесь, на реке Виге, подвизался он в безмолвии и сердеч­ной молитве, здесь же поставил небольшую часовню, так и не ставшую монастырем.

Но на основании сведений государевой переписи населения видно, что в 1628 году, уже через 100 лет после описываемых со­бытий, в Серапионовой пустыни было два деревянных храма на погостах — Преобра­женский и Воскресенский. И только в 1820 году на месте деревянного Преображенско­го храма тщанием прихожан и попечением титулярного советника Григория Коробова построили новый каменный,  с престола­ми во славу Преображения Иисуса Хрис­та на Фаворе, в честь святителя Николая и святителя Серапиона  Архиепископа     Нов­городского.

Интересен такой факт: новгородский ар­хиепископ Серапион умер в 1516 году, а его нетленные мощи были явлены ровно через год 7 апреля 1517 года. Значит, деревянный Преображенский храм с престолом в честь святителя Серапиона построили после 1517 года, и, скорее всего, в храме хранилась частичка его святых мощей, перенесенная в каменный придел нового храма. Почему  так случилось? Видимо, игра случая.

В Серапионовой пустыни, названной име­нем монаха-отшельника, в деревнях и по­чинках жили выходцы из новгородских земель, почитавшие своего архиепископа, они-то и привезли в  храм частичку мо­щей святителя из Троице-Сергиевой лавры, из так называемой Серапионовой палатки, где покоились мощи Серапиона.

Уже в конце XIX века в приходе Преоб­раженской церкви насчитывалось 32 селе­ния на пространстве восьми верст, в них проживали 605 прихожан мужского пола и 854 — женского, было 147 дворов и четы­ре часовни.

Деревянному Воскресенскому храму повезло меньше, он неоднократно горел и вновь отстраивался. Остатки той церк­ви хранили несколько поколений местных жителей, а позже из уцелевших бревен со­брали пожарную каланчу. Погост же около Воскресенской церкви был большой и ого­роженный, а рядом стоял дом старух Строе­вых. Сестры Строевы — дочери дьячка Петра Александровича и его жены Надежды Авксентьевны Строевых Александра, Параске­ва и Екатерина. Последняя из сестер была учительницей церковноприходской школы в Рамешках.

Потом в пожарном депо обосновалась колхозная контора, в 80-е годы она сгорела, и на ее месте, а значит, и на месте бывшей Воскресенской церкви  и погоста, построили детский сад. Что же, знакомая гримаса вре­мени.

По рассказам местных старожилов,  их  прадеды знали, что Преображенский  храм сооружался методом народной стройки. Всем миром крестьяне собирали дикий ка­мень в фундамент будущей церкви, а к месту стройки со всей округи несли куриные яйца, на них-то и замешивали крепкий раствор для кладки стен. В целях скорейшего за­вершения работ на дорогах выставили кор­доны, и каждый конный и пеший платил пошлину продуктами, деньгами или уча­ствовал в подсобных работах.

В 1849 году в Серапихе открыли церковно-приходскую школу, а каменную ограду вокруг храма с двумя красивыми аркообразными коваными воротами построили лишь в 1876 году. Кирпич для ограды делали в деревне Фомино на кирпичном заводе Ива­на Кондратьевича Степанова. В начале XIX века в деревне Голдино обосновались четы­ре брата Степановых — Ефим, Василий, Ераст и Кондрат, третьей гильдии санкт-петербург­ские купцы. Городской голова Иван Иванович Июдин был женат на внучке Василия Анне Филимоновне Степановой, а владелец кол­басного завода в Санкт-Петербурге Сергей Андреевич Парфенов, проживающий на Святице, взял в жены дочь Ераста Степановича Степанова Веру. Уже упомянутый мной Иван Кондратьевич на свои средства отливал для церкви новый большой колокол со своими инициалами и дарственной надписью. Руко­водил работами по поднятию колокола Алек­сей Голдинский (Алексей Михайлович Степа­нов, 1876 года рождения). У него в Голдине был большой дом на каменном фундаменте.

Мать Екатерины Ивановны Травиной На­дежда Ивановна Кузьмина рассказывала,  что народу у церкви собралось — не протол­кнуться, и вдруг одна из нескольких вере­вок, поднимающих колокол, оборвалась, и он загудел, да так сильно, что людям по­казалось — земля под ними зашевелилась, все упали на колени и стали молиться. Но, слава Богу, все обошлось, и колокол благо­получно водрузили на колокольню.

Богатый род купцов Степановых, дети и внуки которых впоследствии записались в чухломское мещанство, оказывал боль­шую благотворительную помощь храму. В числе богатых вкладчиков был помещик и владелец усадьбы Боярское (Барское) по­ручик Яков Александрович Шигорин. Умер господин Шигорин 19 августа 1865 года в 59 лет, и надгробие на его могиле чудом сохранилось на заросшем старом кладбище рядом с бывшим храмом.

До отмены крепостного права в округе насчитывалось несколько помещичьих  уса­деб, относившихся к приходу Преображен­ского храма: ус. Анно-Васильевское господ Паниных, ус. Боярское господ Шигориных и Перфильевых, ус. Красково — помещи­ков Чалеевых, ус. Чурилово — Костылевых, ус. Анфимово — Насоновых, и ус. Леушино — господ Фон-Дервиз. Владелец усадьбы Чечулино  капитан Макаров тоже был прихожанином здешнего храма, а в сельце Дорофеево проживали дворяне Болсуновы.

Но самыми  крупными землевладель­цами в серапихской округе считались го­спода Лермонтовы из усадеб Ивановское и Нескучное,  постоянно обитавшие здесь, и господин Евграф Михайлович Силин из Санкт-Петербурга. Поэтому одну часть деревень за Серапихой местные жители называли лермонтовской стороной, а дру­гую — силинской, которую почему-то пере­именовали в «сиринскую».

В описании старинного Бушневского тракта есть такие строки: «…не доезжая деревни Меледино, поворотить вправо на усадьбу Занино и дальше ехать лесами господина Шигорна и Доливо-Добровольского…». Прочтя это свидетельство, невол­но задумаешься, как же так получается, ведь усадьба Занино, принадлежавшая роду Ка­тениных, построена около села Муравьище. На  самом же деле было две усадьбы Занино и две деревни Меледино, как в Муравьищенской, так и в Серапихской стороне.

В здешней усадьбе Занино жил титуляр­ный советник, дворянин Петр Матвеевич Шигорин,  владевший большим количест­вом пахотной земли и лесными массива­ми. Его жена Прасковья Антоновна умерла в 1861 году в 65 лет, а Петр Матвеевич умер в 1875 году в 78 лет. Оба супруга по­хоронены около Преображенского храма. Наследницей земель стала дочь Юлия Петровна Сокольникова и была ею до самой революции. До сих  пор названия Занинский лес, Занинские дачи, Занинские полоски на слуху у местных жителей, но почему их так именуют, объяснить не могут даже са­мые пожилые жители Серапихи. Усадьба Занино прекратила свое существование по­сле смерти четы Шигориных, а их наследни­ки жили в сельце Шилыкове.

Много интересных фактов и событий скрыто от нас завесой времени. Взять хотя бы самую богатую в округе деревню Меледино.  Оказывается,  в этой деревне роди­лись братья Дмитрий и Федор Лаврентьевичи Брызгаловы. Их отец, государственный кре­стьянин Лаврентий Андреевич, умер в 1859 году, когда младшему из братьев, Федору, едва исполнилось три года. Их мать Евдо­кия Андреевна была сестрой санкт-петер­бургского владельца колбасного завода Сергея Андреевича Парфенова, и тот вся­чески заботился и опекал любимых пле­мянников. Своих детей у Парфенова долго не было, а единственная дочь, тоже Евдо­кия,  родилась, когда Сергею Андреевичу исполнилось 36 лет. Поэтому родным племянникам он дал все: хорошее воспита­ние, образование, место в обществе, и, на­конец, именно они стали наследниками его детища — колбасного завода на Лиговском проспекте. После его смерти братья взяли фамилию Парфеновы и в память о дяде, великом труженике, построили в Чухломе на свои средства здание приюта для детей- сирот. Это здание с 1925 года занимает  районная больница. Но вернемся к истории храма. Начиная с 1855 и по 1930-е годы здесь служили священники: Иоанн Дмитри­евич Слободский (1815-1884) (здесь и да­лее годы их рождения и смерти);  Иоанн  Ананьевич Успенский (1806- 1870); его сын Александр Иванович Успенский (1853- 1896);  Александр Андреевич Рыженков (1875-1908); Михаил Васильевич Кадников (1874-1926); и последним был  Иван Евгеньевич Кордобовский (1902-1929).

Все упомянутые священники похороне­ны около храма, кроме  последнего. Семью Кордобовских, живших в деревне Бурминское, раскулачили в 1929 году, а строя­щийся для священника в Серапихе новый дом впоследствии занял директор льноза­вода Н. Г. Соколов. После закрытия храма в 1930 году Ивана Евгеньевича перевели священником в село Торманово взамен сосланного в лагеря П. И. Иорданского, но уже в 1937 году расстреляли в Ярославле, как и многих других служителей культа.

В 1920-е годы на клиросе Преображен­ского храма был самый лучший в уезде мужской  хор. В нем пели три брата Христофоровы — Николай, Иван и Константин, братья Бровкины — Владимир и Александр и Михаил Тепляков из деревни Пузырево. Все певчие знали музыкальную грамоту и играли на «деревах». Это самодельный музыкальный инструмент наподобие ксило­фона, дощечки которого сделаны из разных  пород дерева.

Но красота и благолепие храма действо­вали на местных коммунистов и комсомольцев-активистов как красная тряпка на разъ­яренного быка. По приказу Василия Львова и Николая Соколова началось постепенное разграбление и разрушение храма, за что, по утверждению местных жителей, оба ослепли. Кресты с куполов и колокольни снимал Саня Разгуляев по прозвищу  «Бес». Он работал бойцом на серапихской бойне, колол скотину местным крестьянам и часто бегал с вымазанными кровью руками за ребятишками, пугая их. А живший в деревне Фомино Коля, по прозвищу Пуд (фамилии никто не помнит, но помнят, что он работал в деревенской сапожной мастерской), уста­навливал красный флаг на куполе церкви, за что получил немалые по тем  временам деньги -10 рублей. Вскоре после содеянно­го тот и другой умерли.

Церковную утварь и иконы растащи­ли местные жители, а книги использовали «по нужде». Задумали устроить здесь клуб, но люди побоялись плясать и петь под эти­ми сводами. Из-за отличной акустики рас­певаемые частушки казались дьявольским визгом, а гармонь звучала громче современных усилителей.

Для строительства льнозавода требо­вался кирпич, и церковь, с молчаливого со­гласия жителей, стали разрушать, но  никто не хотел очищать кирпич от старого рас­твора. Тогда начальство льнозавода пред­ложило оплату — три копейки с каждого очищенного кирпича.  Разобрали ограду, зимнюю и летнюю церковь, и лишь коло­кольня держалась дольше всех. Уже где-то в 1967-1968 годах запланировали постро­ить новое помещение для льнозавода и снова вспомнили о церкви. Первоначально попытались с помощью тросов тракторами разорвать стены колокольни, но они вы­держали, тогда поочередно выбили кувалда­ми четыре опоры, на которых возвышалась колокольня, под каждую подвели деревян­ные плахи и подожгли, вот тогда колоколь­ня рухнула. Рухнула так, что содрогнулась земля, а облако известковой и кирпичной пыли заслонило солнце. И что же? Постави­ли столбы для нового льнозавода, а вскоре история его существования закончилась, так и не набрав новых оборотов.

К сожалению, не удалось найти фото­графию старинного кладбища, где упокои­лись все бывшие прихожане округи, в том числе и родители братьев Птицыных — Ива­на Ивановича, учителя, и Серафима Ивано­вича, работника культуры.

В июне 1912 года, будучи 48 лет от роду, их отец Иван Константинович Птицын по­ступил сюда псаломщиком, а жена Елиза­вета Дмитриевна (из дворянского рода Сипягиных) стала учительницей Серапихской церковно-приходской школы. Обвенчались они еще в 1885 году в чухломском Преображенском соборе, где отец Ивана Константин Васильевич Птицын служил протоиереем. После  свадьбы Иван Константинович опре­делился на должность начальника тюремного замка, а Елизавета Дмитриевна продолжала учительствовать в Чухломском женском двухклассном училище. Все их 10 детей родились в Чухломе, но в живых осталось пятеро. Младший же брат Ивана, Николай Константинович Птицын,  заняв место отца, стал протоиереем Преображен­ского собора и в 1925 году умер в тюрьме, арестованный за принадлежность к «Монар­хическому союзу русского народа». Надо за­метить, что корни священнической династии Птицыных берут начало в селе Введенском. Глава рода Василий Яковлевич Птицын служил во Введенском храме с 1800 года, с мо­мента его строительства, и до самой кончи­ны. Ивану Константиновичу он приходился дедом, а братьям Птицыным — прадедом.

Как же так случилось, что потомки бла­гочестивых, набожных и очень зажиточ­ных крестьян камня на камне не оставили от храма, возведенного их предками? Но что сделано, то сделано, и, увы, прошлое вернуть нельзя.

Храм давно не существует, а  бывшее кладбище заросло лесом. Под мрачными елками внимательный взгляд найдет не­сколько старинных надгробий с трогатель­ными эпитафиями, и все.

Но иногда на месте бывшего храма в вечернее время люди видят необычное розово-жемчужное свечение воздуха. Зна­чит, Божья благодать не покинула место, несколько веков назад выбранное монахом-отшельником по имени Серапион.

Татьяна БАЙКОВА.

Крест поставленный местными жителями на месте Преображенского храма.
Крест поставленный местными жителями
на месте Преображенского храма.
село Серапиха, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

ЦЕРКОВЬ ДМИТРИЯ СОЛУНСКОГО.

Село Введенское, Петровской сельской администрации.

ЦЕРКОВЬ ДМИТРИЯ СОЛУНСКОГО, 2-я четверть 19 века.

Церковь Дмитрия Солунского. фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.
Церковь Дмитрия Солунского.
фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.

Один из типов сельского храма в стиле позднего классицизма, отличающегося строгостью объемной композиции и лаконизмом фасадного декора. Построен в 1835-37 гг. Типология здания близка Троицкой церкви в с. Бушнево Антроповского района (1833 г.) и, возможно, восходит к одному проек­ту,  по характеру близкому к постройкам губернского архитектора П.И. Фурсова. По­страдавший в советские годы (выломана часть северного фасада, утрачено убран­ство интерьера) храм отремонтирован в 2000 г. Кирпичные стены здания побелены по  известковой обмазке.

Церковь расположена на кладбище на краю села и северным фасадом обращена к главной улице. Прямоугольный в плане объем симметричен относительно продоль­ной и поперечной осей. К приземистому четверику, над четырехскатной крышей которого возвышается низкий глухой ку­польный  барабан с маленькой главкой, с восточной стороны примыкает чуть более узкий прямоугольный алтарь, крытый на два ската, а с запада —  аналогичная ему трапезная. Главным украшением фасадов служат четырехпилястровые портики  с треугольными фронтонами, повторенные на всех фасадах храма. Невысокий цоколь и неполный антаблемент непрерывной лентой связывают между собой все части здания. Высокие арочные проемы, световые  и ложные (последние расположены  на  восточном и западном фасадах),  помещены в интерколумниях портиков и на боковых фасадах алтаря и трапезной. Верхняя часть четве­рика, трактованная как глухой  аттиковый ярус, завершена упрощенным карнизом. Такой же карниз имеет барабан  купола.

Внутри четверик перекрыт  уплощенным куполом, посредством парусов опирающим­ся на угловые пилоны со срезанным внутренним углом. Широкие арки с Трехцент­ровыми перемычками ведут из основного пространства храма в алтарь и трапезную, имеющие  плоские перекрытия.

sheiko_photo_0201

Литература:

Беляев, 1863, с. 249; ИИАК, вып. 31, 1909, с. 269; Баженов, 1911, с. 316.

«Памятники архитектуры Костромской области»

выпуск VI , Чухлома, Чухломской район.

страница 121.

Церковь Дмитрия Солунского. фото 1939 года.
Церковь Дмитрия Солунского.
фото 1939 года.
Церковь Дмитрия Солунского. фото 1950 года.
Церковь Дмитрия Солунского.
фото 1950 года.
Церковь Димитрия Солунского. село Введенское 1980 год.
Церковь Димитрия Солунского.
село Введенское 1980 год.
Церковь Димитрия Солунского в Введенском, октябрь 2007 года. фото Михаила Шейко
Церковь Димитрия Солунского в Введенском, октябрь 2007 года.
фото Михаила Шейко
Церковь Дмитрия Солунского. фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.
Церковь Дмитрия Солунского.
фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.
Церковь Дмитрия Солунского. фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.
Церковь Дмитрия Солунского.
фото М.Шейко, 24 апреля 2016 года.

 

село Введенское, Чухломский район, Костромская область, Россия на карте

ВЕЛИКАЯ ПУСТЫНЬ.

Церковь Ильи Пророка
Церковь Ильи Пророка

У меня в руках — тоненькая папка, в ко­торой уместились сведения о последних годах существования Ильинской религиозной общины. На пожелтевших страницах отмечен тернистый путь прихожан 20 дере­вень бывшего Санциловского и Ильинского сельсоветов и их священника Алексея Ал­сеевича Добровольского.

В 1929 году Совет Народных Комиссаров и органы НКВД разработали постановле­ние и особые инструкции о правах и обя­занностях религиозных общин страны. Они- то и помогли окончательно расправиться с верующими людьми. А произошло это благодаря бумажной волоките и чиновни­чьему произволу. От общины, в том чис­ле и Ильинской, ежегодно, кроме упла­ты больших  налогов, требовали список учредителей, в который входила вся церков­ная двадцатка, список правления общины и ревизионной комиссии, анкету священ­нослужителя  и опись церковного имуще­ства. В противном случае  храм закрывали, и местные  власти использовали здание по своему усмотрению.

В 1931 году председатель Чухломско­го РИКа Петров шлёт в село Ильинское грозное предупреждение о невыполнении крючкотворных условий по регистрации общины, и только через месяц председа­тель сельсовета Осокин, секретарь Потехин и счетовод Екимов удосужились составить опись имущества. Следует подчеркнуть, что в 1922 году государство изъяло из церквей района все предметы, содержащие дра­гоценные металлы, но в Ильинской чудом сохранились серебряный напрестольный крест, кадило, ковчег, чаша для причастия и плащаница, вышитая золотыми и сере­бряными нитями. Далее в описи усердные представители сельсовета отметили: крыша церковная покрыта железом, на колокольне семь медных колоколов, а окна с 1911 года забраны железными решётками.

В то время председателем  церковной общины была 30-летняя Мария Николаевна Сентябрёва, и в марте 1932 года следую­щий  председатель сельсовета по фамилии Харитонов прислал ей копию акта о провер­ке церковного  имущества и распоряжение РИКа о закрытии церкви по причине от­сутствия перерегистрации. Храм опечатали, ключ забрал Харитонов, но в течение корот­кого срока община вновь представила все документы и богослужения возобновились.

Однако верующие люди были бельмом на глазу для безбожной советской власти. В июле 1934 года на заседании президиу­ма Ильинского сельсовета третий по счёту председатель Меднов вынес постановление: «За неподчинение нашему распоряжению со стороны служителя культа Добровольско­го, за отказ по доставке извещения срочно вызываемого члена сельсовета из д. Алешково Осокина привлечь Добровольского к штрафу в сумме 25 рублей и с последнего взыскать в 24 часа». Штраф отец Алексей уплатил, но пожаловался в райисполком на действия местной власти. В заявлении он пишет: «Я подвергся штрафу только за то, что вследствие своего болезненного состояния не мог доставить извещение чле­ну сельсовета Осокину за пять километров в д. Алешково. Не имея курьера, Ильинский сельсовет очень часто посылает меня, и я хожу с доставкой разных извещений и по­весток на дальние расстояния. Возраст мой немалый — 69 лет, и врачебной  комиссией я признан нетрудоспособным. В этот раз по причине серьезного заболевания я не смог унести извещение, а посему прошу освободить меня от штрафа». Что, кстати, и было исполнено по указанию Чухломско­го РИКа.

Вскоре престарелый батюшка ушёл за штат, а его место занял священник из села Бушнево, внук протоиерея Чухлом­ского Преображенского собора Владимир Михайлович Соболев. Семья священника осталась в Бушневе, а он жил на кварти­ре в д. Панютино у кого-то из прихожан. Но маховик репрессий начал стремитель­но раскручиваться  и 25 ноября 1937 года отца  Владимира вместе со священником с. Понизье Василием Николаевичем Ювенским, священником Воскресенской церк­ви села Глазуново Иваном Никаноровичем Рязановским и священником Покровской церкви с. Ножкино Василием Александро­вичем Лапшангским арестовали и пригово­рили каждого к 10 годам. Из лагерей никто из четверых не вернулся.

Старый батюшка Алексей Доброволь­ский умер 18 февраля 1945 года у себя дома и похоронен в Ильинском, а церковь после ареста Соболева три года хранили верующие, но в 1940 году её закрыли на­всегда. В июне 1948 года налоговый инспектор райфинотдела Голубева, председатель Ильинского сельсовета Михаил Семёнович Потехин, счетовод колхоза «Новая жизнь» Михаил Николаевич Борисов обследовали Ильинскую церковь в присутствии Зои Ива­новны Добровольской, вдовы погибшего на фронте сына священника Николая Алек­сеевича Добровольского.

«Внутри церкви, как теплой, так и холод­ной, несколько разбросанных деревянных икон, три  шкафа, две печи, деревянные распятая, два сундука, свечной дубовый ящик. Всё имущество изломано, разбросано, стёк­ла выбиты, а церковь не закрыта и нахо­дится в плохом состоянии», — рассказывает последний документ из дела.

Теперь мало кто знает, что на местном кладбище, от которого не осталось и следа, в 1843 году похоронили прихожанина Ильинского храма, владельца усадеб Петровское и Давыдовское, капитан-лейтенанта флота, участника войны со Швецией и Францией, мирового посредника, коллежского советника Петра Николаевича Лермонтова с же­ной Парасковьей Степановной, урождённой Кафтыревой. Где-то здесь находятся и мо­гилы капитана второго ранга из ус. Левино Петра Андреевича Борноволокова, его жены Марфы Григорьевны, штабс-капитана Генна­дия Васильевича Бекарюкова с женой Алек­сандрой Арсеньевной, урождённой Волженской, и их сына Геннадия.

Церковь Ильи Пророка. фото 1978 года.
Церковь Ильи Пророка.
фото 1978 года.

Ветер, снег и дождь хозяйничают в пу­стых стенах храма, да изредка любопытный прохожий заглянет в разорённое здание постройки 1815 года. Лишь крики докучли­вых ворон нарушают  покой бывшего села с древним названием Великая Пустынь, святого места, где когда-то подвизался пре­подобный Авраамий Чухломский, в память кончины которого сельский храм носит имя Илии Пророка.

Татьяна БАЙКОВА.

Закат над храмом Ильии Пророка. фото группы "Асташово"
Закат над храмом Ильии Пророка.
фото группы «Асташово»

СТРАНА ГОСПОД, СТРАНА РАБОВ.

Памятник Александру II. город Чухлома.
Памятник Александру II.
город Чухлома.

В России понятие крепостного права насчитывает почти трёхсотлетнюю, полную трагизма историю. В Чухломском крае мас­совое появление помещиков связано с Ми­хаилом Фёдоровичем Романовым, когда в благодарность за восхождение на престол царские земли были розданы стрельцам и боярам. А уж они-то постарались содрать с крестьянина семь шкур. В XVII-XVII веках здесь насчитывалось около двух сотен мелких и крупных помещиков, в самых красивых местах уезда, на берегах речек, на вы­соких холмах стояли барские усадьбы.

Шли годы, один царь сменял другого, а положение крестьян оставалось неза­видным. И, наконец, Александр II в пятую годовщину своего правления подписал манифест об отмене крепостного права. Готовилась акция перехода от феодальных к капиталистическим отношениям более двух лет. И вот 19 февраля 1861 года со­стоялось важное для России событие — под­писание Высочайшего манифеста. Крестьян перестали продавать, дарить, проигрывать в карты, менять на собак, закладывать, ссылать в Сибирь или избивать по прихоти помещика.

К тому времени в Чухломском крае ос­тавалось сорок помещичьих имений с при­писанными к ним 8544 крепостными кре­стьянами. Остальная масса крестьянства относилась к категории государственных и вольных хлебопашцев. В Костроме Ма­нифест и «Положение» к нему зачитали девятого, а в уездах — двенадцатого марта 1861 года. Впрочем, эта реформа не везде нашла понимание и поддержку. По стране прокатились крестьянские волнения и бун­ты. У нас события развивались не столь дра­матично, носили мирный характер, а с те­чением времени вылились в крестьянскую благодарность к царю-освободителю.

В 1863 году на звонницу Троицкой церк­ви села Мироханово водрузили новый ко­локол со словами: «В память Высочайшего манифеста 19 февраля 1861 года призна­тельные крестьяне Мирохановской воло­сти». Крестьяне деревни Аниково в благодарность за освобождение подарили в свой Покровский храм села Ножкино икону свя­того Александра Невского.

1861 год ознаменовался тем, что в Чухломе построили тюремный острог, корпу­са торговых лавок на городской площади и открыли женское училище. Первого мая состоялись выборы мировых посредников для учёта и распределения земельных на­делов. Ими стали: московский дворянин, будущий вице-губернатор Костромы Оскар Карлович Моллер, Николай Федорович Су­мароков — владелец усадьбы Нескучное, зять Николая Петровича Лермонтова, и по­мещик усадьбы Морозовское Филимон Ива­нович Доливо-Добровольский.

В 1864 году в России создали губерн­ские и уездные земские учреждения. Это были всесословные органы местного самоуправления, они с успехом действовали до момента революции. И хотя в настоя­щее время мы имеем точную копию приня­той в 1864 году системы самоуправления, но не имеем того финансирования, которое существовало в царское время.

Первым председателем земской управы выбрали Валентина Александровича Но­викова из усадьбы Медведево. Кадровый военный, герой нескольких войн по состо­янию здоровья только два года председательствовал в земстве, затем его смени­ли поочерёдно господин Моллер, помещик из усадьбы Занино Николай Иванович Кате­нин и другие.

В 1911 году страна отмечала 50-летие отмены крепостного права, и благодарные чухломичи на очередном заседании земства и городской думы вынесли решение «поста­вить на городской площади памятник императору Александру II, даровавшему свободу и проявившему деятельность по установле­нию судебных, земских и городских учреждений». Инициаторами создания памятника были: городской голова Таганов, уездный исправник Лаврентьев, председатель зем­ской управы Перелешин, член управы Поляшов, священник собора Смирнов, почёт­ный гражданин Большаков. В тот же день из личных средств они внесли 300 рублей на благое дело. Членами строительной ко­миссии избрали лесопромышленника Ива­на Поляшова и дворянина Михаила Агеева и выделили из казны земства тысячу рублей на будущий памятник.

г. Чухлома, памятник Царю Освободителю.
г. Чухлома, памятник Царю Освободителю.

Увековечили царя-освободителя и в се­ле Судай. Напротив церковной колокольни тоже стоял памятник. Бюсты Александра II крестьяне установили в деревне Палачово Георгиевской волости и в селе Тимошино Коровской волости. И по сию пору сохрани­лись пустые постаменты, утратившие скуль­птурные изображения императора.

155 лет назад был положен конец раб­скому положению помещичьих крестьян, они обрели гражданскую и юридическую свободу. Рачительные хозяева, люди с на­стоящей крестьянской жилкой и в наших условиях стали получать высокие урожаи зерновых и многолетних трав, применя­ли четырёхпольную или восьмипольную системы земледелия, разводили чистопородный скот. Но большинство крестьян продали свои земельные наделы и уехали в города на заработки, предпочитая судьбу мастеров-отходников.

В какой-то мере наша действительность как в кривом зеркале повторяет дела дав­но минувших дней, которые могли бы стать и хорошим примером, и предостережением от ошибок в отношении государства к современному крестьянству.

Татьяна БАЙКОВА.

Чухлома дореволюционная. улица Дворянская.
Чухлома дореволюционная.
улица Дворянская.
г. Чухлома, памятник Царю Освободителю.
г. Чухлома, памятник Царю Освободителю.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Макарова Евдокия Константиновна
( 1907-1984 )

sheiko_photo_0178

«ЕВДОКИЯ — ВЕЛИКОМУЧЕНИЦА»

(Автобиография)

1971-й год, 25 июня.
Я живу на даче в Пери (под Ленинградом).
И решила описать свою автобиографию. Как прожила свою жизнь.
И что я запомнила за 60 лет.

1913 год.

Мой дедушка Михаил Тимофеевич Клюев проживал в Костромской области, Чухломский район, деревня Илюнино , Петровский сельсовет. Наша местность, удаленная от городов, и наши мужчины ездили в заработки в Москву и в Ленинград.

Мой дедушка жил в Москве у одного хозяина всю свою жизнь, работал маляром. Хозяина звали Андрей Андреевич Бахвалов. Он был очень богатый, имел три дома: два дома в Москве и один дом в деревне. Его очень хвалили. И мой отец Константин Михайлович тоже жил у Бахвалова и мой брат Иван Константинович жил у Бахвалова и учился в мальчиках на маляра. А мать жила в деревне крестьянкой, землю, скот держала.

Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии. Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии. Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Михаил Тимофеевич Клюев (1858-1922), дедушка Евдокии.
Константин Михайлович Клюев (1883-1917), отец Евдокии.
Анна Сафоновна Клюева (Екимова) (1863-1923), бабушка Евдокии.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

Летом отец жил в Москве, а зимой все отходники приезжали домой и жили зиму дома и работали на себя. Кто дома строил, кто что. В 1910 году отец построил свой дом, дедушка его отделил. У дедушки была дочь Надежда Михайловна. Отжила в новом доме три года.

В 1913 году моя мать Елизавета Сергеевна утонула. Была осень, 13 октября, стало холодно и начали скот резать. Вот она зарезала баранов, сварила мяса и пошла кишки мыть. А нам сказала, что я сейчас вымою кишки и будем обедать. Она ушла в 9 часов утра, и мы все ждали, ждали, есть захотелось. Меня брат послал:- Иди за мамой, где она? Я побежала на реку, пробежала только барское гумно, барский сад (это так называлась, местность, где протекала река) и не нашла. А она утонула в маленьком бочажке у огорода барского сада и недалеко от дома. Я на то место и не подумала, так и не нашла. А вот почему брат не искал? Не знаю. Ему было 10 лет, а мне было 6 лет, сестре Пане было 3 года. И так мы были неевши. В три часа вечера пошел народ за коровами в поле и нашли ее. Вороны каркали и кишки по огороду растаскивали. Когда подошли поближе и увидели ее. Она лежала книзу лицом, а вся на берегу, только в воде были рука и нога. У нее, наверное, голова закружилась и она упала, а спасти было некому.

И вот бегут в деревню и кричат:- Елизавета Сергеевна утонула. Кричали:- Ванька, давай простынь, надо ее качать. Поехали за становым и за урядником, когда-то они приедут. А её стали качать, валенки с ног сняли, а она уже замерзла, было холодно, земля была замерзшая, и там ночь караулили. Домой ее привезли на второй день. Дали весть бабушке — моей матери мать. И вот я помню:- везут на телеге мать раздетую и волосы ветром дуло. А навстречу идет бабушка, горькими слезами уливается. А я была очень глупа, побежала встречать бабушку и села ей в телегу. Помню как делали гроб. Народу у нас было много. Помню в какие платья ее нарядили. Помню как из дома пополз домовой таракан прямо за порог. Все это видели и говорили, что хозяйство на перевод пойдет. Как приехал папа из Москвы, я не помню, а брат мне рассказывал, что папа очень плакал.

И в это же время стало пропадать мясо. Все ходили, всё тужили. А не несли напусто, а тащили спуста. Все было не заперто, все мясо лежало не рубленное и не посолёное, ведь только зарезано.

Когда хоронили мать, нас не взяли, кладбище далеко, восемь километров.

Отец в том же месяце женился. Взял вдову с ребенком, девочке было 5 лет, а мне было 6 лет. Звали ее Верения, и я все время забывала, как ее звать. Стала у нас семья четверо детей, отец и новая мать.

Бабушка моя говорила отцу: — Возьми девицу незамужнюю. Ну папа не послушал, взял вдову, он её знал, вместе гуляли. Тогда бабушка сказала, что берешь ты змею и со змеёнышем, твоим детям не будет жизни. Она свою дочь накормит, а твои будут голодные. А папа сказал, что у меня всем будет одинаковая жизнь.

1914 год.

Дедушка сманил папу жить к себе. Дочь он выдал замуж, а бабушка была параличная и дедушке стало жить тяжело. У дедушки дом был большой, больше нашего. У дедушки была мать жива, нам прабабушка и она молилася все ночи. У дедушки было много икон и у каждой иконы горели лампады. Вот помню, по субботам все ходили в баню, и помню, папа садится за стол, поправляет все лампады, наливает гарного масла и зажигает на всю ночь. А мы спали на полатях, жарко от лампад, светло, никак не уснуть. Слезем с палатей, да в кадку с водой, намоемся холодной водой и опять на палати.

Нас было четверо, а папа спал в пятистенке, им было неслышно нас. А эта прабабушка все молилась, а нам смешно было. И вот она на цыпочках тихонечко пройдет в пятистенок, да папе и нажалуется, что ребята мешают ей молиться. А мы слышим, как она пойдет, так мы все в угол заберемся и смех пропадает. Вот папа выходит, да как даст ремнем по брусу, так больше ни гу-гу, молчок.

Потом народилася еще девочка, звали Сима. Летом отец уезжал в Москву. Нас мать приучала к работе. Отцу надо было всех обуть и одеть, семья стала 10 человек. Летом стали сено загребать, жать серпом рожь и овес, скот собирать домой, за грибами ходить.

Вот я раз принесла много грибов, маслеников. У нас лес был рядом, грибов росло много. И мне мать сказала: «Иди, ангел мой, опять за грибами». Ну я от такой радости бежала, под собой ног не чувствовала, что меня мать так назвала — ангел мой. А потом я подумала, что она ошиблася. Она называла свою дочь ангелом, а не меня. Одно время я слыхала, она рассказывала соседям, что её дочь ничего не ест, а этим лешим хоть дров намели и все сожрут. Ну я досыта никогда не наедалася. Мать варила похлебку жидкую. Грибов наварит, гриб гриба догоняет. Брюква тоже жидкая. А хлеба даст маленький кусок. Вот и шмыгаем воду. У нас одни брюха были большие, а всегда есть хотелось. А работу мне давала не под силу. У нас колодец далеко от дома, и вот нальёт ушат воды, она сзади, а я спереди иду. А в ушат три и четыре ведра вливается воды. Я иду из стороны в сторону болтаюся, плечо мне режет, я обеими руками плечо держу над коромыслом. И у меня от тяжелой работы стало часто брюхо болеть, я оборвалася. Еще помню, жали овес, а меня мать послала ставить самовар, а они стали ставить снопы. Я пришла домой, поставила самовар, а сама так есть хочу, нет никаких сил. А у матери резаный хлеб всегда назаперти был, а целые хлебы были на залавке. Я от одного хлеба чуть-чуть отломила, с ягодину. И вот пришла мать домой и сразу проверка. Вот, лешая! Хлеба отломила, нет тебе обеда! Ну я тоже была натурная, не села за стол, а села у окошка и сижу. И вот в обед, на мое счастье, пришла бабушка Анна, моей мачехи мать. И говорит, что у вас Дуняшка-то не обедает. А мать отвечает: — Ну, ее к лешему, губа толще, так брюхо тоньше. А бабушка ей и говорит: — Линька, Линька, что ты делаешь, девка-то голодная, кто ее пожалеет, если ты не пожалеешь. Вот тут меня взяла обида и я заплакала. А так я никогда не плакала. Они обедали, а мне охлебки оставляли в каждой чашке. В деревне ели все из одной чашки. Так вот, какое было мне житье.

Когда отец приезжал из Москвы домой, то, конечно, лучше было. Помню, как он привез нам всем по ботинкам, мать сшила всем новые платья и как собирались с ним гулять. Он делал нам ледянки. На масляную катались с горы, гора была хорошая. Помню, говорит: — У меня дочки хорошие, ни у кого соплей нет, а вот у Гаврила все ребята сопленосые. А мы-то и давай все носы утирать, рады, что папа нас похвалил.

1915 год.

Помню я одно происшествие. Отец был дома, был Великий пост. Мясного не ели, а ели картофель с постным маслом. И нас собирались в Воскресенье причащать в церковь. Мать наварила вечером картофеля, начистила, помазала постным маслом. А папа, наверное, пошутил, он говорит:
— Ну, дочки, наедайтеся, завтра вам долго есть не дадут.
Вот мы сели и ели. И Верения, и Паня вылезли из-за стола, а я все еще ела. Да я бы и все доела. Вот мать и говорит папе:
— Выведи лешую из-за стола, обожрется.
Тогда папа сказал:
— Ну, дочка, вылезай и иди спать.

Потом мы перешли жить опять в свой дом. Дедушка разгорячился над папой и папа ушел, в чем я не помню. Так жизнь продолжалась. Моей матери мать, моя родная бабушка (Анна Андреевна) жила от нашей деревни километров десять. И она нас всегда возила в гости на два месяца. Как только лето отработаем, так она за нами и приезжала. С первого октября и гостим до декабря. У бабушки было много скота:- две коровы, нетель, овец всегда много. Семья большая, но питались сытно. Мяса в чашку накрошит много, каши наварит масляной, лапши наварит густой. Картофель в жиру плавал, и молоко с творогом. Все так было вкусно, и мы там поправлялися хорошо. А у бабушки семья была большая: дочь калекая, нога у ней была сломана (Парасковья), сын (Василий) и невестка. А у них было четверо детей, и дедушка. Всего девять человек. Да нас привезут. Вот какая семья и все ели досыта. Когда нас бабушка привезет, то мы были тихие, скромные. А как поживем неделю, да вторую и начинаем оживляться, хотелось побегать, побаловать. А тетушка была очень строгая. Как мы забегаем и она нас пугает: — Сейчас к мачехе увезу, если вы будете бегать. Вот мы и затихали, чтобы только не увезла нас домой.

1916 год.

Папа уезжал в Москву и увозил сына, моего братку (Ивана), с собой. Матери тоже было трудно жить в деревне, нас было четверо — я, Верения, Паня и Сима. Я старшая, с меня и спросу было больше. Матери надо печь истопить, и в поле ехать пахать, и сеять и боронить, все одна. Стала она меня учить боронить. Пока она сеет полосу, а я бороню. Но плохо получалось, я еще не смогла лошадью управлять, надо ехать краем, а она тянет дальше. Я приеду наконец поля, да пока заворачиваю обратно, так сама в вожжах и запутаюсь, того и гляди — сама под борону попаду. Вот яровое поле посеем, потом навоз возить, и опять пахота. А потом сенокос подойдет. А она все одна косила, а сено загребать нас с собой забирала. Запряжет лошадь, посадит меня и Вереню. Пока загребаем, конь стоит, сено ест. А потом накладывает воз, а я на возу стояла, не понимала куда класть сено. Мать скажет:
— Сюда клади, на край или на середину.
Конечно, все мне было не под силу. Мне был 9-й год. А когда сена навозим в гумно, то копны обделывали, загребали. А когда сено было готово, клали в сарай, таскали в сарай, если близко, а как подальше, то на носилках, одна сзади, другая спереди. И опять я. А Верения на год меня моложе была. Да я не знаю, моложе или нет, были ростом ровные. А я за старшую в работе отвечала. Кончится сенокос, начинается жнива, рожь надо жать, ячмень и овес и все серпом. Спина так болела, не наклониться. Вот какая была жизнь. Мне бы только бы помереть в то время и плакущих по мне бы не было, а только бы перекрестились, что Господь прибрал сироту и не мается. А я никогда и не хворала, не знала как болеют, кроме живота.

Ещё помню, как меня мать послала в лес кошку убить. Не помню, сколько лет было, восемь или девять. Я взяла кошку, посадила ее в мешок и пошла в лес, там вынула ее из мешка и давай об сосну бить головой. У кошки изо рта потекла кровь. Я испугалась, положила ее под сосенку и думала, что убила, она лежала, не шевелилась. Я заваляла ее лапками и пошла домой. Подхожу к дому, а кошка сидит на крыльце. Ну второй раз я не смогла ее, нести, боялась. Да все равно, мне ее было не убить,силы было мало.

Помню разговор, а не знаю в каком году, папа в Москве красил церковь и оборвалась люлька, он упал крепко, отбил в себе все и сердце. Стал очень болеть, стал полнеть от сердца и приехал домой. Дома он работал бондарём, делал кадки, ушаты. Помню его работу: навозит из леса деревьев, напилит, наколет и в избу сушить на печке. Из сухого дерева строгал доски и делал посуду и потом покрасит. У нас в доме все было крашено. Помню стол, был красиво раскрашен, и кадки, и шайки в бане, все было крашеное. Братка и дедушка жили в Москве, когда папа жил в деревне.

1917 год.

1-ого августа 1917 года папа умер одночасно. Пошли косить на пустошь далеко от дома, где-то в лесу был покос. Пошла вся деревня, погода была плохая, шел дождь, папа взял с собой зонтик. А когда собирались косить, то поскандалили. Мать меня посылала боронить, а папа сказал:
— Не надо посылать, я сам забороню, сушки то нет, все дождь.
Мать ему ответила:
— Посади её на тебло, да богу и молись.
И папа пошел расстроенный, а ему врачи не велели расстраиваться, и тяжелого подымать было нельзя. А косить тоже нелегко. Они ушли , дождь стал переставать, и я пошла за лошадью, лошадь было не поймать, не давалася, кусалась и легалась. Я взяла лукошко с овсом и маню: — «Пцо, Любка». А она-то овса хочет, а даваться в руки не хочет. Бежит ко мне, уши приложит, думаю сейчас голову откусит. А нет, схватит смаху овес и бежать. Я опять ее маню. Вот она и подойдет снова к овсу. Я ее за челку схвачу, да скорей узду одеваю. Ну, теперь моя, подведу, ее к пеньку высокому, залезу на пенёк, а с пенька на лошадь. Я не боялась верхом ездить, даже в наскок. Привела домой лошадь и только стали собираться боронить, и бежит тетя, папина двоюродная сестра. И говорит:
— Лошадь дома?
Я сказала:
— Дома.
— Запрягайте в телегу, я поеду за фельдшером, батька ваш — заболел.
И уехала, не сказала, что умер. Мы с Вереней сели на стол, а ноги на лавку и рассуждаем — кому кого жаль. Вереня говорит: «Мне жаль маму», а я не смела сказать, что мне жаль папу, я сказала: «Обоих жаль». Только проговорили, а папу то и везут на телеге, и мать плачет. Я побежала встречать. Ну, я по папе очень плакала. Я уже была большая, был мне десятый год. А по матери я не плакала, была мала. Папу я ездила хоронить. И вот наша лошадь мать с реки везла на кладбище, а папу с покоса и тоже на кладбище.

Приехал братка хоронить отца из Москвы и дедушка. Начали выбирать опекуна над нами. Нас хотел дедушка взять, Михаил Тимофеевич. Ну, братка сказал: «Я с дедушкой не пойду, а пойду с матерью». Ну мы то малы были, нас не спрашивали. А дедушка на братку обозлел.

Матери стало жить тяжело. Она наняла Паню, сестру, в няньки в своей деревне. Ей было семь лет, она с 1910 года. Маленькая Сима умерла вскоре, после папы. Меня мать наняла в легкие работницы, по дому пол подмести, посуду помыть, скотину застать, на дворе послать, крапивы нарвать, воды наносить и дров. А братке сказала: «Иди в пастухи». А он сказал: «В пастухи не пойду, я три года прожил в мальчиках у хозяина, найду работу без пастухов».

1917-й год был голодный, градом хлеб выбило. О том, что меня наняли в легкие работницы узнала моя бабушка Анна Андреевна, моей матери мать, и приехала к нам. Я была в лесу, пилила дрова с тетушкой. Бабушка спросила: «Где они пилят?». Вереия показала дорогу. И вот она шла по дороге и кричала: «Ау, Ау». Мы, когда пилили, то не слышно было, а когда кончили пилить то услышали, кто-то кричит. Мы ей откликнулись. Тогда бабушка подошла и говорит: «Что вы, безбожники, не боитесь бога, хотите ребенка надсодить и совсем обезживотить. Одна кровопивка наняла, а вторая нанимала». И пошли домой. Как раз был обед. Пришли домой и мать была дома на обеде. Бабушка сказала: «Я беру внучку в дочери, дай Лизаветушка, чего-нибудь после матери». А мать ответила: «Одну берешь, ничего не дам, бери обоих, все отдам». Вот так меня бабушка и увезла в чем я стояла. А пальто она с собой привезла в чем меня вести. Когда привезла домой, то дедушка, Сергей Иванович, сказал, что собирается ехать в Сибирь за хлебом, привезет и после этого возьмут другую (Паню).

Первого октября меня бабушка повела в школу, но меня не брали, сказали, что уже много отучились. Ну бабушка стала просить, что она все буквы знает мол. Тогда меня взяла учительница и посадила за парту с поповой дочерью и с писаревой, и спросила меня почитать. А я букварь-то весь наизусть знала. Ей прочитала хорошо. Я отучилася один месяц и вдруг революция. Я не знала и не понимала, что такое революция. А запомнилось мне то, что приходим в школу, а у самой-то школы было правление, и писарь поджог это правление, а сам скрылся.

А потом памятник сняли, царь стоял. А золотая корона долго стояла. Икону из школы вынесли, поставили елку. Ходил к нам поп, преподавал закон божий. И попу отказали, чтоб больше не учил. И вот я доучилась до Нового года, нас распустили на каникулы. И бабушка меня больше в школу не отдала. Всему стала перемена. Да мне-то и не хотелось ходить, было стыдно, зимой-то хоть валенках, а осенью меня бабушка обула в свои сапоги кожаные, а на сапоги-то лапти, чтобы сапоги не изорвать. Меня взяли к себе жить, а семья-то была большая: бабушка, дедушка, тетя калекая (нога была сломана), невестка, сын и четверо детей у сына. Я была десятая. А хлеба мало было, всю рожь градом выбило.

Дядю Васю, сына бабушки, взяли на фронт. Дедушка поехал за хлебом в Сибирь. А время-то пошло такое мятежное. Сколь стало врагов.

Кулаков стали зорить, а кулаки стали вредить. Что творилось!

И вот, когда дедушка уехал, то не доезжая до станции Шарья, за Вяткой, сейчас город Киров, поезд с поездом столкнулись, очень много погибло пятьсот человек клали в одну могилу. И наш дедушка погиб и не привёз хлеба.

На фото: сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери. Александр Иванович Власов, племянник дедушки. стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов, племянники дедушки. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
На фото:
сидят- Сергей Иванович Иванов (Власов), дедушка Евдокии по матери и Александр Иванович Власов, племянник дедушки.
стоят- Николай Иванович Власов и Михаил Иванович Власов,
племянники дедушки.
Фото из семейного архива Травниковой В.В.

1918 год.

Началась голодовка. Стали есть мякину, колоколец ото льна, толкли в ступе и прибавляли в хлеба. Овсяные пелы тоже толкли. Сушили пелы в печке и сухая мякина хорошо толклась. Голодовка пошла повсеместная. Сколь стало нищих, начался грабеж по ночам. Ездить стало страшно, выходили из леса и обирали всё, что везешь. Много стало дезертиров, скрывались, чтобы на войну не идти. В магазинах ничего не стало:  соли, мыла, спичек, керосина, дегтя. За солью ездили за семьдесят верст, соленой воды в кадках надо привезти. Везут, везут, да  сани-то на размахе занесет и кадка опрокинется. Без мыла-то можно было жить, щелок делали. А вместо спичек, добывали камни. Камень об камень колотили и искры летели, вата и зажигалась. А керосину нет, то рубили березу. Напилим поленьев да насушим и щипали лучину. Сделали из железок три рожка, называли святец. Лучину воткнем в этот святец, а рядом корыто с водой. Как лучина сгорит, так от этой лучины вторую зажигали. На посиделки ходили, все стали пряхами. Лён пряли, ситцу не стало нигде. Все носили холщевину. Я три сарафана износила холщовых. Безо всего можно было жить, но без соли никак.

У бабушки, был большой запас соли, и та кончилась, дак из под соли корыта рубили, щепки в суп клали и суп был соленый. Много росло грибов, ну брали те, которые жарить, да сушить, а солянки не брали.

После революции, Ленин-то дал людям свободу. Начали все лес рубить, который никто не смел и кола срубить. А тут стали хозяева крестьяне. Столь нарубили много. Лес вывезли, а сучья сожгли, да насеяли по огнищу-то пшеницы. И такая была пшеница, солома была выше человека. И хлеба стало у всех много.

Хочу описать рассказ, что слышала от своей бабушки, когда она взяла меня жить от мачехи. Я любила ее слушать. Она рассказывала о себе, о своей матери и о дедушке. У нее был дедушка Даниил Игнатьевич. Он был краденый. Его барин привез из Польши. Было такое время, барщина. У барина работали крепостные. И вот барии поехал в Польшу. На ямщине приехал в деревню, а на поле играли дети в возрасте от 10 до 13 лет. И их барин угостил конфетами и пряниками.

И сказал, что садитесь, я вас покатаю. Ребята сели, он их закрыл в карете и повез их на ямщине. А что за слово ямщина, это когда на большой дороге строили дома и держали много коней. Железной дороги не было от нас, где мы жили. И вот эта ямщина ездила с определенного места кордона до кордона. Проедут пятьдесят верст и обратно, а следующие поедут дальше. Вот барин привез 12 мальчиков к себе, стал кормить, учить грамоте. Из них, кто на что был способный. Кто пахал поле, кто торговал в лавке, по сейчасному в магазине. А наш дедушка был грамотный и умный. Он работал приказчиком. У него стало много знакомств.

Шли годы, власть менялась, и вот вышел приказ — освободить крестьян от барина. И дедушка поехал в уезд (сейчас район). Охлопотал документы, чтобы его барин отпустил на волю. Ну барину не хотелось его отпустить. Он думал, одного отпущу, а за ним и все пойдут. Тогда дедушка ушел от барина, ну его нашли и барин его наказал, ну чем, я этого не помню. Ну дедушка Данил Игнатьевич опять ушел от барина и устроился за три километра от барина. А барин опять послал своих рабочих, чтобы найти его и его нашли. И говорят: «Нам то тебя и надо». Но там, у кого был дедушка, хозяин был богатый. Он да всех пригласил за стол и стал угощать вином и водкой. Ну те сказали, что если Данил Игнатьевич будет пить, то и мы выпьем. А если не будет, то и мы не будем. И дедушка пил с ними наравне, ну что-то проглотит, а остальное в платок да в карман. А хозяин-то дома коней, запряг и пальто вынес на повить. Когда все стали пьяные, тогда дедушка вышел, как будто прохладиться. А сам сел в сани, да опять в уезд. А там опять барину приказ, чтобы освободить Даниила Игнатьевича. И тогда барину нечего было делать, был закон об освобождении. Остальные поляки так и доживали до старости у барина. А дедушка ушёл на белую улицу, ему уже было тридцать лет. И он нашел старика. Этот старичок взял его в сыновья и подписал ему двенадцать десятин земли и сказал, что после смерти остальное. А старичок умер одночасно и не успел подписать. И дедушка Данил Игнатьевич так и стал жить. Женился, у него была одна дочь Екатерина Даниловна. Теперь, как называюсь деревни: барин, который украл дедушку, жил в деревне Левино, и сейчас она существует. Где жил богач, откуда пришлось бежать, деревня Капустино. А старичок, к которому пристал в дом, жил в деревне Крусаново.

Опишу о дочери Катерине Даниловне. У нее было три дочери, а мужа звали Андрей Иванович. Моей бабушке было три года, когда отец пошел на войну. Андрей Иванович провоевал пятнадцать лет и дома не был. По три года не было писем. И бабушке Катерине Даниловне жилось тяжело. Земли было мало и она нанимала своих дочерей. Одну в няньки, а другую в работницы. Потом старшую выдала за богатого. А богатые над бедными издевались. А вторую дочь так и не выдала, её всю простудили чужие люди. Старшая дочь умерла молодая, её звали Марья Андреевна, вторую звали Анастасия Андреевна. А моя бабушка — Анна Андреевна. Она моложе была на десять лет бабушки Настасьи.

Вот кончилась война и дедушка Андрей вернулся с войны. И он рассказывал, что было в полку четыре тысячи солдат и четыре раза полк добавляли, и осталось восемьдесят человек. Воевал где-то у соленого моря под Севастополем. Им давали в день одну кружку воды и два фунта хлеба и жили.

Когда к моей бабушке стали свататься женихи, то дедушка не отдавал за богатого. Он сказал, что отдам дочь за солдата, старшую загнали в могилу. Так и сделал, отдал дочку за солдата. Вот власть опять сменилась. Службу пятнадцать лет отменили, а стала пять лет, а морякам семь лет. Мой дедушка, муж Анны Андреевны, стал Сергей Иванович Иванов, он был второй сын в семье.

Теперь мой рассказ, по родству дедушки, Сергея Ивановича.

У моего дедушки был дед богатый, звали его бурмистр. А что за слово бурмистр, я и сама не знаю. Ну он очень богат был. Четыре прихода были все его леса и покосы. К нему приходили просить лесу на дом или покоса. И ходили к нему работать, за это по два дня в неделю. Звали его Милентий Иванович. У него было три сына и он не любил одну невестку Екатерину. А почему? Она была справедливая и всегда говорила правду. А пословица старинная: «Не говори правду, не теряй дружбу, правду сказал, дружбу потерял». И вот бабушка Катерина была у свекра всё под извозом. Только приедет из-под извоза, эти кони отдыхают, а она вторых запрягает. В уездный город Чухлому за тридцать верст (сейчас районный город) она возила то бочку рыбы, то бочку вина. А у них каждый день всё работали чужие люди заделья. И вот тоже самое, сменился царь, назывался освободитель. И тогда поставили церковь, назвали эту церковь Троица Слободка. Сделали миряне собрание и богомоление, чтобы крестьян освободить от помещиков.

Вот пришел Милентий Иванович, сел за стол пуговицы горят как золотые. Зачитали закон и сказали — подписывайтесь. А все боялись, как против такого богача подписаться. А наша бабушка Катерина, его невестка пошла первая и подписалась, а за ней и все пошли. И все удивлялися, что такого богача невестка пошла против свекра. А он только глаза перекосил на невестку. А когда пришёл домой, сразу же отделил невестку и сына — Ивана Милентьевича, отца моего деда — Сергея Ивановича. Дал им подизбицу, где скот стоял: телята, овцы ягнилися, поросята маленькие стояли и отсоединил от дома. А у него было четыре избы и двое сеней, дом крашеный. И все богатство он отдал сыну Дмитрию Милентьевичу. У Милентия Ивановича была фамилия Власов, а мой дедушка, когда пошёл в солдаты, то сменил фамилию и стал Иванов Сергей Иванович. И вот эта фамилия еще существует в роду. Живёт на Софье Ковалевской внук моего дедушки Иванов Иван Васильевич. У дедушки был первый сын Василий Сергеевич, а моя матъ Елизавета Сергеевна.

И что вы скажите? Столько лет прошло, а золото и сейчас живёт и зовут их Богачевы. Правнуки и праправнуки и все в золоте одеты. А уже сколько поколений. Первый корень — Милентий. Второй — Дмитрий Милентьевич. Третий — дочь Татьяна Дмитриевна. Четвертый — у Татьяны сейчас две дочери Елизавета и Анна. Им сейчас по 82 и 83 года. Пятый — у Анны дочь тоже Анна, 63 года. У этой Анны дочь Нина, 45 лет. У Нины две дочери Люда и Таня. То есть, шестое и седьмое колено, а золото всё переходит и сейчас.

Ещё бабушка рассказывала: Когда Милентий умер, стал хозяином сын Дмитрий Милентьевич и он заведовал все же и пустошами и лесами, только в заделье отменили работать. Раз ехал из уезда Дмитрий Милентьевич и услышал стук в лесу, там мужики рубили лес. Он свернул с дороги и в лес. И увидел, что его лес рубят, он же хозяин. И вот тогда мужики его связали и привязали его к тарантасу (это богатая карета, была только у богачей) и спустили его в омут. Ну а конь был очень большой и сильный и он выплыл из омута, и привез его домой, а потом и сдох. А Дмитрий Милентьевич с ума сошел и был дураком до смерти.

Продолжу 1918 год. Я опишу о своей деревне Бошкадино, где я жила у бабушки. Все стали сытые, а ситцу долго не было, с 1917 по 1923 год. Перешивали сарафаны. Раньше носили в пять полос сарафаны, а стали шить в три полосы, а из двух полос еще выходило платье или кофта. Власть часто менялась, менялись и деньги. Начали скот переписывать, налоги накладывать. Стали выбирать комитет, потом бедноту. У бабушки хозяйство было большое: два коня, две коровы, нетель и овец много держали и кур. Вот переписали скот и нам приказали вести овцу и мы свезли. В школу я больше не ходила, так и осталася, как отучилась три месяца. Бабушка стала приучать меня к труду, вышивать, кружева вязать. По зимам и прясть училась. Я с пряхой на беседки ходила. Ну я плохо пряла и не научилась и желания не было на эту работу. А шить — это был задор до самой старости. Вот в конце 1818 года только стали хлеб чистый кушать, пошла болезнь тиф, испанка.

Стало много умирать по слышкам. Ну в нашей деревне не было тифа, пока никто не болел. Ну вот бабушкина невестка ходила проведать своего больного брата в деревню Ильино за восемь километров и заболела. А тиф был заразный.

1919 год.

Заболела, бабушкина невестка и дочка и внучка. Лежали влёжку. Тетушка месяц болела, а невестка две недели была без сознания и умерла. Вскоре умерла девочка, внучка бабушкина. Когда умерла невестка, то бабушка пошла искать копальщика, могилу копать, а тетушка поехала в район, ещё повезла овцу — наложили вести. А хозяевами стала беднота. Я была одна дома. Мне был 13-й год. И вот пришли к нам беднота, уполномоченный, комиссар и председатель. Стучат и слышу: «Открой дверь», а я не открываю. У нас всегда дом был на заперти (дом был с краю деревни). Кричит бедняк: «Открывай, а то дверь будем ломать». А я кричу: «Вы грабители пришли, не открою». И не открыла. Ну в деревне знали, сколь у нас скота и наложили еще вести корову. Как похоронила бабушка невестку и повели корову государству. И двух овец свезли. И у кого было две коровы, все повели сдавать. А у кого было две коровы? Кто больше работал. А беднота побольше спала. А тут стали на чужую кучу глаза пучить. А мы рано вставали и хлеб добывали и виноваты стали. Всё и подай. Потом слышим разговор, что беднота пойдет по амбарам и будут хлеб перемеривать и оставлять один пуд хлеба на месяц на едока. А у нас осталось пять человек семья: бабушка, тетушка, я и сыновнины сын и дочь, бабушкины внучата. Внук с 1903 года, а внучка с 1914 года.

Получила бабушка похоронку от сына — сын погиб геройски на фронте. Получилось так — в одном сорокоусте: сын и невестка. Я не знаю, какого числа, а знаю, месяц март 1919 года.

И вот мы стали прятать хлеб. В сарае сено отрывали от зада, да втащили ларь большой, пудов на тридцать. И всё по ночам хлеб туда сыпали и опять сеном заваляли. Ну было надежно, не отсыреет. Потом такой же ларь поставили в дрова. У нас дров было около дома, по двенадцать поленниц стояло. Вот мы в середине выбрали поленницу, поставили туда ларь и насыпали хлеба и закрыли берестой три раза, чтобы дождь не пролил. И заклали опять дрова, стало незаметно. А муку только воз привезли с мельницы. Тот перетаскали в пруд, там снегу было много, сделали яму и положили мешки туда и зарыли снегом. А рядом прорубь была, где брали воду и незаметно. Никто и не подумал, что там хлеб лежит. Это был апрель месяц 1919 года.

Вот вскоре и пошла беднота по амбарам. Самые-то лодыри, их за людей не считали. Они сами себя в порядок не приводили, у них в голове и в рубашках вшей было полно. Мы щелок делали, да головы мыли, да белье кипятили. Ну вшей не разводили. А мыла-то ни у кого не было. Пришли в амбар и стали отмерять сколь на еду до нового урожая, сколь надо земли обсеять. Остальное отобрать. Не помню, сколько отобрали. Ну к нам на два воза подогнали коней, наклали и повезли. Бабушка плакала и называла не беднотой, а еботой, тех, кто не работал. Также обрали племянницу бабушкину. У неё тоже было всего много, она тоже труженица была. У неё мужа тоже поездом зарезало вместе с моим дедушкой. И осталась она вдовой. Ей было 26 лет и осталось четверо детей — четыре парня: Коля 1907 года, Саша с 1910 года, Минька с 1913 года, Володя с 1919 года и  бабушка, её мать. У нее тоже отобрали корову, двух овец и хлеба, только не знаю сколько пудов, но тоже лошади у амбара стояли. А я почему знаю? У нас одно родство и рядом амбары стояли и сараи.

Вообще, хочу сказать, что кто был лодырь, у него никогда ничего не было. А им дали власть. Была такая песня сложена:
«Раньше Митька Седунов шарил по карманам,
А теперь стал в сельсовете главным комиссаром.»
Такой был пёс. Бабушка с ним еще поспорила, что ты мол не работаешь, а глядишь где бы отобрать. Тогда он еще больше обозлел. Стал еще накладать на бабушку хлеба, чтобы ещё везли. Наш хлеб искали, но не нашли. Примерно было спрятано пудов шестьдесят или пятьдесят. Нам хватило дожить. Власть нам оставила по пуду. А ведь скот был, овечки ягнилися, надо им посыпать мучки. С воды-то не выпустишь скот со двора, валяться будут. И курочкам тоже надо было. Была у нас также спрятана сбруя на чердаке. Там лён лежал. Когда вырыли сбрую, а её крысы изъели, время было голодное. Жизнь продолжалась. Стало у всех по одной корове и по две овцы. Стали подходить жить одинаково. Как беднота говорила: «У меня взять нечего, одна корова и одна овца». Так и все стали держаться. И довели жизнь до нищеты. В 1920, 1921 и 1922 годах так и жили. Брюхо сыто, тело прикрыто. Война шла, ничего не было. Лошадей на войну взяли. У кого был хороший конь, тому на обмен давали клячу.

1920 год.

Я стала уже взрослая. Мне уже шёл 14-й год. Бабушка меня под плуг поставила. Пахать и боронить некому было. А внука она (Ивана Васильевича) проводила в Питер. Мне стало очень тяжело- и косить и жать, и молотить, и по дорогам ездить. Вот внук пишет бабушке: «Пришли мне сухарей, очень голодно, работы нет. Мы посылали ему сухарей, а сколь раз не помню. Вот бабушка написала письмо внуку: «Раз плохо в Питере, то приезжай домой». И он сразу же приехал. Он жил в Питере немного не больше, как полгода. Вот я с ним и работала вместе, и косила и жала, и бабушка с нами. А кока (тетушку так звали) дома стряпала. И опять мы всего наработали, грибов и ягод наносили.

А мой родной брат (Иван Константинович) как от мачехи уехал в Сибирь, и домой не приезжал всю войну. Взял он адрес дядя Васи и поехал к нему. Стал проситься, чтобы дядя Вася взял его с собой служить в Красную армию. Ну дядя Вася его не взял, дал ему денег 5 рублей и сказал, поезжай домой. Тебе нечего здесь делать. Ну брат мой  домой не поехал. И все-таки поступил в Красную армию добровольцем и отслужил три года. Когда он записался в Красную армию, ему не было 15 лет. А когда кончилась война, он пришел домой, ему было 18 лет. А когда стали призывать его на службу по возрасту, то его уже не взяли, он отслужил досрочно.

А сестра моя, Паня, так и жила всё по нянькам, с 1917 по 1924 год. А потом ее взяли в дочери в деревню Агинкино. В семье детей не было, и они захотели взять дочь. Паня пошла, ей очень надоело жить по нянькам. Всё было хорошо до 1927 года. А в 1927 году её хозяина посадили в тюрьму. Он изнасиловал девочку в Питере, ему дали три года. Хозяйка начала над Паней издеваться. Тогда мачеха наша взяла её к себе. Мачеха свою дочь выдала замуж за хорошего парня, осталась одна и взяла Паню к себе. Жила, она у мачехи до 1930 года, покуда не выдала замуж.

А брат пришёл с войны и тоже к мачехе. Привез он ей с фронта пуд муки белой и пуд соли. А соль такая была дорогая. Один фунт соли стоял тысячу рублей. Это был 1921 или 1922 год. А женился он в 1923 году и уехал в Питер, жизнь в Питере стала налаживаться.

А я так и жила и работала у бабушки. Конечно, тётушке не хотелось в дочери брать, а бабушка меня жалела. Я была её крестница, да и внучка. Она меня всё лечила. Я помню пила какой-то майский бальзам. Я была надсажена и простужена, у меня коросты были на голове. Когда меня взяли жить, то свои сарафаны бабушка на меня перешивала. У нее было очень много платков, и она мне каждый год дарила по платку на день рождения.

Помню, в 1920 году стали песни петь про Советскую власть:
Сидит Ленин на воротах держит серп и молоток,
А товарищ его, Троцкий, держит старый лопоток.
Троцкий в лес пошел за лыком, Ленин лапотки плетет,
Красну армию обует, на позицию пошлёт.
Сапоги на мне худые, это Ленин подарил,
При царе, при Николае в лакированных ходил.
При царе, при Николае, ели мы свинину,
А Советская власть выдаёт конину.
Николашка был дурак, ели ситный за пятак,
А Советская-то власть до мякины добралась.
Говорят, что Ленин умер, я вчера его видал,
Без парток в одной рубашке пятилетку догонял.
Вот и пасха, вот кулич, чум-чера-чура-ра,
Вот и:помер наш Ильич, ишты — ага.
Комсомол купил свечу, чум-чера-чура-ра,
И поставил Ильичу, ишты-ага.
Ты гори, гори свеча, чум-чера-чура-ра,
На могиле Ильича, ишты-ага.
А когда пошли колхозы, то и песни пошли другие.

Так я и жила у бабушки. Много было работы, ну ели досыта. Мяса у нас было много. А вот пословица говорится: «Как волка не корми, а он всё в лес бежит. Так и я, жила у бабушки, а в гости к мачехе ходила, скучала по сёстрам. Ведь прожила с мачехой четыре года, а детство помнится. И мать-мачеха тоже ездила к бабушке. А что была плохая, стало всё забываться. А далеко было ходить от бабушки до мачехи, километров десять от Илюнино до Вашкадино, и всё дремучим лесом. Там водилось много зверей: волки, медведи, зайцы, лисицы. Бывало бежишь одна таким-то лесом и кричишь: : «Ау- Ау!». А то кричала: «Дядя Вася! Догоняй, пошли скорей!». А никого нет, я одна бегу. Ну на медведя не налетала, а на волка два раза. Только в поле раз вышла, а там овцы ходили. А волк-то в стаде овец режет. Я бежала и кричала: «Уси-уси-уси». Этот знак люди понимали. И бежали на помощь. Ну я была очень смелая. Другой бы парень не пошел один.

Еще хочу описать. Когда бабушка меня взяла жить, то мне не на чем было спать. Для меня не было кровати. Я спала на полу, бабушка мне связала рогожу из соломы и пастилу домотканую. А окутывалась старой шубой, одеяла не было. А когда холодно было, то я спала на печке.

Бабушка стала приучать меня драть бересту и плести лапти. Сапог-то не было, все ходили в лаптях.

Жизнь продолжалась тяжёлая. Налогами задавили, и деньгами и хлебом. У бабушки земля была большая, нам стало всю землю по обработать. А налог-то брали с земли. Тогда собралась вся деревня и пошли все к попу, чтобы написал заявление насчет земли — лишнюю землю сдать. Поп написал заявление и с нас сняли душу, а у нас было четыре души или сказать четыре надела. И вот тогда все пошли косить к попу по дню, за то, что он нам помог, мне тогда было тринадцать лет. Ну а косила я хлестко. Надо мной только все удивлялись. Когда поп увидел мою бабушку и спросил: «Анна Андреевна, сколь твоей внучке лет?». То был удивлен. Мои прокосы были одни из лучших.

Лето работали, а зимой отдыхали. И пошла мода в карты играть, в 21 очко, все играли, и стар и мал, ребята и девчёнки. И я участвовала в этой игре и я  очень выигрывала. Сперва играли, ещё Николаевские деньги ходили, а потом керенские. Когда керенки лопнули, пошли орлы с двумя головами. И такие пошли дешёвые — тысячи да миллионы. Я наиграла пятьдесят тысяч. Ну все и лопнули потом. Не знаю, меняли их или нет. Когда я вышла замуж, то избу оклеила деньгами. Обоев не было и газет тоже.

Все стали жить бедно, надоело платить лишние налоги, доматывали хозяйство вся деревня, а вся беднота была в славе.

Еще вспомнила, про 21 очко. Играли в две компании. Одна  девочки, играли на рубли, а ребята на десятки и я с ними. И ходила всегда на всё, сколько бы в банке не стояло, и все выигрывала. На меня злились. Бывало, надо было домой идти, ну всегда уходила от своего банка.

Когда в 1924 году вороны лопнули и стали деньги очень дорогие, все стало дешево, а денег не было. Метр ситца стоил 30 копеек, а зарабатывали в день по рублю. Это я запомнила. Нас гоняли в лес сучья убирать и жечь, и помню, что нам заплатили один рубль на день. В 1926 году в день моей свадьбы, меня обокрали. Украли кошелек с деньгами, что мне надарили, все украли. И получилось так, сяду играть на деньги, всё проиграю. Стану яйца катать, тоже всё прокатаю. И я бросила играть и катать. И вся жизнь прошла моя всё из руки. Только разживусь, и что-нибудь стрясется, то пожары, а то и хуже.

1921, 1922, 1923, 1924 годы.

Ни кулаков, ни середняков не стало. Остались все бедняки. Все сарафаны за эти годы перешили и износили. Когда наряжались, девочки в беседе были плохо одеты. На барахолке меняли на хлеб платья и одежду. Кому надо хлеба, а кому наряда. Деньги были ни к чему, всё было на хлеб. Помню, мне купили ситцу два метра на кофту, отдали пуд овса, и железную гребенку за десять фунтов хлеба. Гребенок костяных не было, а делали железные. Такая белая жесть, как самолеты легкая. На хлеб шли кадки, ведра, горшки. Всё на хлеб, а не на деньги.

В 1922 году бабушка проводила внука опять в Питер. Стало в Питере налаживаться. Стала работа, а то всё была безработица. Он уехал и не приезжал домой долго, до 1929 года. Я так и работала. Ну питались мы сытно. Бывало, пашу, а мне бабушка несет перехватку. Напечет кока лепешек, все в масле плавают. И яичек наварит. Можно было жить.

Стали приходить с фронта мужики, кто жив остался. А большинство погибли на фронте. В двух деревнях ни один не вернулся с фронта, все остались вдовые. Ну а у нас в деревне пришли четыре мужика. Ну двое скоро умерли, а два долго жили. Война кончилась, больше скот не обирали. Только денежный налог платили. Стали опять заводить скот. У нас опять стало две коровы и овец можно было пускать сколь хочешь только бы прокормить.

А моя бабушка была очень хорошая работница, старательная и всегда любила делать хорошо. И меня к тому же приучала. Стала жизнь лучше. Стал появляться в магазинах ситец, сахар, мыло, спички, соль, керосин, деготь. Пошла вольная торговля. Скота стали пускать больше. У нас опять стало две коровы, нетель, лошадь, жере­бёнок, овец много, кур. И опять зажили хорошо, а уже стала взрослая и работать приучена. Все только дивились, как я косила и пахала. Не поддавалась никому в прокосах. Встану, никто из прокоса не выставит.

Я стала наряжаться в беседу. Купили мне два платья сатиновых, а обувь, не помню, была или нет в магазинах. Ну мне сшили из кожаных сапог, из голенищев, ботинки. Я в них и замуж вышла. А до этих ботинок я одевала бабушкины башмаки с резинками по бокам. Да сарафан одену под самые пазухи. А на талии поясом подпояшусь. Кофту одену, да и в беседу. Охота было потанцевать. Танцевала я очень легко. Ну, я на тётушку обижена. У нее наряда было много и хорошего. Ну ничего не давала, а только бабушкины сарафаны старушечьи. А у коки была такая кофта, летняя красивая, изо всего прихода. Придет, бывало, в церковь, встанет впереди, да и молится. А я в бабушкиной. А кто на её смотрел? Никто, раз калекая. Конечно, сирота, есть сирота. У кого матери, так те старались свою дочь нарядить как бы получше. Я раз спросила Коку: «Отдай мне платье шерстяное». Нюша Богачева  перешивала платья тоже шерстяные и цвет бардовый. Я с ней рядом сидела в беседе, и хотелось иметь одинаковое. А Кока мне ответила: «Вот те, сволочь, чего захотела! Тетка платье отдай! Выкормили, выпоили, а теперь наряду просит. Да я помру, в гроб положу, а тебе не дам». Потом, еще раз было. Спросила: «Кока, дай мне пять пудов хлеба». Тётя Лиза Богачёва  продавала свое платье. У нее было четыре парня, ей надо было ребятам парток купить. А Кока тоже не дала. А ведь кто наработал хлеба? Вся моя была работа тяжелая. А мне уже 16 лет, хотелось одеться.

1925 год.

Ко мне стали свататься женихи. Бабушка отказывала до году. Во-первых, молода, да и работать некому. Во-вторых, свадьбу делать не на что. Я была, конечно, молода. Ну от такой бы тетушки ушла.

У нас была лошадь, жеребёнок два года и жеребенок год. И вот тот, которому было два года, его продали за двести рублей. Деньги уже были дорогие, миллионы уже лопнули. И вот купили мне на два платья выработки, ситцу на одеяло и коленкору на подкладку. И бабушка всё берегла отрез шерсти на платье. Я сшила платье шерстяное на Казанскую (21 июля или 4 ноября), потом розовое. А кремовое сшила на Святки (к Новому году). И я стала сразу другая, не скрывалась ни за кого. А уж не сходила с полу, танцевала. Вот говорится пословица: «Наряди пень в красный день, и тот бывает хороший».

А я была забита одной работой. Бабушка, конечно, меня не так бы наряжала. Ну она была уже не хозяйка, а хозяйкой была Кока. А бабушке было уже 70 лет. А тетушка всё запасала хлеба. Мол, я выйду замуж, некому будет работать. Да, главное, у нее не было своих детей и поэтому, она не сочувствовала. Я у нее была работница, а не племянница. В 13 лет она меня брала на мельницу. Она сидит на возу, да повозничает. А я ворота открываю, ей не слезти  с воза. А у нас такое место, каждая деревня огорожена со стороны поля. И вот, как деревня, то двое ворот. А до мельницы двадцать пять километров и десять деревень пока не приедем. А мешки таскать не смогала. Я мешок за горло, а тетушка сзади помогала. Как очередь подойдёт молоть, я засыпала, а она вьгребала. Так обе-то за раз и справлялися.

Нас многие жалели. Ну врагов хватало и зависть многих брала. Что мол у них всегда всё есть. А от чего было? Потому что много работали. Пойдём косить все вместе в три часа утра, а в в восемь часов домой побежали. Роса обсохла, не косится, а мы до одиннадцати часов дня. А когда приходили сена взаймы дать, бабушка говаривала, что косить то лоб жгёт, а на дворе-то конь заржет.

Много я ездила по дорогам, много я слышала новостей. А память у меня была очень хорошая. Я сразу все слова схватывала. То песню, то анекдот, то бывальщину. Когда я приеду из дороги, то ходила по вечерам на посиделку с пряжей. Все по вечерам пряли куделю и я рассказывала девчонкам новости или песню, или бывальщину. А когда такой зайдет разговор про чертей, сколь было смеху. А домой идти боятся, то про покойников, которые где-то когда-то чудились. И сколь было веселья. А когда меня не было на посиделках, то говорили, что только спать клонит. А сидели-то с лучиной, керосину-то не было. Бывало, ребята куделю подожгут. Тогда приходилось ругаться и смеяться. То веретено унесут, надо выкупать, то есть целовать парня, ну ведь не каждой нравилось выкупать-то. Ну я была боевая против своих девчонок. Они всегда дома сидели, а по дорогам матери. И вот я всегда была за старшую. Надо, вечер делать, надо керосин собирать. И все ждут меня, когда приду. Надо избу откупать. А по годам я была их младше. Песен я очень много знала, частушек более двухсот, и долевые тоже знала. Ну голоса у меня не было хорошего. Ну я зачинала, а мне помогали петь. Нас было подростков восемь девчонок. Бывало летом жара, днем слепни кусают скот, и коровы весь день дома. А в ночь их выгоняли в поле, а мы коров стережем. И все песни перепоем. А нас любили слушать женщины. И дачники приезжали на лето и просили нас: «Девочки, попойте». И давали нам денег. А которую песню просили два раза спеть. Вот эту песню очень любили:
Когда мне было лет двенадцать, то я не знала ничего.
Когда исполнилось семнадцать, то я влюбилась в одного.
И я влюбилась, заразилась, и грудь наполнилась тоской.
На сердце пало две печали и стало сердце ныть со мной.
Все говорят, что я худею, все говорят, что я больна.
Во мне не боль, большая скука, что я в мальчишку влюблена.
По докторам вы не возите, и я лекарства не взяла.
Когда умру, похороните в цветочки белые меня.
Частой решеткой обнесите во все четыре стороны,
А ты, мой милый расхороший, высокий памятник поставь.
А ты, подруга дорогая, златые буквы наведи,
Ну только тем воспамяните, что от любови умерла.
Эту песню слушали молодые девочки или женщины. А вот еще песня. Эту по заказу пела для взрослых, для пап и мам:
Прощай, мой сын! В страну чужую ты уезжаешь, Бог с тобой,
Оставил мать свою родную, с ее злосчастною судьбой.
Один ты был всегда отрадой со мной на жизненном пути,
Бывало, думала я прежде, отраду счастию найти.
Тебя качала в колыбели бессонных несколько ночей,
Сидела у твоей постели с надеждой будущей своей.
Ты подрастешь, как я мечтала, что юность крепкая твоя
Под старость будет мне отрадой, надежда верная моя.
А ты ушел в семью чужую, а я одна в краю родном.
Страдать я буду одиноко всё по тебе, мой сын родной.
Увижу гнездышко на ветке, слеза невольно потечет,
Скажу: «Ах, птички, у вас детки, а у меня теперь их нет».
Услышу я раскаты грома вдали от родины моей.
Где спросят сын, его нет дома. Теперь быть может под грозой.
А мне недолго через силу томиться с горестью своей,
Ты возвратишься и увидишь могилу матери своей.
Когда я спела эту песню в первый раз, то из другой комнаты выходит мужчина, лет сорока пяти и говорит: «Дунюшка, спой еще раз». А сам так плакал, как женщина. И жена его тоже плакала. В тот год у них ушел сын из дома. Женили его, он пожил дома с женой три месяца и ушел к тёще. А он у них был в такой чести, они на него наглядеться не могли, он был один сын, а дочек шесть. Когда их сын собирался в беседу, то сёстры вокруг него вились, кто ботинки чистил, кто галстук подавал, кто рубашку гладил. А мать о отцом не наглядывались. А он так сделал. Вот эта песня им была похожа.

Любила я песни сиротские, раз сиротой росла. Вот эту песню часто пела. Когда боронили вечером, а по заре далеко раздавалось. Или жнем рожь или овес. С песней легче было работать и горе забывалось.
По дорожке зимней, скучной конь слегка бежит,
На разваленных дровишках черный гроб стоит.
На гробу, на черной крышке мужичок сидит,
Двое, юных малолеток рядышком сидит.
Понукает он лошадку, на её кричит,
Ну, беги, беги, лошадка, сам вперед глядит.
Вот кладбище и часовня, вот и божий храм,
Навсегда жену родную муж оставил там.
Горько дети плакать стали, мать с кладбища звать,
Некому, наша родная, горьких слез унять.
Некому, наша родная, горьких слез унять,
А у нас уже другая появилась мать,
Твой-то муж, тобой любимый, наш отец родной
Твоей дочери и сыну стал совсем чужой.
Вот еще, тоже моя песня:
Уродилась я, как былинка в поле,
Моя молодость прошла в горе, да в неволе.
Лет двенадцати уже по людям ходила,
День качала я детей, ночь коров доила.
Хороша я, хороша, да плохо я одета,
Никто замуж не берет девушку за это.
Или, вот такая:
Маменька родимая, свеча неугасимая,
Горела, да растаяла, жалела, да оставила.
Очень много я знала частушек сиротских. Помню еще такую:
Зачем ты безумная, губишь того, кто завлёкся тобой.
 И ежли меня ты не любишь. Не любишь, так Бог же с тобой.
У церкви стояли кареты, там пышная свадьба была,
Все гости роскошно одеты, на лицах их радость была.
Невеста была в белом платье, букет был приколот из роз,
Она на святое распятье взирала, глаза были полные слез.
Горели венчальные свечи, невеста стояла бледна,
Священнику клятвенной речи сказать не хотела она.
Я видел, как бледный румянец покрыл ей младое лицо,
Когда ей священник на палец надел золотое кольцо.
Из глаз ее горькие слезы ключом по лицу потекли,
Завянут прекрасные розы, напрасно их так берегли.
Мне стало так тяжко и жалко, что жизни своей был не рад,
И громко сказал я с неволью, счастлив мой соперник, богат.

Опишу я о своем характере.

Какая я была? Настойчивая, самолюбивая и справедливая. Ну если, кто обидит, старалась себя защитить. Ну зла долго не помнила. И всю жизнь так.

Вот помню, когда в школу ходила, ну дорогой не поладила с одной девочкой. Её звали Люба. И она матери наябедничала. И мать её меня ругала. А школа была далеко, семь километров и мы в школе спали. И я её сонную с нар, стащила. Как она закричит. И вот учительница услыхала и меня ночью в класс поставила. Ну я прощения не просила, а просидела в углу всю ночь. Ну на эту Любу я была злая. Потом я была дежурная и нас заставили молиться перед сном. А меня ребята рассмешили и я не стала больше читать, смех пробирал. Тогда меня опять учительница поставила в класс, ночью. А сама-то ушла гулять, и про меня забыла. Когда пришла с гулянки и зашла в класс, время посмотреть, то я уже спала в углу на полу. Если бы пожаловаться, то ей бы попало за это. Ну я никому не сказала. А эта Люба опять наябедничала матери, что мол я в классе стояла. Тогда я ее обозвала Шемилиха. Так ее и стали звать до возраста, пока не умерла. А что такое Шемилиха? У нас недалеко в деревне, была девушка очень красивая, высокая, богатая, по фамилии Шемилиха. И вот, когда мы стали наряжаться в беседы, то эта Люба была вся в шелку и золоте. Часы золотые, браслеты, кольца золотые. Мать ее из богатого дома. А ростом то она была маленькая, мне по шею, да еще горбатенькая. Вот она и стала на смеху, Шемилиха. И танцевать ее не брали. Мать на всех девчонок злилася и старалась всех похаять.

И вот еще случай был таков. Играли зимой в снежки, валяли друг друга. И меня в такой сугроб бросили, что я полные сапоги снегу задела и едва домой дошла, все ноги исхлопала до крови. А ведь ходили то без чулок, голые ноги-то. И я с тех пор никогда в снежки не играла. Бывало, идем стадом, и вот начинают в снежки кидать, то я старалась убежать. И я никогда не начинала, ну и меня не трогали. И драться, я тоже никогда не дралась. Ну тронут, то я языком донимала. Всего один раз я ударила граблями свою двоюродную сестру Катю. И она тетушке все рассказала, тоже была ябеда. Её родной брат не любил, а я с братом дружно жила. Что бы мы не сломали, ну друг друга не выдавали. И вот тогда тетушка мне:  «Вон уходи, иди куда хочешь, чтобы тебя не было». Тогда я собралась и ушла. А дом-то большой у бабушки был. Я в сено и спряталась, а зимой холодно. Вот бабушка горюет, куда девка девалася и на тетушку ругается, что мол ты наделала. Замерзнет девчонка, кто у нас работать будет. Я слышу, а голоса не подаю. Вот они и в новую избу и на чердак. А как на повити ворота открыли, мои ноги и увидели. И давай снова ругать. Ну бабушка никогда меня не била, а тетушка с палкой ходила, бывало и огреет. Ну я старалась убежать.

Если меня по-хорошему попросят или заставят делать, то я гору сворочу, ну сделаю. А если по-худому, то сама мучаюсь и им на нервы действовала. А вот еще был случай, не помню в каком году. Я у тетушки унесла одну гребёнку, а у нее было пять. И тетушка хватилась, нет гребёнки. И пришла к нам, это было еще при родной матери. Я не помню, что мне мать делала, били или не били, ничего не помню. А запомнила то, когда она меня вела к тетушке с этой гребенкой, и мне было очень стыдно. Я подбежала в тот угол, где лежали гребенки, и на них ни на кого я не смотрела, сразу побежала домой. И это на всю жизнь мне запомнилось. А вот сколь мне было лет, я не знаю, четыре года или пять, не больше. Вот так я и всю жизнь. Не воровала, не дралась, и снегом ни в кого не кидала.

Когда стала ходить в беседы и была уже нарядная, то стали завидовать. Злых людей хватало. Стали от зависти хаять, даже к жениху на дом ходили, и хаяли, что очень бойкая. А там, может Бог знает, чего наговаривали. Хаяли, хвалили, ругали, ну я никогда не плакала и слез у меня не было. Ну вот, когда бывало кто-то заступится да пожалеет, то у меня нерв трогался и слеза пробивала из глаз. Много ото всех потерпела.

1926 год.

Только начались святки, и в первый же вечер приехали сватать. Ну не те, которым было до году отказано, а новые сваты. Парня я не знала. А гостила я в ихней родне, и бабушка знала их природу. А ведь в деревне, бывало, всю родню переберут, кто и какой и как живут, природу разбирали. Мне, конечно, с первого раза жених не понравился, смирный. А я не любила смирных. Ну мне советовали за него идти, что за таким-то и жить, всегда хозяйкой будешь. Уговорили.

В нашей-то деревне была его тетя родная, да сестра двоюродная. Они меня уговаривали, что иди, не покаешься. А тетушке-то моей не хотелось меня отдавать, такую работницу, некому пахать. И говорит: «Не выходи замуж, я тебе еще платье справлю поднебесного цвета». Ну я решила выйти. Дорого яичко в Христов день. Когда мне было шестнадцать и просила я у нее платье, она не дала. А как я хотела сидеть в беседе нарядной. Я была здоровая, румяная. На моем лице не было краски. Как идти в беседу, умоюсь холодной водой, да толстым полотенцем натру щеки и весь вечер горят. А волосы-то маленько спереди завью на горячий гвоздь. Придешь в беседу, один раз станцуем, да и все разовьется. А у нас танцуют кадрили, так все мокрые.

Ну вот так я и ушла замуж. Была свадьба 26 января 1926 года. Когда меня просватали за алешковского жениха (с деревни Алешково) и назначили пропой, мой старый жених узнал, что я выхожу замуж и он тоже стал жениться. И тоже пропой назначил в один день. Когда мне назначили свадьбу на 26 января, и он тоже самое в этот день. С какой целью, я не знаю. Ну слышала я по народу, будто он сказал, чтобы не ходить на свадьбу смотреть. А ведь один километр всего от него. И вот настал день свадьбы, а ему надо было ехать мимо моего дома. Когда он подъехал к нашей деревне, ему было не проехать, вся дорога была загорожена моим полком. Ко мне приехал дружка, меня в это время благословляли и выводили из дома, посадили и повезли к венцу. Я ехала впереди, а Шиморанов (мой старый жених) ехал за мной. И ехала я с ним до самого прихода вместе. Наш полк остановился. И он венчался после меня, и как у него было на душе, не знаю. А у меня сердце разрывалось на две части. Ну разорвать я была не в силах. Я винила его, кого он слушал. Ну когда меня венчали, столь было народу, ломилась церковь, было четыре венчания, а меня венчали первой. Ноги у меня подкашивались, в руках свечка тряслась, слезы высекались из глаз. Всё это запомнилось на всю жизнь. Как получается.

Ну верю судьбе. Есть судьба и всему так надо быть.

Вошла я в новую семью четвертая. Я, муж и две золовки, одна с 1888 года, а вторая с 1896 года. Муж с 1904 года. Я у них была маленькая, с 1907 года.

Золовки были очень рады, я им очень нравилась. Когда они поехали свататься ко мне, им сказали, что не в свои сани садитесь, её не отдадут. А получилось так, я вышла. Конечно, я бы за него не пошла. Я от жизни пошла, от тетушки. Приезжают ребята в беседу и сразу смотрят кто и как одет. И также женились. Богатый ехал к богатой, а бедный к бедной. А наша-то родовая всю жизнь была на славе. Прадед-то был бурмистр, его вся округа знала. А я была бедная. Только и славилась работой: «Вот девка-то, вот работница хорошая». А эта слава для стариков, а для молодежи наоборот. Как говорит пословица: «Не жала бы и не косила, а была бы на личико красива». Я не хвастаю своей красотой. Нюша Богачева была красивее меня, ну и нарядная, вся в золоте сидела. А я на втором месте по красоте.

Когда я вышла замуж, мне жизнь была хорошая. Золовки были смирные. Одна была богомолка (Елизавета, младшая), все воскресенья в церковь ходила молиться. А старшая хозяйство вела. Родители их умерли от тифа в 1919 году. А в том году очень много умирало народу. Вот у них отца и мать хоронили в одну могилу. И вскоре, в этом же году их брат Михаил умер, он с 1901 года. Ему было 18 лет. Очень был хороший, его все соседи хвалили. Был грамотный, учился хорошо, первый ученик был в школе. Я помню, был его портрет, свидетельство, похвальная грамота, Евангелие и наградная книга. И ремеслу был научен, столяром работал в Питере у дяди Голикова Ивана.

Так что, мы были с мужем круглыми сиротами, мой муж был неграмотный. Походил пол зимы и тоже больше не учился. Пошла голодовка, обуви нет. Так и остался неграмотным. Дети в деревне все были неграмотные, даже мужчины неграмотные, не могли написать письма. И золовки тоже неграмотные. Одна, младшая, самоучкой научилась писать и читать. А вторая буквы знала, а имя свое не сложит. Они после родителей жили так без чего нельзя. Старшая золовка была трудоспособная, её везде гоняли по дорогам, тоже хватила горя, холода и голода. Всё же была разруха. Ну когда я вышла замуж, то хозяйство было слабое против бабушкиного: одна корова, один конь, одна овца, поросенок был большой. Мясо было. Корму до нови не хватало. Распорядка хорошего не было. А у бабушки хозяйство было: две коровы, лошадь и жеребенок, четыре матки овец и кур без счета. Золовки по настоящему жить не умели. Земли у них было много и земля была хорошая. Не было хозяина. Старшая золовка (потом я, муж и мои дети стали звать Кокой, её имя Парасковья) как-то говорила: «Как женю брата, так всё хозяйство, отдам». А вторая золовка Елизавета (младшая, её потом стали звать няней), говорила: «И мне ничего не надо». Соберется, да и в церковь. Хоть рабочая пора, а ей все равно.

Пришла весна, пошла работа. Я поехала пахать, а муж на завод работать. У нас был лесопильный завод, в четырех километрах. Надо было деньги зарабатывать за свадьбу, сделали на занятые деньги. А моя бабушка свадьбу сделала, ни копейки не заняли, деньги были, жеребёнка продали. И свадьба была хорошая у нас в Бошкадино. Лучше, чем в Алёшково у мужа (в восьми километрах от Бошкадино). И посуда была вся своя, рюмки, вилки, тарелки, чашки, всё своё. А в Алёшково ничего не было. Как свадьба прошла, посуду вымыли и стали всю посуду разносить и осталось мало.

Итак, пришла пора ехать в поле пахать. Кока показала мне полосу. Все смотрят, как пашу. Как говорится пословица: «Над молодым и голик три года смеется». Я была приучена к любой работе. Мне не надо никого было спрашивать. Плуг налажу так, только держи за ручки. Вот раз иду, а мне и говорит одна соседка: «Ну, Авдотья, у тебя пахота, да у меня, изо всех полей лучшие». А ей было пятьдесят лет, она тоже хорошо работала. И хозяйство у них было хорошее. Говорили моим золовкам: «Ну у вас и молодая, ну и работница». А золовки гордилися. Жили мы дружно, выноса из дома не было. Меня спрашивали: «Как живешь? Какие золовки?». Я всегда хвалила, что очень хорошие. А то им все передадут. А их спрашивали: «Ну как у вас молодая-то?» А они меня тоже расхваливали, что такой и нет.

Вот пришел сенокос, пошли косить на пустошь по человеку из дома. И косили под одну косу. Пришли. Все стали косы точить. И я тоже. Ну никто не начинает. Ждут, как бы кто начал. А главное, как мол молодая-то косит. В деревне так водится со старины. Я встала, а за мной встали хорошие кошеи. Конечно с целью. Я поднажала, вперед прокос прошла, а потом я уже за другими встала. Да тоже поднажала, вот вам как ценить безо время. И говорят: «Дуняшка, потише коси, устанешь». А я им даю жару. Я косила хорошо и за мной было трудно гоняться. А притом, я хорошо косу натачивала. Меня бабушка научила как правильно косу натачивать. И говаривала: «Не тот косец, который шибко машет, а тот косец, который косу натачивает». Пришли домой и в тот же день увидели моих золовок и говорят: «Ну у вас и кошея-то молодая, ну и работница». Вот я с первого года и вошла в славу.

А по воскресеньям приходили богатые и просили косить и меня посылали. Я ходила, да почему-то и многие ходили, как в заработки.

Я раз пришла к бабушке, а она обиделась, что редко хожу. А я говорю: «Да все воскресенья ходим под наёмку к богачам косить». А мне бабушка и говорит: «А у вас-то есть покос?». А я говорю: «Есть, много». Тогда она меня и учит: «Как будут посылать косить, а ты им скажи, что Кока, пойдем на свой покос, накосим воз, да и положим его отдельно. А зимой его продадим. Получится не три рубля, а тридцать рублей возьмем за воз. Это она меня учила, как сказать, а мне говорит: «Вот, внученька, не зарабатывай гроши, зимой рубли потеряешь». Я в первый год ходила под наёмку косить, а больше и конец, не стала. А для себя накосили и пустили две коровы и овец не одну.

Пришла осень. В октябре мужа взяли в армию. Я осталась в положении. Ни куда я не ходила, ни по беседам, ни куда. Больше дома по вечерам пряли. Жили хорошо и в семье, и власть стала налаживаться. Всего стало много. Только бы деньги были. Ну у нас денег не стало, хозяин в армии. А в деревне можно было жить. Всё своё, не надо в магазин идти за хлебом, а сходил в подпол. Наварил картофеля и сыт. Грибы, огурцы, капуста, своё. Лето потрудишься, а зимой лежи, да в потолок поплевывай. Ни кому не должен. Себе хозяин. Когда лег, когда встал. Не на работу бежать, как в городе надо все к часам. Никуда не гоняли. Хорошее время было. Ну мало пожили.

1927 год.

21 мая 1927 года я родила сына Колю. Старшая золовка села в няньки. Я работала и вторая золовка тоже со мной работала. Хозяйство все на мне. На мне все обязанности, везде за все отвечала. Жили хорошо.

И вот, несчастье постигло, стихийное бедствие. 25 августа 1927 года случился пожар. Загорелся у соседки дом. Была жара, всё было сухо воды в прудах не было. Все побежали к ней на помощь. А как в крышу пламя выкинуло, так по ветру сразу загорелось пять домов. И у нас все сгорело: дом со двором, амбар с хлебом, сарай с сеном и куры сгорели. А скот был на поле. Пожар случился в пять часов вечера. Всё пригорело.

Послали мужу телеграмму. Его отпустили на две недели с дорогой. Он служил в Киеве. Побыл дома одну неделю, только расстроился. Председатель сельсовета был очень хороший человек. И написал он такую бумагу прямо на Ворошилова. И муж поехал в Москву к Ворошилову. Когда он стал спрашивать, как пройти к Ворошилову, его не допустили. Он показал письмо. Тогда доложили Ворошилову и он разрешил пройти. Когда он прочитал это письмо, то приказал секретарю написать письмо на часть. Поехал муж в часть свою, подал документы. Ему сказали: погоди маленько, послужи. Старых солдат домой отпускают, а молодых нагнали, надо их обучать, а то некому. И всё на пост гоняли. Не кого посылать. Он прослужил еще месяц и нам писем все не было. И вот в октябре месяце пришел домой. Мне кричат: «Дуняшка! иди мужа встречай!». А я в лаптях. Стыдно. Я сняла лапти и босиком, а в шубе. Бегу, а ноги зашлись от холода. Он спрашивает: «Почему босая?». А я говорю: «Не в чем, только лапти». А ты бы и в лаптях шла. А я говорю: «Стыдно в лаптях-то». Ну я и простыла. Да как у меня стали зубы болеть. Я до двадцати лет не знала как болеют зубы. Ну и помучилась.

Как пришел муж домой, получили страховку. Купили амбар у богача хороший и поставили избушку в четыре окошка. Перешли жить 20 мая 1928 года. Сельсовет нам дал леса самого лучшего, как погорельцу и красноармейцу. Вот мы зимой лес срубили, попросили три деревни помочь подвести к дому. И нам всё в один день перевезли. Все нас жалели в это время и разговор на приходе только и был, что сироты сгорели.

Сельсовет дал справку, чтобы нам на мельнице выделили муки. Получили двадцать пудов, хорошо помогли нам. Когда перешли жить в избушку, сразу же взял муж человека и стал рубить срубы. Срубили и стал двор рубить. И в сентябре 1928 года покрыли крышу и двор. Так было радостно, что корова и конь стояли под крышей. А то бывало дождь пойдет, а их мочит. Крышу-то было нечем крыть. Тогда намолотили соломы и крышу-то и покрыли. И опять зажили хорошо. А в 1929 году поставили новый дом, в восемь окон, крышу покрыли дранкой. Всю зиму по вечерам муж дранку драл, а день в заводе работал. А я связывала пучки по сто штук. Семья была сильная, все молоды. Кока по дому, а мы работали.

Стало две коровы, конь, жеребенок, овец стали больше пускать. Потом жеребенка продали и купили кирпичу на печь. И купила я всем по платку и по платьям. И совсем хорошо стали жить. Муж уехал в Ленинград. Надо всех приодеть и сам доносился, нечего стало носить. Ну работали так все дружно, что опять стали завидовать. А мы вставали в три часа ночи, а ложились в двенадцать часов ночи. Напряли по ночам мешков и матрацев. Ничего же нет, всё сгорело.

Подрастал сын Коля. Он был смирный, маленький был спокойный. Одного оставляла, уходила и надолго, надо ведь и воды навозить, и корму, и скотину напоить. А он сидит, играет в игрушки. Ничего не было, подам чашку, да ложку, да гороха насыплю в чашку. Вот он и пересыпает из чашки в чашку. Я за это время всё и сделаю.

1928, 1929 годы.

Началась власть меняться. Стали гонять на работу — труд-гуж-повинности. Наложут несколько кубометров леса на лошадь и на меня. Вот и ходила за восемь километров рубить. На всю деревню накладали, все и пойдем с утра. А зарабатывали гроши. Когда было добровольно, сами в лес ехали и все старались заработать. А тут: «Били пень, коротали день». Придем, отметимся, придёт начальник, уйдет. А мы домой. Стали накладать песок возить — дорогу чинить. На меня шесть кубометров и на лошадь. А ехать за песком четырнадцать километров. И вот я из дорог не выходила. То зимой тёс возила за пятьдесят километров до станции Антропово. Лесом-то бывало едешь спокойно, а как выезжаешь в поле, так по обе стороны размахи. Берёшь через плечо верёвку да зад-то и придерживаешь. А то как замахнет и лошадь к верх ногами опрокинет.

В 1929 году родился мальчик Минька. Но  умер, когда ему было пятнадцать дней. Какая-то скарлатина захватила, мало болел, в одни сутки умер.

В 1930 году я была в положении Аней, а всю зиму возила тёс. Говорю золовкам: «Не могу ехать такую даль». Кока (Парасковья) говорит: «Я не трудоспособная». А няня (Елизавета) говорит: «Я слепая» (близорукая была, плохо видела). Тогда коня стали брать на чужие руки. А как дать коня? Останешься без лошади. Придет пора, надо пахать, а мы будем, руками махать. Вот такая пошла наша жизнь.

Проработали лето 1930 года, а осенью ушли в зимницы Кока, и няня. А я домохозяйка, меня не гонят. То и дело стали собрания. Стали накладать хлеба на хозяйство, молока с коровы двести восемьдесят литров, а мяса на деревню. Если бы налог и на мясо давали на хозяйство, как молоко, тогда бы лучше жили. А то на деревню. Кто хочет вести? Никто. И вот, в первую очередь, вести тому, у кого две коровы и у кого семья маленькая. Тот повел корову, другой повел, а потом и мы повели. Когда всех коров перевозили, то не стали больше пускать в племя две коровы. Также и овец. Пустим четыре матки в зиму. А в марте месяце пойдет перепись по дворам. А записано-то две матки. А найдут лишку — отберут, да штрафу дадут за укрытие. А хозяева опять же беднота.

Была у меня соседка рядом. Мы с ней обе из одной деревни были приведены замуж. У нас с ней было по трое детей. И земля одинаковая. Я сгорела и опять нажила. А она всё время беднячка. А почему? Я наработаюсь досыта, а она только встает. Вот так-то и доводили опять хозяйство. Стали держать двух овец и одну корову.

Ну вот начали создавать колхозы. Все-то ночи и все дни только собрания за собранием. Ну в колхоз мы не шли. И хлеба наложут — свезём. Потом стали на нас льну накладать. А я льна-то и не сеяла много. Насеем на мешки, да на портянки, попредём зимой. А я-то худо пряла.

Когда я родила Аню, то все были дома. Лето, все работали. Муж дом отделывал, а мы по хозяйству. До сенокоса рубили лес на дрова. Так много наделили леса, вот и рубили. Я так устала, едва домой дошла. А утром коке и говорю: «Мне бы надо к акушерке съездить, у меня спина болит, не наклониться, совсем не могу». А кока с няней и говорит: «Сходи-ка в церковь, да причастись, вот и легче будет». Я пошла, такая-то усталая, едва дошла до церкви. А церковь в пяти километрах, если не больше. Постояла я, да как стали перехваты. И думаю, мне домой не дойти. Пошла я домой, одна была, из деревни никто не ходил молиться. Все так устали, а меня послали. Я едва шла, живот руками поддерживала. Схватки чаще и чаще. Все-таки дошла до дома и заплакала. Остается только умереть. Тогда кока за бабкой послала мужа, а он стесняется сказать. Та сидела на беседках с народом. А он все ждал, когда она домой пойдет. Вот тоже был! Я родила с кокой, пока его ждали. И ребенка уже вымыли. Родила её семи месяцев, не доходила её из-за этой принудиловки, когда всю зиму гоняли тёс возить за пятьдесят километров, да еще два раза крепко упала, когда с ней ходила. Родила её маленькой, сухая, старая. В чём была кожа, да косточки.

Все, кто приходили смотреть, все говорили: «Ну, эта не жилица». Да она и на самом деле лежала на печке на подушке и ничуть голоса. Жива или не жива. Послушаю, теплая. С ложки пропущу молока, вроде проглотит. А сама она не просила есть. И лежала на печи два месяца. А потом, как дошла до время, да как начала реветь. Никому покоя не стало. Орала день и ночь до полгода. А потом стала хорошая, спокойная. А наливалась каждый день. Стала румяная, полненькая. В одиннадцать месяцев стала ходить и не ползала. Раз сидим мы с кокой на полу у маленькой печки и говорим: «Нюшенька, одна-одна». Она одна стояла. Да как побежит от меня и до коки, метр было расстояние. И она бегом, а если шагом, то валилась. Так было смешно всем. Да, диво-то какое. Такая крошка и пошла. Нисколько не ползала.

1930 год.

Летом кока водилась с ребятами, а я с няней работала. А в зиму обе уходили в няньки. Как будто нельзя было дома жить. А муж в Ленинграде. Как хочешь живи: скотина, надо печь истопить и воды навозить, и ребенок маленький. Вот так и приходилось жить. Женщины в деревне ездили к мужьям в Ленинград, а коку просили домовкой пожить. Вот она и жила три зимы подряд по три или четыре месяца. Так все и ухитрялися уехать к мужьям, чтобы некому было ехать в лес. Одного из дома не погонят. А уполномоченных бегало, как собак. Только одни собрания. Все стали друг на друга скандалить. Кому охота ехать в лес и работать за даром. А кто-то уехал в Питер. Ну летом не гоняли, мало ходили. До сенокоса сучья убирали, да жгли по делянам. А если бы платили деньги, то все бы пошли.

1931 год.

Отработали лето и няня ушла совсем, на производство, в детский дом работать прачкой. А кока ушла в зимницы. Стали на нас злиться, что летом все дома, а зимой все ушли. Некому в лес ехать. А мужики все из деревни уехали в Ленинград. Тогда стали колхозы объединять. Половину сельсовета в колхоз зашли, а мы с Алёшково и Сазоново ни в какую не соглашаемся. С нами тоже няньчилися. А налогами стали душить. Мужики только и слали деньги на налог. По три налога платили.

Потом вышло новое постановление. Стали мясо накладать не на деревню, а на каждое хозяйство. Вот тогда нам стало лучше. Я свезу двух овец и сразу за год. А беднота-то зачесалась. То бывало как у них: «У меня мол одна овца и одна корова, с меня мол и взять нечего». А теперь отдай, сколь положено. И бедноты не стало. Все стали одинаковы. Постановили так. Огород, усадьба есть, плати. Мяса пятьдесят килограмм, молока триста литров, яиц тридцать штук, шерсти с овцы четыреста грамм, с ягненка двести грамм, картофеля тридцать пудов, налогу с надела четыреста рублей, самообложения четыреста рублей и облигаций на четыреста рублей. А хлеба, не знаю и норму, по три раза в год платили. А нет хлеба, покупали и платили.

Ну всё же лучше стало, чем так — кто больше пустит овец и всё вези. Каждый год везли двух, да трёх баранов. А тут свезёшь или деньгами вложишь двести рублей. И живешь спокойно год.

Ну молодежь наряжалася, делали беседы. Наряды стали хорошие. Всего стало много, всякой мануфактуры. И шёлка, и маркезет, и шерсть. Хотя шерсть не совсем хорошая, как сейчас. Ну всё же не простое платье. Бархат появился. Девочки были нарядные. Вспоминалась наша молодость, что ничего не было. Также святки были и женились. Всё было в Ленинграде. И нам присылали и обувь и одежду, всего было. Стала и я копить не шитого. Помню, муж прислал мне за год шесть жакетов, да свитер шерстяной. Я стала нарядная ходить. Хотя жакеты не шерстяные, а бумажные, но в деревне было очень хорошо. Дети подрастали. Помню, бывало приду на собрание с Аней, так её с рук не спускали. Из рук в руки передавали. Такая была затейница. И говорить рано начала. Но одна дома на оставалась. Как я за дверь, а она рёвка. Может она привыкла с Колей вдвоем играть. И поэтому одна ни на шаг. Приходилось наказывать прутом. Ну все равно одна не оставалась. Ей было два года и шесть месяцев, она пела песни и много их знала.
Вот её песня:
Встанька, маменька, поланте и потлутай на заре,
Как я буду, голько плакать на тудой на столоне.
Вторая песня:
Папинька и маминька, потавьте домик маленький,
Поставьте домик во таду, вовеки дамуж не пойду.
Еще песню помню:
Аклой, маминька окотытько, головутка болит.
Полно дитетко оманывать, тальянотька манит.
Отклой, маминька окотко на дви половинотьки,
Лекингладцкий поист едит, нет ли ягодиночки.

1932 год.

И опять нас несчастье постигло. Опять сгорели. Первого января нас подожгли из-за коки. Такой-то дом выстроили. Только всё и говорили: «Какой Павлуха дом поставил, какой старательный». Только печку не сложили, а то всё уже было сделано. А вот говорится пословица: «Видел — не видел. Слышал — не слыхал». А вот кока сунулась в чужие дела. А зачем?

Рядом жил сосед, Калачёв его фамилия. Он овдовел, осталась дочь лет девяти. Это было до меня, в 1925 году. Он женился, девочка жила с мачехой. И один раз мачеха девочку избивала. Народ видел и вызвал милиционера. Составили протокол и в суд подали. А суд-то был, уже в 1926 году. Я это помню. Когда на суд пошли, двое свидетелей отказалось. А кока наша пошла.

Когда кока пришла на суд, то Калачёв ей сказал: «Ну, Парасковья, не в год, не в два, но я тебе отплачу». Ну кока перед судом, всё заявила перед судом, всё записали. А что толку-то. Суд присудил его жене три года тюрьмы. Тогда Калачёв подал на пересуд. Он просудил двух поросят. Адвокату было, конечно, неприятно. Второй суд вызвали, а жена Калачёва была в положении. Суд отменили. А потом амнистия была. Так всё и заглохло.

Ну была некрасивая история. И вот, когда мы строились, а Калачёв мужу и говорит: «Напрасно, крестник ты так убиваешься, пожалей силу». Он был крестным мужу. Ну коку помнил, он был злодебный.

А кока была, в каждую бочку затычка. Я ли, не я ли, всех умней. Вот умерла тетя Надежда Голикова в Башкадино, а была очень богата, осталась девочка лет шесть или семь, не помню. И надо опекуна. И два сына в Ленинграде. И вот коку поставили опекуном. И она привезла всё имущество, скот продала. Девочку в Ленинград увезли. А кока и развешала по огороду все пальто. А какие пальто-то: одно на лисьем меху, дорогой, самый дорогой воротник. Я конечно, не знаю, как назывался. Второе на кенгуровом меху, мужское. Третье на черном меху, тоже мужское. Четвертое на беличьем меху, женское. И всякого шелку и шерсти очень много. Она не подумала, что Калачу навредила, а он помнил. И вот он знал, что я одна спала. Как раз я шла домой с его женой из беседы, с ребятами. Ане был второй год, а Коле пять лет. Меня Вера Калачёва спросила: «Ты что, одна?». А я говорю, что кока ночует там на хуторе. И вот они знали, что я одна. Я в пять часов встала утром, затопила печь и говорю Коле: «Покачай Нюшу, я схожу скотину оделю». Подхожу, я к двери, а на коридоре шум. Крыша загорелась. Я открыла дверь на улицу, а Калача жена стоит у дома своего и мне ни слова. Я кричу: «Помогите, крестный, горим!». И он не пришел. А увидел второй сосед и прибежал. И стал дверь ломать на двор, а запоры-то очень крепкие. Едва сломал. А у нас была лошадь, две коровы и овцы. Скот спасли. А я только и успела сундук стащить с повити кокин. А моё всё было в избе. Ничего не успела взять, только ребят. А свидетелей нет, Калачёв это знал. Вот так и пострадали мы с мужем из-за людей.

Нам стало тяжело снова строиться. Мы купили хутор недалеко, в пятистах метрах. Я с семьей поехала на хутор, а золовки нет. Нам в колхозе совсем не давали жить. Были хорошей рабочей силой. Везде гоняли, в каждую дорогу, куда бы не была дорога. Я из дорог не выходила. Вот тогда одна из золовок (няня) и ушла на производство. А кока захотела поставить себе избушку на той же дворине, где дом стоял у нас. У нас было две коровы, обе молодые. Одна один раз телилась, а вторая, два раза и пушена нетель.

Ну мы сделали раздел . У нас стало по одной корове и по две овцы. А жили-то вместе. Нам соседи не поверили, что мы разделилися. И вот кока и няня вместе пай взяли. И одну корову продали и купили срубы. И поставили коке домик. Лошадь была пополам. Кока перешла в свою избу, няня на производство. Я осталась одна с детьми, Колей и Аней. Я наняла в дом няньку, мальчишку. Хороший парень был. Всё сделает, пол подметет и посуду помоет, и гулял с моими ребятами по улице. Аню переодевал раза три в день. Как платье грязное, так опять переоденет. Пошлю бывало: «Минька, иди за дядей Павлом». И он одна нога на пороге, а вторая на другом. Только его и видели. Когда он отжил лето, то я ему подарила подарок, сверх зарплаты купила штаны и рубаху белую. И он и мать его очень были рады. Сколь было спасибо-то. А он был сирота, у него отца не было. У матери трое ребят осталось

1933 год.

У меня родился сын Петя, 28 января 1933 года.

Муж приезжал домой только в отпуск на один месяц. Долго жить было нельзя. Как месяц отжил, так и в лес назначат. Так все мужчины уехали в Питер, и присылали нам деньги, чтобы платить налоги. Ну в колхоз не шли.

А старые женщины, нам всё говорят: «Не ходите в колхоз, антихрист сойдет с небес. И будут ремни вырезать, и печати ставить на груди». А мы-то, дураки, неграмотные, не смели идти против старых, они же умнее. Что мне было, 25 лет, когда Петю родила. И вот наложили на меня льну, и на всех на деревню по пять пудов трепаного, чистого. А где его взять? Надо бы в колхоз вступать и всё бы сняли. Нет, в колхоз не пойдем, как быки уперлись. Нас еще хлебом обложили. Увезли весь хлеб, который был в амбарах. Я поехала в Матвеево, это в другом районе. Взяла я сорок катушек ниток, да мануфактуры не знаю сколь. Как раз, когда сгорели, муж привез семьдесят метров после пожара. И вот лён я купила и с государством рассчиталась.

Живём дальше.

И вот как нас решили в колхоз загнать. Вот приходит весна, нам приказ из сельсовета, чтобы скот не спускать. Всё отходит под колхоз. Вот тут-то нас и прижали. И взошли в колхоз. И надо было свою землю обсеять, чем хочешь, что найдёшь. Овёс, ячмень, пшеница, горох. Ну было бы обсеяно. И рожь обобществили в колхоз. И все мужики приехали в деревню колхозный двор строить. Ну трое не приехали: мой муж, да брат двоюродный Скворцов Павел Александрович и Никифоров. Тогда мужики зарабатывали по три трудодня в день. А мы, бабёнки, по одному трудодню. Весь мой хлеб пошёл на людей. Что я сдала хлеба-то, пять лет работала, а своего не заработала.

Колхозные будни.Жнейка. Фото из архива Петровской библиотеки.
Колхозные будни.Жнейка.
Фото из архива Петровской библиотеки.

Когда родился сын Петя, то он был тоже очень спокойный. Плакал он, когда у него грызла грыжа. А как прошло, так опять стал спокойным. Я наняла няньку, девочку 14-ти лет. Ну была такая тихоня, лодырь. С маткой по миру ходила. А делать ни к чему не приучена. Мне было очень трудно.

А кока в колхоз не пошла, живёт себе хозяйкой. А осенью на неё налог единоличный шестьсот рублей. А где она может взять? Ей было около пятидесяти лет. И она ушла в няньки, землей она не пользовалась. Незаконно на неё наложили налог. Человек неграмотный, просто по злу, что в колхоз не идет.

Ну мужики двор поставили. Коней повели на колхозный двор. Отработали мужики лето, а в зиму-то все в Питер. А корму-то, накосили сена мало. Не хватит. Вот стали браковать коней и продавать. Продали больше десяти коней. Когда в колхоз-то зашли, приказали больше льну сеять. А у нас лен-то не растёт. Вот насеяли на хорошую землю лён, а хлеб по горам. У нас не стало ни льну, ни хлеба. Вот всё и уехали. Остались два старика, которые никогда в Питер не ездили. Один косы бил, другой лемехи вострил. И бригадира у нас на стало. А председатель был мужчина неграмотный. Он был портной, шил одежду. И жил он хорошо. Детей у него не было, только с женой. Он не мог написать своё имя и фамилиё, а ставил 00. А счёт он знал в уме, хорошо высчитывал. Стали бригадира выбирать. А кого? Все неграмотные. Бригадиру необходимо было знать таблицу умножения. Я таблицу знала. Ну высчитывать я не понимала. Что такое сотка и какой гектар, мне рассказали. И я взялась работать бригадиром. Умножала я хорошо, а делить не знала. Вот председатель меня научил как надо делить в уме. Сперва тысячи, а потом сотни, а потом десятки и единицы. Я скоро поняла, и стала делить в уме. Ну тут надо хорошую память. Ну а у меня память была хорошая. Ну за все ихние издевательства не надо бы садиться в бригадиры. А я, такая дура, не злодебная. Стали просить. Уполномоченный приехал, председатель сельсовета. И все колхозники стали просить, все стали ангелами, только садись.

А первый год что делали? Муж не в колхозе, а мне давали работу хуже, дали мне коня самого плохого. А моего коня другим прикрепили. Да и загнали беднягу, кто её пожалеет. Как кончится рабочий день, одна поехала на ней за соломой. Только приедет, вторая: «Кума, не выпрягай, я сейчас за дровами съезжу», только дров привезёт, третья ждёт: «Не выпрягай, я сейчас копну сена привезу. И каждая старалась поскорей, кнутом её стягали, а она, бедная, так устала, что едва ноги переставляла. А у меня сердце кровью обливалось. И сказать нельзя, колхозная, а не моя. Ну и загоняли за лето. У меня она была, даже прута не видела. Только скажешь: «Ну, Звёздка, пошла!». Ну когда её продали, и мои глаза не стали видеть, мне стало легче. Красивый конь, грива черная, голова кверху, складная, а сама гнедая, умница была.

1934 год.

Стала я работать бригадиром. Работала я честно. Каждому старалась записать работу правильно. И я проработала бригадиром до 1936 года. Всего было, кто ругал, а кто хвалил. Ну кто старался работать, того, куда не пошлёшь, он везде заработает. А кто не хотел, у того и дней нет. Бывало, дашь наряд на работу. Она ответит: «Сегодня я буду стирать». Завтра то же: «Я пойду на почту». А послезавтра в гости. А когда получают трудовую книжку, то смотрят: «А что у меня дней-то мало, а у той много?». А я записывала всё отдельно и представлю ей сколь дней она не работала. А ведь и хлеб и сено и солому, всё по трудодням давали. Тогда стали получше работать. Так и жили.

Все привыкли к колхозной жизни. Налогу стали платить меньше. А молоко и мясо, шерсть, яички, это так и платили. Жили не богато. Конечно, у кого мужья не пьяницы, те присылали из Ленинграда. А у кого совсем ничего нет, то тяжело жилось. Да, вот, я забыла написать. В 1934 году хутора, на снос постановили. И нас опять трясти. Тогда я купила в деревне дом в нашем колхозе, только в другой деревне — Игнатово шесть дворов всего. Муж так и в отпуск не приезжал два года, дом оплачивал. За хутор не получили страховки. Надо было с хутора снести все столбы, вырыть их, чтобы трактор пошел и плуг не сломал. Да где же их убрать. Если бы одна изба, а то дом пятистенный, да веранда, да два сарая, двор. Как всё это снести? Легче купить готовый. Так и сделали.

1935 год.

Стало мне полегче. Стали сознавать мои труды. Кто был хороший, середняк, он везде шёл, на любую работу. А кто был беднота, когда было всё единолично (а в колхозе их звали не беднота, а …) их так звали, то они работали так. Вот, бывало, все уже на работу собрались, а беднота только печку затопила. Вот и жди с них работы. Где попашет, там и плуг оставит. Где поборонит, там и борону оставит. А я пойду мерить и вижу — борона уже травой заросла. Бывало, таскала на себе борону. Ну потом на правлении стали так постановлять: если оставила, то сама и привези, ну без платы, этот час в трудодень не записывать. Стали меньше оставлять. В 1935 году дали, нам трактор, тоже одно горе. Так плохо пахал, так накорёжет, что лошади валялись. Нельзя совсем было боронить. А потом и совсем отказались, боронить: «Бороните сами, раз напортили». И вот, бывало, напашут тракторами, и надо мерить, сколь напахали. Я тоже мерила для себя сколь надо семян отпускать на посев. И вот раз намерила я столь гектар, а трактористы тоже намерили. И у всех получилось по разному. У одного примерно восемь гектар, у второго десять, у меня двенадцать, а у кого пятнадцать. Вот сели на лужок и давай пересчитывать. А я сижу, слушаю. У кого сколь, а у меня правильно. А трактористы были все грамотные. У кого пять классов, у кого и семь классов, а у кого четыре класса. А я была грамотея. И вот, сколь не считали, получилось столь, сколь я намерила. Они снова ходили мерить. И тогда бригадир тракторной бригады стал верить мне. И не стал больше мерить для себя. Я тогда взошла в доверие и трактористам и колхозникам.

Подруг я не заводила, все были для меня одинаковы. Кто, что заработал, тот то и получи. Заведи сегодня подругу, а завтра она тебя продаст. Все стали ангелы. А я помню 1933-й год, хватит, потерпела. Я стала греметь и в сельсовете. И премию стали начислять. Ну я премии никогда не брала, просила, отдайте тому-то, кто хорошо работал, безотказно. У них нет отходника, а у меня муж есть. Стали колхозные праздники справлять — 7 ноября и 1 мая. Стали резать баранов или телёнка. Стали стряпать. А на водку продадим хлеба и водки купим. Выбирали хороших стряпух. Кто обеды, кто с пирогами. Я горазда была пироги печь, хорошо получалось. Стали давать лошадей, по беседам ездить. Ну с условием, прикрепляли ответственного человека, чтобы коня не испортить. Беречь, как своего, берегли. А то было так — не наш конь, колхозный. И леший с ним, пускай сдыхает. Вот так всё это и было, и промотали. Многое потеряли. А всё себе убытки-то. С государством рассчитайся.

Стали мужички приезжать зимой в отпуск. И смотрят, на жён — каждый день надо идти в колхоз лён трепать да мять. А ведь мы лён-то сеяли только мешков наткать. Ведь лён-то у нас не растет. Мужьям это не нравилось, что только месяц поживешь и опять уезжай. А в колхоз-то их не заманишь, нет. Теперь единоличного поля не посеяно. Стали некоторые своих жён увозить с собой в Ленинград. Тут стали запрещать давать справки из колхоза. Ну семейные-то жили в колхозе, привыкли. Не надо было просить уже, что поработайте, пожалуйста, а сами шли. И бедноты не стало. А лодыри были. Вот опять дашь наряд. Она заболела. А раз заболела, давай справку от врача. А нет, то прогул. А к концу месяца увидят, что трудодней-то нет, кричат: «Меня бригадир обманул!», и на весь колхоз. А я уже научилась с такими людьми, лодырями. Стала все записывать в отдельную тетрадь. И когда бывало, прибежит кто-нибудь в правление, и жалуется счетоводу, меня вызывают. И я подам все сведения: где была, какого числа, что делала. Вот так и терпела. Надо было и свою усадьбу пахать. В первую очередь шла навстречу тем, кто хорошо работал.

Стало полегче работать, да и привыкла ко всему. Была уже хозяйкой всего колхоза. А председатель сел и ноги свешал на меня. Он знал, что дело у меня идёт. Сидит, да шьёт.

Да в то время и в Ленинграде не было ситцев. Там была очередь. Если где дают, то с ночи занимали очередь. И давали ситцу по десять метров в одни руки. Тогда мой муж, как выходной день, вставал в три часа ночи, занимал очередь в двух или трёх магазинах, и получал по десять метров. Ну не того, какого хотел, а какое достанется. Вот и присылал посылки по пятьдесят или шестьдесят метров всякого и фланели, и коленкора, и шерсти, и шёлку, и батиста, и всякой ткани. Чего давали, то и брал. Так и все наши мужички стали присылать посылками.

А с керосином тоже плохо было. Присылали из Питера тарами. По сорок литров бутыли. Малой скоростью шло до Антропово, а там на лошадях ездили до дома. Мне муж прислал две бутыли по сорок литров. Ну когда трактористы стали работать, то у них можно было купить. Ну кое-кому они тоже не давали. Боялись, что докажут. Надо было язык крепко держать.

1936 год.

Помню, когда я была бригадиром, в 1936 году попал медведь в капкан. Сколь было страха, удивления, беготни. Это раз пошёл старичок, лет восемьдесят ему было, за грибами. И с ним пошёл мальчик лет четырнадцати и по дороге в лесу их увидел медведь. Да как рявкнет. А старичок как напугался и даже авария получилась. Ну он пришел домой и заболел. И вскоре умер с испуга. А мальчик ничего, не так испугался. Прибежал в деревню, сказал, что медведь на Ивановском в капкан попал. Вот все забегали, как бы его посмотреть живого. Ведь живого не каждый видел. Все меня спрашивали отпустить. Ну я тогда пошла к председателю, объяснила. Ну он разрешил, пусть мол идут. А время-то было — горячая пора, август, лён таскали. Ну все и побежали, старые и малые. Как увидел их медведь, да как рявкнет, и все обратно. А как он затихнет, то опять к нему. И я тут же была. А у медведя нога в капкане, всю ногу-то сдавил. Только на жилах был капкан-то. Если бы жилы оторвал, то он бы ушел. Ну ему было тяжело, капкан был тяжел. Мужики, его убили, связали ноги. Пихнули жердь и понесли его в деревню. И дали весть охотнику. Когда охотник увез домой медведя, сварил часть мяса, привез мужикам медвежатины и самогона, а женщинам ведро меда. Моя дочь Аня была маленькая, ну помнит то, сколь из медведя вынули меда. Ей так казалось.

Пропустила, какие гулянья были. Бывало, в святки нарядятся наряженки, да по беседам и поедем, кто удалые-то были плясать, да песни петь. Ну и почудили. Ну я была не плясунья. Зато я была за сваху. Мне шло. Одеть было что, пальто и шаль были хорошие. Вот всю неделю по беседам, все приходы объедем. И не лень было все ночи гулять по тридцать километров за вечер. А потом по домам. А ребят-то своих в одну избу снесём к бабе Лизе нашей. Она всех на пол уложит спать повалкой. Да и вообще в деревне жить было веселее, чем в городе. В городе, куда ни пойди, везде деньги надо. А в деревне только не ленись. Всю зиму вечера, куда захочешь, туда и иди.

Ну жизнь деревенскую сломали колхозы. Если бы не колхозы, то я ни куда бы не уехала с родины. Как говорится пословица: «Живёшь дома, береги честь рода. А на чужой стороне береги родину». В город или в чужую сторону уезжали те, кто-то чем-то обесславился. А кто живет по человечески, он всех знает и его все знают. И поэтому ему всегда ото всех хвала и уважение. Возьми сейчас пример. Вот и на заводе, кто все время работает на одном месте, ему тоже почёт. А кто труженик, ему везде уважение. А лодырей никто не любит.

1937 год.

Вот стали колхозники к мужьям ездить на зиму в гости. Приедут, да рассказывают, как хорошо-то в Ленинграде, какой Невский. Вот мы и думаем — неужели мы никогда не увидим, что такое за Невский. Все почти переездили, а мне всё нельзя. И некому меня заменить.

В 1937 году я родила двойню, сына Александра и дочь Тоню. Ну они мало жили, девять дней и умерли оба в один день. Я была замучена работой. Весь колхоз на мне и дома всё хозяйство. Я их месяц не доносила. Работы было очень много. Была дурковатая. Надо было дать наряд рабочим, да и отдыхай. А я думала, всё одна схвачу, и всё мне надо было. А вот сейчас-то и вспоминаю, какая же я дура была, зачем так работала. Кого я удивила? А всё на похвальбе была зато. Сейчас и сломалася, вот и села безо время. Кто работали через ножку понемножку тот и сейчас здоров.

Ребята мои ещё малы. Коле десять лет, Ане семь лет, а Пете четыре года. Опишу о Пете. В четыре года он ходил один на повить писать и в теми. Бывало, спросишь: «Ты куда?» И он скажет: «Писать» и один в теми идет. Был такой не боязливый, молодец. А тоже рос смирный. Его все ребята забижали. Он никого и никогда не обижал.

Придёшь, бывало с работы, а они все меня ждут ужинать, да все и уснут. Ноги грязные, все переколоты до крови. А мне все некогда. И когда иду, ждут, как мама раздевается, то-то они радовались. Всё на столе — хлеб, ложки, чашки. И кринки все по лавке расставлены, только корову дои. Корова была хорошая, много доила.

Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Макаров Павел -муж Евдокии Константиновны.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

В 1937 году муж приехал в отпуск. Как раз я при нём и родила двойню. Он и хоронил их. Когда я родила, муж пошёл к председателю, нет ли водки, надо угостить бабку-повитуху. И такой был стеснительный, что ему было стыдно сказать, что мол двое родились. А сказал, что жена сына родила. А жена председателя спросила,- кого Дуняшка родила. Он сказал, что дочку. И шла конюх на конюшню, и спросила,- кого бог дал? А он ответил: «Всего надавал». Ну не дурак ли был? Вот и гадали на деревне. Один говорит сына, вторая — дочку, а третья — всего бог надавал. И стесняются ко мне придти,узнать, в чём дело. Ну вся деревня всё узнала. Пошел муж в сельсовет и записал одного сына. А потом пошел к попу, окрестить надо, и говорит «Батюшка, жена родила, приди окрестить, да двоих, хотя я записал одного в сельсовете. Можно будет?» — «Можно, можно»- говорит поп и пришёл поп на дом и окрестил. Попа угостили. Они тоже любили выпить. Так что, этих ребят нет в живых. А то бы и сейчас вспоминали этот анекдот. Вот какой был у меня муж. А ведь, не дурак. А какой стеснительный, хуже дурака.

И вот, мне дали отпуск месяц. Пока нашли заместителя мне, как бригадиру, осенью, я стала проситься в Ленинград на 7 ноября. В колхозе всё сработали, с полей убрали и меня отпустили.

Евдокия Константиновна. Довоенный Питерский снимок. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна.
Довоенный Питерский снимок.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

Поехала я к мужу в гости 4-ого ноября, приехала 5-ого на праздник. Мужу послала телеграмму. Ой, что было, не описать всего. Надела я зимнее пальто, у меня было на белом меху пальто. И мужу взяла зимнее пальто. Вот поезд-то подошёл, да как свистнет, ещё в Антропово. А я так назад и попятилась от страха подальше, полезла я в вагон, а сумки-то тяжёлые. Я на коленку-то встала на ступеньку-то, и никак не встать. И народ-то задерживаю. Кричат:- «Полезай в вагон!». А я ни с места, не встать. Вот мне подали руку и подняли меня в вагон. А кто меня провожал, я не попрощалась, поезд уже пошёл. Иду в вагоне и жду, где же сесть, смотрю, где свободное место, везде узко. Ну, ладно, еду сутки. Вот говорят, скоро Ленинград. Да как я заволновалась,- если муж не встретит, куда я пойду, не знаю. В одном вагоне столь народу, даже ума не хватило спросить. Ну вот одна старушка меня спросила: «А какой адрес, куда едешь?» Я сказала: «Апраксин переулок». Тогда она меня и успокоила. Говорит: «Не волнуйся, я тебя провожу».

Вот приехали, вышла из вагона. Всех встречают. А мой непутевый, меня и не встретил. Вот так, спасибо этой старушке. Пошли мы с ней, она помогла, сдала я вещи в камеру хранения. И пошли пешком. Она жила на Фонтанке. Я ей помогла нести вещи. А потом пошли к нам. Пришли к нашей комнате. Только стали стучать, вот муж-то и бежит, весь перепотел. А меня не встретил. Он был на вокзале. Сказали, что поезд опаздывает на столько-то часов. Он и пошёл  домой. А что бы посидеть на вокзале. А когда он пришел во второй раз, то поезд пришёл раньше. И вот так получилось нескладно. Я уже на него рассердилась: «К лешему и с Питером». Настроение сломалось. Ну поехали с ним за багажом. Я привезла большое ведро грибов, рыжиков, да груздей. Да целого барана. Вот стали варить суп на плите. Пережгла я все руки, суп из кастрюли бежит, весь взвар сбежал. В деревне-то нет плит, а русская печка. Не надо тряпку прихватывать, а ухватом.

Ладно, пришел праздник. Пошла к брату в гости (Ивану Константиновичу). Брат жил на площади Труда. И прошли по набережной Невы. Пароходы стоят, все наряжены лампочками. Горит везде: «20 лет, 20 лет». Красота! Вот я и думаю: «Вот где рай-то, да царствие небесное!». Не наглядеться. Как всё хорошо!

Пришли к брату в гости. Поставили на стол селёдочку, колбаски, картофеля немного. Пирога испекли, а пирог-то тоненький. Я взяла пирога кусок, когда выпили и закусили. А мне мало. Я второй взяла, мне тоже мало. А третий-то брать стыдно. И пошла я домой голодная. В деревне-то поставишь чашку студня, да мяса с картошкой, огурцов полную тарелку, грибов груздь к груздю маленькие, да крупник весь в масле. Накормишь хоть двадцать человек, а хлеба-то нарезали тоненько, раз кусил и нет.

Пошли мы к другому брату. Там еще чище, совсем есть нечего, только выпить, да закусить. Ну мы из еды ничего не брали, а без поллитра не ходили. Вот я опять голодная. Домой пришла и говорю: «Иди, купи булки, я есть хочу». А он говорит: «Ты же в гостях была?»

Потом пошли к соседке в гости. Она недавно приехала жить из деревни. Вот та ставит тарелку супа, картошки сковороду, огурцов и селедку, колбасы много и сыра. И хлеба нарезала не так, как блинчики. А нарезала сукроем, по деревенскому. Выпили и она мне говорит: «Дуняшка, ешь, ты не стесняйся, а то ведь голодная будешь. Я, говорит, приехала первый раз и везде была голодная. Здесь мало едят, не как в деревне». А я тогда ей и говорю всю правду , что я была, в трех гостях и везде не наедалась.

К нам стали приходить соседи, ведь к Макарову жёнка приехала. Я ставила картофеля и тарелку грибов. Вот выпьют, да прихваливают: «Вот грибки-то хороши». Да за неделю ведро-то и опиздячили, то есть съели. А когда барана варила, то придут, бывало на кухню и говорят: «Да, мяско-то деревенское». И не один раз говорили. А я мужа спросила: «А почему они знают, что мяско-то деревенское?». А муж сказал:- «Поживёшь и узнаешь, поймёшь». Живу, варю. И когда мясо стало всё, то я пошла в магазин за мясом. И гляжу, плохого взять, подешевле брезговаю, оно дохлое. А хорошее мясо — дорогое денег жаль. Вот я и поняла, что такое мясо-то деревенское.

Мясо купи, картофеля, капусты, хлеба, всё надо купить. А дома-то не надо покупать хлеб, картофель, мясо, грибы, огурцы, капусту, лук, да всё своё кроме сахара. Есть, дак есть, а нет и не надо. Мы привыкли к холодной воде и без сахара.

Поехали мы с мужем к сестре в гости, в Ивановское (к Пане, она с мужем приехала из Костромской сюда жить под Ленинград). Муж взял меня под руку, а я:  «Что ты? Зачем, мы ведь не молодые. На нас глядеть будут». И пошли так. И вот подошли к Московскому вокзалу и гляжу, мужа нет, куда делся, не знаю. Спросила я одного, который на вид самостоятельный: «Как мне пройти на Московский вокзал?». Он мне сказал: «Зайдите слева». Ну я ему не поверила. Спрашиваю другого. То же самое отвечает: «Зайдите с Лиговки слева». И думаю, как бы обратно уехать в Апраксин двор. Где остановка не знаю. И пошла я к милиционеру. А он мне машет рукой, не смей сюда ходить. А на площади Восстания ходили трамваи, по Лиговке и по Невскому, крест на крест. И он махал, кому куда ехать. Вот я встала к столбу, где фонари-то горели, да где я потерялась, и стою в сторонке от народа. Вот муж и бежит, весь мокрый, пот с него градом льёт. «Где ты была? я весь вокзал обегал, все кассы, нигде тебя нет, сейчас поезд пойдет» — это он мне.

А я ему: «Пошел ты к лешему! Я никуда не поеду, дай мне денег на трамвай». А он меня тащит, как пьяную, а я нийду. Ну он был сильный, меня смог и утащил. Вот сели в вагон, я ни слова, молчу, и он молчит. Приехали к Пане в гости, выпили, и вот мой муж начал рассказывать, как мы ехали. Смеху было полно.

Я долго не понимала как трамвай ходит. Мне всё казалось, что в одну сторону. Вот я поехала одна на Красную улицу. Муж посадил меня на трамвай и сказал остановку — площадь Труда, и рассказал, как дальше идти до дома братки. Я приехала до этого места, слезла и пошла. Прихожу, а братова жена и спрашивает: «Ты одна?» Я ответила: «Одна». «А как же ты нашла?» А я сказала: «Сестриченька, я по колоде». Когда я с мужем была, то мы стояли от ветра у той колоды, ждали трамвая. И она смеется: «Где же там колода? я десять лет живу, а колоды не видела». А я её уверяю, что колода крашеная, голубого цвета. Ну я у их ночевала, а утром меня невестка пошла провожать. Подходим к остановке и смотрю:- «Ой! Сестриченька, это ж ларёк, а там армяшка торгует шнурками, гуталином». Вот тебе и колода. Насмешила я всех.

Надоел мне Ленинград. Меня отпустили на три месяца, а я нажилась в один месяц. Как бы скорее домой. Дочь Аня ходила в школу и Коля. Как там с ними кока справляется. Провожай меня домой, говорю. И вот я пожила ноябрь и декабрь и больше на стала. Ходила я за капустой и облила рассолом пальто. Провались всё, как мне было жаль его. И я собралась домой, написала письмо, что я еду. А ребята пишут:- Мама, тебя все ждут, хотят тебя в кладовщики сажать. Я спросила мужа:- Что же мне делать? Браться или нет? И он сказал:- Сумеешь, берись, а не сумеешь, не берись. Ты сама больше знаешь. Вот так и думай сама. В Ленинграде меня ничего уже не интересовало, ни Невский, ничего. Да, раз пошли с мужем в кино, Чапаева смотрели. Как конница-то бежала прямо на нас, я как вцепилась в соседа. А муж сидел как-то слева, а я справа. Да как крикну. Ну и было тоже смеху досыта.

Я собралась домой 5 января 1938 года и приехала домой в самое Рождество, 7-го января. И говорю себе, что я так соскучила по ребятам, и нагостилася, и насмешила, и хватит. И больше я никогда не поеду. У меня голова болела, всё время, пока я жила два месяца. Сплю и всё спать хочу и не высыпалась. И сказала мужу: — «Вот вырастут ребята, бери их с собой и устраивай на работу, а ко мне будешь в отпуск ездить».

1938 год.

Где дети там и материнское сердце. Приехала я домой, а снегу-то много. А в Питере снегу я не видела, жила в центре города, да на улице темно.

Приехала, радости полно. А рассказов, кто что рассказывает. Кока на ребят жалуется, что не слушались. А ребята на коку, что она нас не кормила. Вот и разбери.

Как я прислала телеграмму, чтобы встречали, и сразу же назначили собрание к моему приезду. Я повела коня на конюшню, а мне уже сообщили, что тебя хотят выбирать в кладовщики. Я иду с конюшни, а меня уже караулят:- Зайди на собрание. Спросили, как погостила. Я не шла на собрание, говорю что озябла с дороги. Ну говорят, мы тебя не задержим. Только вопрос таков, хотим тебя выбрать в кладовщики. Я — Нет, нет, я неграмотная, насижу себе тюрьму. А за столом сидят уполномоченный с района, агроном, председатель сельсовета и наш председатель колхоза. Ну на меня не поглядели, что неграмотная, а выбрали на голосование. Все подняли руки, а которые обе руки. Я ни в какую, что я насижу беды. А мне в ответ:- Не пойдешь в тюрьму, мы тебе все доверяем, ты домой не понесешь, выбираем Макарову. Вот я иду домой, а соседка, рядом жили (тетя Паня, она сейчас на Невском живет) кричит коке в окно:- Тетя Паня, поздравляй свою невестку, в кладовщики выбрали. Кока заругалась:- Ты никогда дома не живешь.

А чтоб ей жить со мной, нет не хочу в колхозе. Конечно, я жила хорошо, муж присылал много, и я взялась в кладовой работать. Вот, с меня бригадирство сняли. А кладовые принимала, будто кладовщик хлеба унёс, и клеть была не заперта. Вот по этой причине и сняли, пока я в Ленинграде была. Начала я работать, боялась как бы всё было правильно и всё точно. А потом вошла в такое доверие, вези хоть воз хлеба. Ну я не брала. Я была и так сыта и одета. Работала честно. Ну колхозников не обижала, кому есть за что. И кладовщиком мне лучше нравилось, много спокойнее. Только переживала, чтоб мышей не впустить, да сырой хлеб не загорелся бы. А бригадир — это собачья должность.

Все стали лучше жить. И беседы справляла молодежь. И праздники делали хорошие. У нас праздник был Введеньев день, 4-го декабря и Спас Преображенья 19-го августа. И за ягодами ходили, и песен много пели. Вот, помню, такую пели, когда пошли колхозы:
В колхоз пошла, юбка новая. Из колхоза пошла, жопа голая.
Всё колхозы, всё колхозы, записались все в колхоз,
А осталось от колхоза не пришей собаке хвост,
Я иду мимо колхоза, а колхозники сидят,
Они острыми зубами кобылятину едят.
Шла корова из колхоза, задери Арина нос.
Отрубите хвост по жопу, не пойду больше в колхоз.
Бога нет, царя не надо, всех угодников в кабак,
Приезжала Божья матерь дезертиров забирать.

И вот, пришло лето. Нового бригадира выбрали. Она считать умела, но лодырь страшная. Спала, уже когда колхозники разбудят. Все стали недовольные. Когда яровую отсеялись, и меня опять в бригадиры стали просить до осени, до нового урожая.

Вот куда мне было, трудно трудодни девать. Тридцать трудодней кладовщик, да тридцать трудодней бригадир. Если бы были золовки дома, только бы пришли, да ушли. Я же перерабатывала. Все косят и я косила. Я взяла и бригадирство. Еще надо было кого-то выбирать заведующим фермы. А у нас еще мало было скота, овцы, коровы, нетеля. И опять меня выбирают. И вот, как-то пришла повестка в сельсовет явиться на собрание председателю колхоза, бригадиру, кладовщику и заведующей фермы. И я пошла с председателем колхоза Осокиным. Пришли, сели, нас записывают:- Колхоз Жданов, председатель здесь? Да, здесь, Осокин. Бригадир здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Кладовщик здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. Заведующий фермой здесь? Здесь. Фамилия? Макарова. А секретарем собрания был Михаил Антипанов, он и говорит:- Так что же ты, Осокин, весь колхоз на Макарову взвалил? А он:- Да, я бы и печать отдал, да не берёт! Вот так всё и было.

Колхозники колхоза им.Жданова. Фото их архива Петровской библиотеки.
Колхозники колхоза им.Жданова.
Фото их архива Петровской библиотеки.

Сколь надо было пережить. Я ходила нарядная, муж прислал мне очень много кофт да свитер шерстяной. Я на каждое собрание одевала, новое. Ну было зло и ненависть. Кто-то жалел, меня, что сирота. Бог счастья дал, муж хороший. А кто-то другое творил. Раз я развешала белье на мороз зимой, и много белья перерезали. И у тети Пани тоже (которая сейчас живет на Невском). Ну у неё-то разрезали что не нужно ей было. А я так думаю и сейчас, это она сделала. Она такая завидущая, только бы было у неё.

В 1938-ом году я родила дочь, Тоней звали. Очень была девочка хорошая, лучше всех. А почему лучше? Дак вот почему — она была у меня  седьмая дочь. И такая была ненаглядная и умная. И как на ту участь росла, что мало поживет. И мне старухи говаривали — будет ли жить, больно у неё ум не по возрасту. Она умерла по третьему году. Она простыла. У неё было воспаление легких. Я её не свозила в больницу, ничего не признали. А на завтра в сутки она умерла.

Да, по правде сказать, я была большая дура. Не умела ценить мужа, не умела беречь детей и не сумела сберечь свое здоровье. А сейчас и хорошая жизнь, да все поздно. Всегда было некогда, всё бегом. Зачем надо было весь колхоз держать? Лучше бы было лишний час дома уделить с ребятами. Шила всё по ночам. Днём в обед скрою, а ночью сошью. Не только себе, и людям шила. Тоже, Христом богом просили, сшить.

1939 год.

Наш председатель задумал уехать в Ленинград. Документы выправил всё в порядке. А из колхоза никого не отпускали. Ну тут всё было сделано. И вот сделали собрание. И что же? Опять меня выбрали в председатели, опять все на голосование, единогласно прошла. Назначили другого кладовщика. Завтра делать ревизию.

Подали мне печать и чековую книжку.

Я иду домой, а коке уже сообщили: Вот мол еще повысили должность. Я пришла домой, а кока говорит:- Что ты делаешь? Такие дети малые, ты насидишь тюрьму, и ребят оставишь. Правда, сажали в тюрьму, ну за какую-то причину, а я ведь честно работала. И вот, я ночь ночевала председателем колхоза. Пришла утром в правление, там меня уже ждали. Я и говорю:- Вот вам печать и чековая книжка. Я работать не буду, у меня четверо детей и золовка уходит от меня. Я не могу ездить в район. А председателя часто вызывали в район. Вот так и не стала председателем, и работала кладовщиком.

Бригадира нашли, и заведующую фермой тоже нашли. У меня стала одна должность. Да, ведь, и незаконно, кладовщик и бригадир вместе. Этого не должно быть.

Ребята подрастали. Коля ходил в школу и Аня. А Петю с Тонюшкой оставляла. Няньку я не нанимала. Скотина была — корова и овец было много. Налоги также платили: молоко, мясо, яички, картофель, шерсть с овцы и ягнят, и облигации навешивали. Придут с района и сидим день на собрании. Никто не подписывается, денег нет. Налог самообложения, страховка, да еще облигации. Очень трудно было. Ну как налог на молоко, так всех тяжелее. От малых детей отдай всё молоко, а чем ребят кормить? Ведь надо было отдать триста литров, да на жирность еще сотню. Очень тяжело жилось тем, у кого не было промышленника в доме.

В колхозе стало хуже. Поставили председателем другую, но ненадежную. Она была рада, что её выбрали. У неё тоже было двое детей. Она их оставляла одних и ехала куда ей было надо, где до делу, где не по делу. Где питерщиков привезет, всё копейку заработает. Лентяйка хорошая была. Не годилась она на эту работу. Ну и не много она посидела, её сняли. Поставили вторую женщину. А мужики все довыгреба уехали в Ленинград. И колхоз стал рухнуть, рабочая сила разъехалась.

1940 год.

Вот новое постановление прислали. У кого маленькая деревня, то идёт на снос. Чтобы было не менее пятнадцати домов. Не знали что и придумать. И вот наша деревня Игнатова пошла на снос, у нас всего было шесть дворов, да и деревня в стороне. И вот одна уехала к племяннице жить, вторая, к дочери, третья, к сестре, а двое в Ленинград, у них было по одному ребенку. А я сама пятая. Куда поедешь? Я лето прожила дома. Одна в деревне жила. Ко мне тогда воры лезли. Ну запоры были очень крепкие. Лезли во двор. Я услышала шорох ненормальный и думала корова, может, рогами в яслях засела. Зажгла фонарь и на двор. Корова лежит, всё тихо. Только снова легла, слышу опять шорох. Тогда я опять пошла в горницу на повить. Взяла два чемодана хорошего и поставила на палати. Я чувствую — кто-то лезет, у меня и сон пропал. Время было двенадцать ночи. А топор был в избе. Если полезут в окно, думаю, буду топором по рукам рубить. Опять легла, а уже не уснуть, сон пропал. В окошко боюсь глядеть. И вот они во двор не попали, и пришли к избе за лестницей и стали лестницу брать. А муж мой лестницу-то прибил гвоздями к крыше, чтобы ребята не уронили. Вот они как дернули лестницу-то, так простенок и затрёсся. Тогда я встала, огонь зажгла во весь свет, и сама от окошка подальше. Кто знает, может с ружьем. Ну так и ушли, не влезли. А ведь слыхом земля полнится, что мол хорошо живет, да и кладовщик, мол всего есть.

На другой день утром ко мне заходит наша колхозница и говорит: «Дуняшка, ты жива? Ведь Шурку-то мою обокрали». А её Шурка жила от меня в одном километре от деревни. И дом её был с краю. И у ей открыли двор и увели корову. И она с печки увидела, как они фонариком осветили. И она из окошка выскочила, да в деревню. А погода-то была, немножко снежку напорошило. Ну корову нашли.

Ну напугали меня очень. После этого я не спала две ночи, а на третью ночь так уснула, хоть по бревну, разбери весь дом. Мне стало боязно, ребята малы были. Я стала переезжать в деревню, в пустой дом, хозяева уехали в Ленинград. А переехали опять в Алешково. Дом был неустроенный. Тогда я стала мужу писать — надо еще покупать дом в деревне. А он мне пишет, что всё надоело, сколь можно строиться. Приеду и увезу в Ленинград. А в Ленинграде с жильем было плохо и он устроился под Ленинградом в колхоз, где жила моя сестра Паня. Как Тонюшку похоронила, у меня осталось трое детей и все уже большие, четырнадцать лет, одиннадцать лет и семь лет.

1941 год.

Вот я и отжила. Приехал муж домой и говорит:- Поедем в Ивановское (под Ленинград) к сестре Пане. Как у меня сердце забодело, чего с собой-то брать. Всего-то ведь, не взять. Продали корову и овец. Свезла я два воза к тетушке, воз хлеба и воз добра на сохранение, а домашнюю посуду соседу пока. С собой взяла чемодан нешитого. Подошла я к сундуку, и стою и говорю:- Не знаю, что делать. От одного берега отстану, а как к другому пристану. Сердце так болит. Ведь я дома-то всему хозяйка, и в колхозе. А как я там буду? Я дома-то умею жить, а там я не умею. А муж и говорит: Ну, чего бояться? На деле покажет, научишься и там.

Вот поехали в феврале месяце 1941 года. Ну, у сестры было две комнаты маленькие. И думали так, что возьмем лесу и поставим дом вместе и строить на два хода. А жизнь-то по другому. Взошла я в колхоз, меня сразу взяли, документы у меня хорошие.

Отработала я три месяца и война. Вот и вся моя жизнь кончилася. Надо бы сразу домой ехать, а я думаю,- пособеру урожай-то и уеду. Мне в Ивановском не нравилось. Всё куплено, хлеб и картофель. А коровы-то не было. Деньги шли как вода, а нас пять человек. А в колхоз пришла, я новенькая. Куда хуже, где тяжелее, там и меня посылали. Я была очень здоровая, мне было тридцать четыре года. Я была в силе, и никакое дело из рук не валилось.

Как посеяли яровую, все посадили огурцы, и 15-го июня поехали гулять в Ленинград. Хороших работников отобрали и всем премию дали. Вот пошли сразу в кино, потом в ресторан. А вечером в театр, в Пушкинский. Я гуляла одна без мужа. Ему тоже дали билет, а потом отобрали. Один партёйный был, а ему не дали билета. Так что правды не было и нет, и никогда не будет. Так и я приехала новенькая. Колхоз был овощной, расценок я не знаю, работала на благо святых. Вот, 15 июня отгуляли, а 22-го июня Война. Очень глупо я сделала. Надо бы сразу ехать домой. И сын был бы жив. А я сразу не поехала, а потом ребята заболели, Петя и у сестры дети. Какой-то черной оспой. И всех их увезли в Боткинские бараки, в заразное. За день до прихода немцев. Петю и Миньку (сестрин сын с 1929 года) домой привезли. А Лиду и Тамару (младшие сестрины дочери) оставили на два дня, и так их и не привезли.

Пока не было немца, то пригнали к нам солдат урожай собирать. Всё начальство сбежалось:- Копайте картофель и морковь, снабжайте Ленинград. Я была бригадиром. Как бригадира взяли на фронт так меня и поставили. 27-ого августа очень много тонн сдали и погрузили на баржи. А нас хотели увезти на барже тридцатого августа.

А 28-ого августа немец захватил наше село. И стались мы в плену, никуда нам не уехать. Пришла беда — мужа ранили. Он был на оборонных работах. Снаряд разорвался на поле. Их стояло девять человек, кого на смерть, кого ранило. Вот его ранило в ногу и в лицо.

Когда немец пришел мы все в подпол забралися. И боимся вылезать, что сейчас всех перестреляют. А потом один из ребят вылез и поглядел в окно. А там наши колхозники стоят и с немцем разговаривают. Им переводчик рассказывает: — Идите в лес на три дня. Через три дня Ленинград возьмем и все домой придете. И будете жить по новому. Мясо, молоко, яйки не будете платить Сталину, всё будет хорошо.

А мы в лес не пошли, а на Неву. На Неве стояли штабеля с тёсом. Мы там сидели двое суток. Сидим под тёсом и глядим, как горели катера. И подошел пассажирский пароход. Кто шел в Ивановское, того не били. А кто поплыл через Неву, тех стали убивать. Четыре катера сожгли. А потом в пороги зашел большой пароход и не дошел до пристани, завернул обратно. Не знаем, его расстреляли или нет.

И вот, после двух суток мы пришли домой. А к нашему дому подъехала машина. Да как из-за Невы наши стали стрелять из пушек, мы опять все под пол. А нас было десять человек, я пятая и сестра тоже пятая. Как дал снаряд в простенок, так и пробил его. А нас всех пылью засыпало, не вздохнуть. А как ещё дал снаряд, да прямо в сарай. Панину корову убило, так на части и разлетелась. А мой сарай цел остался и корова цела. Вот, как бой затих, мы сразу пошли в лес. А ведь так напуганы, все стали как ненормальные. Всего боимся, вот сейчас убьют. Взяли корову на верёвку и повели в лес. Ещё взяли ведро, кастрюлю, чашку и всем по ложке, топор и одеяло. И на всех надела новую одежду и новые сапоги. Пошли в лес 1-го сентября 1941 года. Ещё взяла мешок нешитого и стали его менять на жмых, на картофель. В лесу сидели и ждали, когда Ленинград возьмут.

А когда пошли мы в лес, то нас из-за Невы заметили, да по нам стали бить. Как снаряд разорвался, так меня и корову прямо в канаву отбросило, и корова на меня упала и все лежим. А второй снаряд не упал на это место, а вперёд на несколько метров. Примерно метра четыре или пять, не больше. И вот пять снарядов подряд разорвались и больше не стали бить. Мы встали и пошли. В лесу там столь наделано окопов, весь лес изрыт. Да, всё строевым лесом, да два ряда накат, чтобы снарядом не пробило. И мы стали копать окоп. Сидим в окопе и ждём у моря погоды. Тоже дураков было много. Кто умный-то, сразу ехали дальше в тыл от фронта. А мы сидим. Утром бою нет, мы бежим на поле за картофелем. Накопаем, сколь унести, да опять в лес. А вещи мы все спустили подпол и закрыли. А шкаф, я повернула зеркалом к стене. Так и сестра сделала. Все вещи, и обувь, и посуду, и кровати всё спустили в яму. Яма-то большая, картофель хранили по зимам. И вот наше поле всё прокопали за неделю. И капусту и морковь. Всё выкопали.

А сколь было населения, что осталось за немцем. Отрадное, поселок было десять тысяч население, да Пелла, да и Ивановское. И все на наше поле. Многие-то работали в Ленинграде, а жили здесь и кормилися городом. Когда я пошла в лес, поросенка оставила дома. Дала ему корму, думаю-посидит дня два, а потом зарежем. Да и соли-то нет, тепло. Вот иду утром, он кричит. И опять надавала ему корму, и опять в лес. И говорю мужу:- Надо завтра резать. А куда мясо-то девать? Ничего нет,- ни соли, ни кадки. Вот идем домой, а уж поросенок не кричит и сарай открыт. Немцы его зарезали. Мне и говорят, что живым его тащили по большаку.

А когда собирались мы в лес, то я закопала картофеля в яму восемь мешков со своей усадьбы. И ту нашли и вырыли. И мы остались безо всего. Живём в лесу день, неделю, месяц, а Ленинград всё ещё не взяли. А наше село каждый день всё горит и горит. И за месяц всё село сгорело. Прожили в лесу два месяца, сентябрь и октябрь. Окопы были хорошие, ну стало холодно.

А наши солдаты осталися в лесу, в плен не сдавалися, а к нашим им не попасть. Придут к нашим окопам, дадим картофеля и говорим:- Ребята, только у окопов не находитеся, а то нас всех убьют. Вот они стали убивать немцев. А немец обозлел. И нас всех из леса выгнал, чтобы за два часа очистить лес.

И приказали нам всем на торфоразработки в бараки уходить. Мужиков забрали на работу, а я осталася с ребятами, мужа взяли, хотя и ранен; был. И вот я и домучилася перевозить вещи. Да сын Коля помогал. И оставить жаль и нести силы нет. Я отнесу сто метров, да вернуся за другими вещами. У одних узлов Аня сидит, а у других Петя. Вот так и таскала, и весь день с утра до ночи. Кто раньше пришли на поселок, тот занял место получше. А нам, что осталося. Не было ни одного стекла. Стали торфом все стекла закладать. А плита-то была. Стали топить и варить картофель, все есть хотим. А хлеба два месяца не видели куска. Да, вот и картофеля не стало. Осталася на поле хряпа из капусты, и ту стали собирать. И той не стало. Стала я ходить менять вещи на картофель, километров за двадцать. Шапки да Нечерпит, Жожжино, Кирсино,- вот эти деревни были сытые. Они урожай сами собрали и себе. А нас, с Ивановского много, и все пошли менять. И там не стали нам менять.

Узнали мы бойню немецкую, где лошади были убиты, где и сдохли. Вот, мы конину стали есть. А в тыл ехать — закрыли проезд, нас не пропускали. Немец нам ничего не помогал, а всё отбирал. У многих отобрал коров, ещё в лесу жили. А я, как на поселок пришла, так у всех отобрал коров. И у меня отобрали. Ну был староста, ему доверили резать. Вообще, не знаю, может сам староста и взял корову. Мы её увели в лес, и он её зарезал. И мне дал немного мяса. Вот тут-то, без коровы стало голодно.

А моя сестра Паня всё жила в Ивановском. Там сделали окопы и много семей жили. Ну, когда всё село сожгли, то она стала проситься к нам на поселок. Я приехала к ней на саночках,- снегу уже накутило. Положили её вещи и повезли. У неё было при себе трое детей,- сыну одиннадцатый год, да сыну два года и девочке два месяца. А две девочки остались в Ленинграде, семь лет и три года. Когда её везли, мы свои саночки довезли до дома. А муж её, Михаил, не смог везти. Оставил всё на дороге и пошёл напорожняк. У него признавали язву и он на фронт был не взят, у него был белый билет.

Когда все были дома, Паня говорит:- Надо завтра сходить за остальными вещами, что на дороге оставлены. Ну договорилися все помочь. Нас в комнате жили двенадцать человек, а комната была пятнадцать метров. Утром встали. Я проснулася первая и говорю Пане:- Я очень плохой сон видела, всё к покойнику, а мне слезы. Сегодня пятница и праздник Михайлов день. Это было 21-ого ноября 1941 года. Я боялася бомбежки. От снаряда можно спастися, ну от бомбы не спасешься. И сердце так и ныло. Даже так,  как будто сейчас что-то случится. И за полчаса до расстрела сестра и говорит мне:- Расскажи мне сон ещё раз. Я рассказала, она мне и говорит:- Твой сон такой,- меня убьют, а ты будешь плакать. У меня,- она говорила,- так сердце болит, мне войну не пережить. Вот её слова последние. Перед самым расстрелом она сказала.

А я такой видела сон. Стою я под горой у худой ржи. И летят немецкие самолеты и с таким визгом. Я испугалася и упала в эту рожь. И лежала, до тех пор , когда они пролетят. Когда самолеты пролетели, тогда я встала и пошла в эту гору. Взошла я на гору и гляжу,- как наехало народу на наше колхозное поле. Пашут, сеют и боронят, и так быстро заборонили. И подходят ко мне два немца. А я им и говорю:- Ах, батюшки, что это делают, всё наше поле запахали. Куда же наши колхозники поедут. А немец мне и говорит:- Куда хотят, туда и едут, раз не подчинилися закону. А я им говорю:- Возьмите меня в колхоз. А немец сказал:- Иди. Потом меня немец и спрашивает:- Который час. Тогда я вижу, у меня на груди золотые часы. Я открыла часы и говорю:- Одиннадцать часов. Потом я вижу,- у меня на правой руке золотой браслет и я проснулася. И сразу же рассказываю сон. А сон был на пятницу и в Михайлов день. А праздничный сон сбывается до обеда. Я и говорю:- идёшь в гору — к горю. Рожь,- это ложь. Пашут, сеют и боронят,- это к покойнику. Золото — к слезам. А одна говорит, Стешей звали женщину:- Я снам не верю ни каким, наедимся конины, мол, всего наспится, пойдемте. Ну раз, чужая идёт, а как же я не пойду помочь родной сестре и пошли. Ну сердце разрывалося. А я сказала Коле:- Не ходи ты, я одна пойду. А он мне сказал:- Нет, мама, я когда с тобой то у меня и сердце спокойнее. А когда я один, то нигде места не нахожу. Вот и пошли пять человек из комнаты я, Коля,

Паня и Стеша с племянницей. И на улицу вышли еще пять человек, они пошли с нами. Пришли мы в деревню Захожье, на улице ни души нет. Одна женщина говорит нам с крыльца:- Куда вы идёте, нельзя ходить. Немцы злые, партизаны убили двух немцев ночью. А приказ был таков, за каждого убитого немца расстрелять десять человек русских. Ну расстреливали до этого мужчин, а женщин и детей не стреляли. Ну мы пошли. И тут, как тут, немцы. И они стали по нам стрелять. Паню, сестру, первую убили, она впереди шла. Только сказала:- Дунюшка, прости, я убита, милые мои деточки, осталися вы несчастные. И больше я её не слышала. Сразу все упали. Второго Колю:- Мама, я убит. Мама, спасайся ты, у тебя Нюшка с Петей есть! А я обняла его, да и говорю:- Коленька, поползем в канаву, я тебе рану-то перевяжу. И как еще пуля в него попала и мне в руку (а нас били разрывными пулями) он повернулся вверх лицом, а у него и губы посинели. И говорит:- Мама, мне пять минут осталось жить, ты-то спасайся. А пули летели без останова. Одна говорит:- Дуня, я убита. Вторая тоже:- Дуня, я убита. Как будто все со мной прощалися, что я останусь жива. И потом в меня ещё пуля, прямо в живот, пчик. И я сразу же схватилася, тру рукой. А ничего не больно и крови нет, а стукнуло. И я поползла в канаву. Перекрестилася и говорю:- Михаил Архангел, должна я по сну жива остаться. И лежу. Потом подняла голову и гляжу,- одна раненая женщина сидит, а к ней идут два немца. И она их просит:- Убейте меня и моих детей. У ней была девочка грудная, три месяца. А вторая пять лет. Эта девочка подбежала ко мне. Ее ранили в руку, всё пальто разорвало в плече и из рукава-то кровь льется. А у матери пуля в спине. Потом немцы подходят ко мне, а у меня тоже из руки кровь льет. И немец не стал эту женщину убивать и меня. И погнали нас в лес по дороге:- Идите, мама. А я прошу:- Пустите меня, там сын. Не пускают меня. Я опять прошу:- Сын, сестра, пустите. А они:- Никс понимаем, капут. Так меня и не пустили. И повернул меня немец назад, да как даст под зад коленкой, да и выстрелил вверх, если ты мол не понимаешь его слов. И подходит ко мне эта раненая женщина, вся черная. Я и говорю:- Шура,- ты вся чёрная. И она мне тоже говорит:- И ты вся чёрная. Я завязала руку и взяла её ребенка. А она едва шла, и девочка шла.

Пришли мы в Ивановское двое, остальных всех убило. Я повела её в больницу- на Пеллу и говорим:- Нас немцы стреляли и нас выгнали. Потом стоим на улице, подходят к нам русские. Глядят на нас, в чем дело? Мы рассказали. И нам они и посоветовали — Вы идите во вторую больницу, указали куда, да не говорите, что немцы вас били, а говорите — партизаны вас били. Мы так и сделали. Пришли, сказали, что нас партизаны били. Её взяли, а я пошла. А чтобы спросить,- с какого она года и где жила? Ничего не спросила, и ума не было. И сама жить не думала. Жива ли она, ничего я о ней не знаю. Муж у неё был на фронте и у неё была рация, которая всё слышит. Это попало к немцам.

Я пришла в Ивановское, там жили в окопах. Я была голодная. Как говорится пословица, что горе горюй, а хлеба не минуй. Дали мне кусок жмыха да картофину. Я легла спать. Только глаза закрою, и мне уже снится,— идут Паня и Коля. Я сразу же вскакивала и пугала хозяев, где я спала. Только опять засну и опять вижу:- Коля ко мне подходит и говорит:- Мама, не плачь, меня врач хорошо лечит, все раны заживают. И так очень мне часто снился:- Мама, не плачь, мне хорошо. А я по ним три года глаз не осушивала.

Пошла я искать переводчика. Где-то живет в окопе, сказали. Иду я по селу, а дома-то все сожжены, одна Нева. И меня через Неву-то видят наши. Да как начали в меня стрелять, по обе стороны пули летят. А я иду. Вот мне и кричат:- Куда идешь? Нельзя туда идти. Ну я, все же нашла переводчика. Он мне сказал, что скоро будут выселять из Ивановского всех, поживи. И вот, через день приходит староста, немец и переводчик, и говорят:- Послезавтра, в девять утра всем быть на станции Пелла. Это как раз, пятница. Вот я жду. Когда была голодная и в таком горе, и никто ничего не давал. А как сказали, что всех выселять будут, то у всех и всего много оказалося. Они награбили вещей и продуктов и на зиму обеспечилися. Говорят:- Возьми у нас чего надо. А мне ничего не надо, только картофину, голод заморить. Мясо предлагали,- я ничего не взяла. Да я правильно и сделала. Шла так,- пустая. Рука у меня болела. Когда все повезли на санках до станции Пелла, то столь мешков грузили, да еще вёртывалися. Думали их повезут на поезде, а их пешком, да лесом. Саночки ломаются. Вот одна женщина положила на санки четыре мешка добра, а саночки сломалися. И она взяла на плечи один мешок и пошла, а это оставила. А сзади шла немецкая лошадь и немец подбирал вещи. Как там дальше, отдадут-ли или нет, я уже не знаю. Я дошла до той деревни, где нас расстреливали немцы. Сделали перекур. А шли так,- десять человек и один немец. И вот, когда остановилися посередь деревни и я сразу же отошла в сторону, как будто дорогу перешла. Меня и не заметили, никто не крикнул. Так я сразу в сторону. Тут стояли женщины, я заплакала, спросила,- как там лежат тела, хоть бы захоронить. А мне и говорят:- В тот же день всех зарыли в одну яму, но могилу не сделали, так разровняли. Ну я боялася сходить, надо бы посмотреть,- где и как зарыты. Пристрелят и меня. Я пошла домой к ребятам. Прихожу, ровно неделя прошла, в пятницу расстреляли и в пятницу я пришла. Ребята мои грязные, неумытые и полная голова вшей.

Как они плакали от радости. А им сказали, что кто-то жив остался, а кто не знают. Вот, старухи гадали на картах. На меня закинут карты, всё дорога, да слезы. А как на Паню забросят, то всё красная масть. И сказали мужу, что жену и сына расстреляли. и он рехнулся умом и здоровьем. Когда я пришла к нему, он смотрит и не может в себя взойти. Да как заплачет:- Как, ты пришла? Как, ты осталась жива! Мне сказали, что тебя убили. Я плачу по Коле и он плачет, рад, что я жива. Меня уговаривает, что у нас Нюша есть, да Петя. Что же поделаешь, нам бы их спасти. Если бы ты не пришла, то мы бы все погибли. И так он похудал, одни кости у него были и волосы из головы все вылезли.

А моим ребятам предложили соседи, которые там на поселке жили. Мы их не знали и они нас, чужие. Они и говорят им:- Мы вас будем кормить и менять ваши вещи. А Аня не согласилася, всё ждала, может мама приедет. И вот, я поехала на саночках менять вещи ка картофель. У меня мешок был нешитого. Я меняла и кормилася с детьми. И мужу носила передачу. Их плохо кормили. А потом взяла я костюм мужа и понесла к коменданту, чтобы отпустили мужа домой. А он :-  Не гут, не гут. Тогда я взяла десять метров фланели, говорят, что немцы любят теплое и пошла, подаю. И он говорит:- Гут, гут. А потом переводчик сказал, что скоро будет комиссия, здоровым пайка прибавят, а слабых будут отпускать домой.

И вот, я иду через день, подхожу к тому дому, где они жили, и его и ведут два товарища. Он не мог идти. Я его едва довела. Он был в галошах, а валенки не влезали, все ноги распухли. А идти четыре километра, где я жила.. Привела его домой, накормила, вымыла. А у него всё тело в коростах. В войну у многих была чесотка, а у нас пока не было. Я ко врачу, а врач был старостой на поселке. Я ему снесла десять метров коленкору, чтобы чего бы дал полечить мужа. Он взял и дал растирание. Ну и сидел муж дома, а я всё ездила на саночках менять вещи на конину. Картофеля не стало, а конины можно было достать. Была немецкая бойня в Нечерперти деревня. Там и дохлые лошади и раненые. Один раз поехала я со старостой и он хорошо по-немецки говорил. И нам дали целую лошадь дохлую. Лежала она в какой-то избе. Вот, я со старостой давай шкуру снимать и рубить. Он-то взял мягкое место, задние ляшки. А мне сказал,- забирай всё. Ну я и нагрузила санки, едва довезла. Голову и ноги, и шкуру оставила, не довезти. И вот, когда привезла я столь конины, все завидовали на поселке, как она достала столь много.

И стал народ умирать от голода. Каждый день хоронили. И мой зять, Панин муж Михаил, тоже похоронил, девочке три месяца было. Ну эта-то была мала. А Борису три года, здоровый был парень. Он мог бы его спасти. А Минька остался, ему было одиннадцать лет. Вот он забрал хорошие вещи, что мог везти на саночках, и поехал в тыл. А я осталася на посёлке. У меня муж был болен, не могла я ехать. А зять Михаил голода не видел. Он жил в Ивановском и у него яма с картофелем была целая. И они досыта ели картофель и вещи не меняли. А у Пани было два пальто хороших и у него тоже два пальто и другие вещи.

1942 год.

Я уже все-все вещи променяла, осталось барахло. И конины не стало. Стали шкуры из снега выгребать и резать их кусками. И потом палили и варили. Такая студень крепкая получалася, хоть в стену бей и не разлетится. И горячую ели. Я достала шесть лошадиных шкур. За одну шкуру отдала сапоги с галошами. Не давали нам даром-то шкур. Мы выгребли из снега их, а староста пришёл и говорит:- Не смейте даром брать (этому старосте в преисподнию попасть), и мы брали шкуры за вещи. За вторую шкуру я отдала кофту ватную, а за третью — шесть метров ситца. За четвертую- четыре метра сатину, а за пятую — кольцо золотое. Хоть оно тоненькое было, ну не за шкуру бы его отдать. А одна шкура даром досталась.

Приходит и мне конец. Сколь я была не сильная, и то сдалась. Стали ноги пухнуть. А в тыл никого не пропускали. Вот и стали умирать семьями. Вещи все проели. А немец никаких мер не принимает, либо вывез бы из поселка или бы дал работы да паёк хлеба.

И вот, первого марта 1942 года разрешили выезжать, а на станции Саблино не пускали, там патрули стояли. И вот десятого марта разрешили, мы тронулися в тыл. Сколотил муж саночки, положили ведро, кастрюлю, чашку, топор, одеяло, немного белья и пошли в путь. Прошли в первый день двенадцать километров, а во второй день  — четыре. И мой муж умирает, больше идти не может. Он тоже стал пухнуть. Я стала проситься к людям ночевать, что мой муж не может идти. А меня не пускают. Говорит женщина:- Нет-, я не пущу, он помрёт, что я буду делать, идите дальше. Пришлось проситься в другой дом. Купила я ему молока литр — отдала комбине. А за деньги купить молоко, то стоило тридцать рублей литр. А где, у нас таких денег нет. Вот и шли мы каждый день по десять километров, да по восемь километров. Прошли мы от поселка семь дней и спрашиваю,- далеко ли мы отошли от Ленинграда. А нам говорят, шестьдесят километров. Оказывается, мы шли кругом Ленинграда. Наша деревня с Московского вокзала. А мы вышли, где идёт дорога с Варшавского вокзала. А ведь, не знаем,- куда идём. И вот станция, помню, Гатчина, помню Сиверская, Дивинская, Луга. Это всё пешком шли.

А потом нас с большака прогнали немцы. Очень много лежало мёртвых, то парень молодой, то мать с двоими детьми сидит и обоих обняла и замёрзла. Так нам и не разрешили идти по большаку. И вот прошли мы, Лугу и нас влево погнали, идём влево. У нас стали подорожники к концу. Это я в дорогу напекла котлет из жмыха да конины. Кости-то дома огладали. А из мяса-то котлет наделала. Было полное ведро и кастрюля. Спрашивают нас: -Куда едете? А мы не знаем, куда глаза глядят. Только бы до деревни доехать на ночлег. Деревни стали друг от друга рядом. Большаком когда шли, то деревень не было близко. А по просёлочным дорогам деревни стали чаще. Харчи наши все вышли. Пошли мы по миру. Я везу, саночки, а Аня с Петей по одной стороне деревни, а муж по другой стороне. Вот, как проедем деревню, а за деревней отдыхаем.

Кому чего-нибудь дадут. Муж был очень плох, ему подавали. У него была палка с него ростом. Он без палки не мог идти. Его палка поддерживала. Я раз обозлела на него:- Хоть бы ты пошибче шёл, видишь, как мы голодуем. А все говорили, что за Дно уедете, там лучше будет. А нам до Дна-то не добраться, совсем голод. На ночлеге я продала его свитер шерстяной за кастрюлю картофеля. И тут же съели. Вот он мне и говорит: Если бы ты такая была, я бы тебя положил на санки и          повез.         И тебя бы я не оскорбил. А ты меня оскорбила. Оставь меня и поезжай. Мне только надо два метра. А я сказала:- Как я тебя оставлю живого на дороге. Сына на дороге оставила и тебя тоже? Пока жив, пойдем.

И вот, как деревню пройдём, отдыхаем. -Вшей, в голове у всех полно. Погода-то хорошая, март. Дни длинные стали. Как отдыхать, так и вшей искать. Сначала у Ани, потом у Пети и у мужа.- А что подадут, посбираем, то и съедим. Соли подадут с картофелем и хорошо. И вот как мы колесили от Луги, угадали на Дно. Потом Порхов, Ошево, Дедовичи, станция Сушево. И приехали, в Великолукскую область. Там мы были сыты. А вот, когда мы подъехали к станции Дно, в двенадцати км, где мы ночевали, вот налетели самолеты, да и стали бомбить. А хозяева-то все встали и говорят:- Вставайте, бомбят. И они все ушли на улицу. А мы так устали, как легли на пол, так ребята и уснули. Я сказала хозяевам:- Мы не встанем. Что будет,убьют, то пускай убивают всех вместе. И они надо мной дивилися:- Ну и спокойная женщина, таких мы не встречали. А не знают того сколь я уже пережила и всего, видела страху. Вот доехали мы до хлеба и стали искать работы и где бы нам остановиться. Пока в дороге ехали, ведро прогорело и кастрюля прогорела, и топор украли. Осталась одна чашка. И на себя ничего нет. Берегла я три метра ситцу в дорогу, что если муж помрёт, положить не во что будет. Я не думала, что он выживет такую дорогу.

Вот десятого апреля как раз мы дошли до хлеба. А в деревне не прописывают. Как ночуем, так староста бежит и выгоняет — поезжайте дальше. А куда ехать — не знаем. Вот я дала старосте эти три метра и попросилася пожить неделю.

Вот пасха, праздник. Все бани натопили. Где мы ночевали, хозяйка и говорит:- Идите в баню, много зною. Ну по нашему,- жарко. Вот мы и пошли. А там такие бани:- на полу лед замерз, а моются на полках. Я налила воды, Аню помыла, потом Петю. А сама стою на полу на льду. А вверху жарко. Пока я их мыла, все и стояла на льду. Пришла домой, ночевала. А утром хозяйка нам по яйцу сварила и ватрушкой угостила. Добрая женщина, пожелаю ей успеха во всех делах.

Поехали дальше. И вот меня так схватило, сперва знобило, а потом жар, температура. А я ведь никогда и не болела. И мы стали проситься ночевать. Время было мало, нас не пускают. Идите, мол дальше. Ну я не могла. Переночевали ночь. Староста бежит и гонит:- Уезжайте. А я сказала:- Я не могу идти, заболела. Тогда он запряг лошадь, да скорей меня на сани, да в другую деревню. И говорит:- Вас, чертей, я устал хоронить, каждый день сдыхают, много Вас.

Ну у меня так окинуло губу, страсть глядеть, нельзя было открыть лица. И так долго болело, наверное месяц. А мы в бане не были с августа месяца 1941-ого года, девять месяцев. И вот на мое счастье, повстречала я соседку по окопам. Вместе жили в окопах в лесу. У неё трое детей и мать. А муж на фронте. Ей лет мало, не больше 26 лет. И она из леса ушла сразу в тыл и устроилася шить, портнихой заделалася. А мать с ребятами, где по миру походит, а где она заработает. И детей не бросила, мать есть мать. У неё были мальчики,- год, три года, пять лет. Такие все маленькие. Я, когда жила в окопе, у меня была корова — и я им каждый день давала молока. Корова только отелилася перед приходом немца. Таких коров я не спривидывала. Чтоб так много доила. Я пять раз её доила и всё полное ведро. А девать-то некуда. Я и отдавала молоко. Вот я её и повстречала. Она мне сказала:- Ступайте в эту деревню, там моя мама живёт. Вот я туда и уехала. Правда, деревня бедная и небольшая. Вот я пошла искать работу или в поле пастись.

Я пришла в деревню Перхова, большая деревня. Пришла я к старосте:- Может что поработать, семья у меня четверо, муж, двое детей. А он и говорит:- Давай в поле коров паси, а муж у меня поработает. И дочку я к себе в няньки возьму.

Вот мы ушли из той деревни, где жила знакомая. И только пришли в первый дом, а женщина и говорит:- Отдайте девочку мне в няньки. У неё был мальчик. И вот я в этой деревне и пасла скот с Петей. А муж пока не мог работать и его староста стал кормить. А он с голодовки-то ел много. Да и стал пухнуть. Я и говорю:- Как ты хорошо поправляешься, такой стал молодой. А потом гляжу,- он едва дышит, Я тогда ему не давала много есть. Говорю, что ты умрешь, нельзя много есть. А он на меня ещё обиделся, тебе мол чужого хлеба жаль. Ну и прошло, стал худеть и стало ему легче. А потом и поправился. А то он и говорить не смогал. Старый стал, 60 лет вполне дашь или 70, борода длинная, рыжая, редкая, неузнаваемый стал. А мне давали 50 лет, а мне 35-й год. И я тоже чуть-чуть не умерла. Купила четыре килограмма жмыха хорошего и продала Анины платья последние за два литра молока. Так наелися хорошо, досыта. Я и пошла работу-то искать. Пришла я в один дом, а меня старушка спросила:- Откуда вы, беженцы-то? Я сказала:- что от Ленинграда. Она заплакала и говорит:- У меня две дочери в Ленинграде, будут ли живы. Пообедай -мне предложила. Я села, она мне щей жирных налила чашку, потом каши, масляной чашку, потом каши с молоком чашку. Я всё съела и пошла домой, а деревня была недалеко, с горы да в гору. Вот я с горы сошла, а в гору-то не могу. А со мной был Петя. Я сказала:- Петенька, иди за папой, я умираю. Петя побежал и отец идет ко мне. А у меня был пуд картофеля, я на что-то выменяла. В той деревне всего много было и дешево. Если бы пораньше туда уехали, то бы мы не были голодны и голые. Кто ушел сразу-то, дак так обжилися и хлеба себе заработали. А мы такую голодовку перенесли.

Вот, я домой-то пришла, легла, а мне нечем дышать. Я встану, хожу, а как опять лягу и опять умираю. Встала, да все живот-то отглаживаю книзу изо всей-то силы. У меня от жмыха-то разбухла, да и супа-то жирного поела. Вот пришла смерть, я прощалася с детьми:- Милые детушки, я умираю. А муж мне и говорит:- Меня ругала, не давала мне есть, а сама напёрлася. Вот и ходи. А я уж не могу с ним разговаривать. И всё глажу живот мну его, чтобы легче было и я всю ночь не ложилася спать, всё мяла живот, что есть силы. И у меня стали газы выходить. Уйду в коридор, выпушу, и опять хожу по избе. И опять всё глажу вниз. Вот так и от смерти ушла. Ну, я почему так мяла живот? У меня было на факте.

В 1931-ом году у нас было две коровы. Одна отелилася, а вторая нет. Вот у второй коровы вымя стало такое большое, соски стояли. Надо было ее доить, а как доить?- Ещё не отелилася. Ну, стали мы её доить. И первое-то молоко клейкое. И мы его отдали теленку. Вот его с этого-то молока и вздуло. Лежит, едва дышит, сдыхает. Вот, мы взяли пучок соломы, да и давай его растирать книзу что, есть силы. Пока он не оправился, всё его терли. Так получилось и у меня. Жмыха, да суп жирный. Вот также я сама себя и лечила. Ну, дети были малы. Аня и Петя спали. Они этого не помнят, наверное.

Вот лето отпаслася. Нас кормили хорошо, мы поправилися, ели досыта. Ну, слёз у меня река прошла. Во-первых, я плакала по сыну, без поры, безо времени погиб невинный ребенок. А во-вторых, посмотрела-бы моя бабушка,что я в     поле пасусь. У нас и в роду-то не было никого, кто бы в поле пасся. Помню, когда я жила в пастухах, а жила я там, где моя дочь Аня жила в няньках, и вот она идёт ко мне и горько-горько плачет. Я спросила:- Что ты, доченька плачешь? А она слов не выговаривает:- Мама, моя хозяйка сказала, что Нюра, неси пастушке есть. А пастушка-то моя мама. А я ей говорю:- Доченька, не плачь, только бы нам живыми остаться. Мы всех здесь оставим и побирах, и беженцев, и пастушек. И вот моя дочь и пошла домой, успокоила я её. И вот, так летом я паслась в поле с Петей, Аня жила в няньках, а муж стал работать из-за хлеба. Где работал, там и жил. А мы стояли по три дня у одного хозяина, у другого. Кормили нас очень хорошо, деревня сытая. Очень там много вишни, яблоней. Как весной расцвело, не видать-то домов. И жили там — войны не видели. Деревня от большака побольше километра. Немец проехал ходом на Москву. Колхозы все разделили по едокам, хлеб и скот. Ну, мужиков всех забрали на фронт. Сегодня отправили, а на завтра немец пришёл. А староста был, 60 лет ему и сыновья у него — два сына на фронте и два сына с ним — 17 лет и 13 лет. Староста был вор и двор, очень умный,- немцу платил и партизан не выдавал.

Лето мы отпаслися в поле, собрали хлеб и картофель. Нам дали один пуд хлеба с коровы и одну меру картофеля. А было двадцать две коровы. И заработали мы хлеба около 30 пудов и картофеля 30 мер. Осенью дали нам пустую избу. Мы с мужем наделали кирпичу, сложили нам печь и стали жить. Народ там очень добрый. Как придёшь к кому, то уж без обеда не отпустят. Муж заработал шерсти. Я стала зиму прясть, и вязать. Стала я Аню приучать вязать. Связала я мужу свитер чёрный, а себе платок шерстяной. Купили за пуд хлеба матрац, набили соломой. Потом и второй матрац купила. Ещё купила простынь, да пополам, разрезала, и связала, два подзорника. И устроила постель. Какая была радость, мягко на матрасе спать стало. Муж сделал кровать, деревянную, совсем хорошо.

Война идёт. Мне стали говорить, что приходили партизаны и они говорят, что немца от Ленинграда отогнали и северную дорогу освободили. Я ещё больше плакать,- куда мы заехали, на край белого света. Вот начинается тревога,- где партизаны убьют немца, то немцы эту деревню сжигают. А то, вешают. Виноват ли, не виноват, а попался и на виселицу. Много стали расстреливать. Стало как и под Ленинградом, а до этого там жили спокойно.

Наступает 1943-й год. Слышим, у немцев траур. В селе Хряпьево, там был немецкий штаб, и говорят, что много немцев взяли в плен. Они повесили чёрные плакаты, три дня висели. Говорят в народе, что Сталинград наши взяли. Потом сколь немцев нагнали, а потом пленных нагнали дорогу чинить. И вот как они работали. Четверо пленных в телегу впряжен, а трое сзади помогают. А как они все были оборваны. У кого одна нога в ботинке, другая в калоше. А кто в сапогах и пальцы голые. Кто во рваной фуфайке. А у кого пол шинели оторвано. Грязные, голодные. И вот, насмотрелись мы и пошли к пленным поесть дать. Соседи напекли лепёшек, кто гороховых, а кто ржаных. А я наварила ведро картофеля, всю очистила, посолила солью, и пошли. Вот идём по дороге и по сторонам кидаем. А они так и хватают. Кто ловчее, тот больше схватит. Останавливаться нельзя было, а то немец плетью оденет по голове. Вот я ходила два раза и носила картофеля. А потом не стали разрешать.

Я повстречала одного пленного из нашего Чухломского района. Ну, сельсовет разный, а рядом. Спросила я его где попал в плен. Он сказал под Москвой. Я спросила какая семья. Он сказал,- мать, жена и дочь. А вот, жив ли он уже, не знаю. Ну, пленных 43-го года стали лучше кормить. А кто попал в плен в 41-ом году, то тех нет в живых, их уморили голодом. В Саблино был лагерь пленных, 1000 человек, а осталося 100. В скорое время один сбежал и рассказывал, что там очень издевалися. Смогаешь — иди, а упал — тут же пристреливали. Ну, мне много пришлося видеть пленных в лагере, когда я ходила менять конину под Ленинградом, насмотрелася. Раз иду, а пленные поили лошадей. Они не смогли ведро воды поднять, а двое одно ведро несли и то, болтались из стороны в сторону. А немец кричит — раус, раус. Это значит, быстрее идите.

А потом немцы поймали партизан. Один лейтенант был. Его выдала женщина, его забрали и расстреливали. Опять, как нас. Потом пришёл приказ, чтобы всех, беженцев отправить в глубокий тыл. И вот староста всех отправил. А нас, три семьи не хотел отправлять, хорошие были люди. Две семьи были с Вырицы. Ну, ему потом предупредили — если не отправишь, то штрафу получишь. И вот в апреле месяце нас отправил староста на станцию Сущево. А как нам не хотелось трогаться. Привыкли, да и сыты стали и оделися. Купили холста, да по рубахе сшила, да шерсти муж заработал, ему свитер связала. И вот напекла шесть хлебов в дорогу. И у меня всего богатства — два мешка сухарей и ничего было больше не надо, только бы хлеб.

И вот, погрузили нас в товарные вагоны, а куда повезут, не знаем. Кто говорит — В Латвию, кто — в Эстонию. А кто говорит — в Германию. Кто куда, а нам было безразлично. Все так напуганы, не могу сейчас представить. Ну, умирать не хотелося, охота дожить, когда воина кончится. Привезли нас во Псков и там мы стояли всю ночь. Нас заперли в вагонах, сказали,- ссыте и срите, вас не выпустим, пока не придет время. Оказывается бомбили наши аэродром. И мы стояли до света. А рассвело, мы поехали дальше. А за нами шел состав с орудиями. Мы-то проехали, а орудия-то взорвали. Вот была тряска, дома тряслися. Нас привезли в город Остров и высадили. Никуда больше не повезли.

Везде нас было много беженцев, хороших не было. А всё старые да малые. А в Германию увозили молодежь. А куда нас? И вот всех погнали нас в баню, а вещи оставили на платформе. Господи! Подумаю сейчас, прямо не могу. Я оставила дочь Аню в мешках, а нас в баню погнали всех. А баня-то большая, военная. Нас всех, как скотину, в одну баню, мужчин и женщин, и детей, и девушек лет по 18, всех вместе. Девчонки стесняются, а немец ходит с резиновой плетью. Как даст по спине, так и завьешься, вот все и были вместе. А вещи все жарить повезли, будто вшей много. А вещах-то Аня. И как её только немцы не убили.

А сейчас, как вспомню, прямо сердце разрывается. И вот немец включил душ, а дети-то как испугалися, да как рявкнут. А немец держит уши и говорит,- капут, капут,- от шума. Потом все оделися, погнали нас опять на эту же платформу. А евреев всех отдельно, их было пятнадцать семей. Забрали ихние вещи и на расстрел. А нас всех в большое здание в барак. Полный набили, сесть некуда. Вот на второй день нам дали хлеба по триста граммов и поллитра бритки. Это мы в первый раз получили немецкий паек. А вещей-то у меня было всего, два мешка сухарей, да мешок хлеба испекла, и два матраца домотканых. Для меня главное был хлеб и ничего больше не надо. И зачем только я заставила Аню вещи стеречь. И вот три дня мы сидели на своих, мешках и спали сижу, кто как сумел.

Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации . Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.
Анна, Петр и Коля с Лидой около дома, где они жили в оккупации .
Фото 1970 года из семейного архива Травниковой В.В.

И вот, воскресенье, месяц апрель, а какое число, мы никто не знали. Числинника нет, газет тоже нет. А месяц сказали апрель. Приехали за нами подводы и повезли нас в заставу, на границу с Латвией. Нас было триста человек. Привезли, стали давать паек, хлеб с бриткой, да свои сухари, можно жить. Нас поселили семнадцать человек в одну комнату, а комната восемнадцать метров. Спали мы ноги к ногам а головы у стены. Постель не постелишь . Кто в чём ходил, в том и спал, не раздевалися. И прожили там семь недель от Пасхи до Троицы. А какого числа была Троица, не знаю. Только помню, нас везли, а народ-то все шли на кладбище и сказали,- сегодня Троица. Да, а я вспомнила Троицу — как я к бабушке в гости ездила. Да как я наплакалася. Лучше бы было умереть, чем так жить. Поглядела бы на меня, бабушка.

Когда мы жили в заставе, приехал волостной к нам и говорит коменданту и завхозу, что хороших людей отбери в нашу волость, а вшивых в Пустошинскую волость. А вшивые-то были от Старой Русы. А нас, ленинградцев, всех в Пальцовскую волость. И нас, три семьи, в деревню Тупицыно направили, а там кого куда. Пожили мы в Тупицыно три месяца и переехали в Пупорево. Муж там работал и попросил волостного, чтобы дал нам отдельный угол. А я осталася в положении, поправилися от голода и сотворили беду.

В Великолукском районе народ очень добрый, а когда нас привезли в Остров, то народ совсем не такой, что звери, такие несознательные, просто идиоты. Это в той деревне, куда мы вначале попали и где прожили всё лето 43-го года. А когда переехали в другую деревню, то там народ добрее в Пупорево. Ну всё равно, мы были чужие, беженцы. Я в этой деревне косила, жала, картофель копала. На работу я была хлесткая.

И вот, в сентябре месяце мы переехали жить в Пупорево в школу. В Пупореве была капитальная школа и очень большая. Когда пришел немец, то школа была не нужна. Свои же и сказали, на что нам школу, раз землю разделили и хлеб. Колхозов не стало, мол будем жить, как раньше жили. И школу нарушили. Все парты растаскали и скамеек наделали. И в 41-ом году там сено валяли вместо сарая. В 42-ом году сделали клуб, танцевали. Правда, зал хороший был. В 43-м году сделали церковь. Выпилили капитальную стену, сделали огромное здание. В одном конце пол подняли, сделали, алтарь. Навозили икон из церквей, на иконы навешали полотенцев, украсили иконы цветами, и нашли попа.

И первую службу я запомнила. Был праздник Кузьма, это было 14-го июля 1943-го года. А я и Аню и Петю взяла с собой и пошли молиться. А мы-то жили тогда в Тупицине. Подхожу я и гляжу — школа, а на крыше крест стоит. Я сразу изумилася, что такое за чудо — в школе и церковь. Я, конечно, любопытная, расспросила — как и почему и когда и кто это сделал и когда что было.

И вот когда я осенью приехала жить, в этой церкви кухня-то школьная была пустая. Но печка разворочена, и задвижки вынуты и стекол в раме нет. Вот мы окно заколотили досками и одно стеклышко, вставили, чтобы свет видеть. И вот, стала служба каждое воскресенье. Ходили молиться много народу, а главное, много беженцев, и все горем убитые. Война, да все без крова.

Вот, один поп послужил, да какая-то суматоха произошла и поп убежал. Вдруг второй приехал, звали его Отец Иоан. Ну и поп. Службу всю знал, ну и пил, и с посестрой жил, это по нашему любовница. Денег подавали на блюдо много. За одну службу получал по семь-восемь тысяч. А деньги-то были красные, тридцать рублей бумажка. А самогонки литр стоил восемьсот рублей или тысяча. И вот он брал этой самогонки и пил. Попу всё несли миряне, кормили его. И мясо, и масло, и яички он не проедал.

Люди там жили очень богато, хлеба у них было много. Скот колхозный разделили по едокам. У кого маленькая семья тому давали одну корову. А у кого большая семья, тем по две коровы. Так и коней. Ну у сытых и мы были сыты. Пошли работать за хлеб. Работы мы не боялися. Ну только очень было обидно. Одни жили и барствовали, а я раба. Куда пошлют, туда и шла. Только бы накормили. Которая хозяйка плевка моего не стоит. А она хозяйка, а я раба, подчиненная.

И вот мы живем на кухне. А поп живёт с посестрой в учительской комнате, когда там школа была. И вот он приходит к нам и говорит мужу:- Павел, ты иди служить ко мне дьячком. А мой муж и говорит:- Нет, я не могу этого делать, может, что другое. А поп настаивает, чтобы шёл. У попа власть была он что хотел, то и делал. А немцы к нему,- пастырь, пастырь. Тогда поп и говорит:- Ты, коммунист, ты богу не веришь. Чисти моего коня. Муж согласился, а то выгонит из комнаты. Потом поп пришёл и опять говорит:- Не пойдешь служить? Муж сказал,- Нет. Тогда я беру сына твоего. А Пете было десять лет, он с 1933-го года, а был 1943-й год. И взял Петю подсвешник носить, да кадило. Ещё он взял, двух мальчиков беженцев. Одному 15 лет, а второму 16. Сшил им ризы. И вот они ходили по церкви. А мужа всё посылал молиться. Как-то муж и его товарищ выпили и пошли в церковь, стоят, а руки поджали к сердцу. А поп увидел их да и бежит с крестом. Молись, говорит. А я только и караулила, чтобы у меня уголья не потухли. Петя бежит:- Мама, давай угли, кадило погасло. Бежит и дрожит от страха, что поп заругает. Я раз пришла в церковь и гляжу как он издевается над ребёнком. А со стороны видят люди и говорят:- У этого ребенка наверное нет родителей. Когда кончилась служба, я сказала не попу, а его посестре:- Я больше не пущу Петю служить, он над ним издевается. Тогда поп стал получше.

1944-й год.

Наступил апрель месяц. Пришла Пасха. Стал поп ездить славить по деревням. И ребят с собой забирал. Те-то большие да и грамотные. Он их петь заставлял. А мой-то мал, только кадило носил.

И вот, вдруг застучал фронт у Пскова, стало слышно удары. Как дадут гостинец, так и дома зажихают. Вот раз поп и рассказывает проповедь. С крестом стоит и говорит:- Православные, помолитеся, враг, наступает. А со мной стояла беженка, мы вместе с ней ехали, и говорит:- Слушай, что поп-то говорит. «Молитися, враг наступает» Ведь мы-то наших ждем. Какой же враг? А остальные все крестятся, плачут. А что поп сказал, поняли или не поняли. А вот крестятся да плачут. Вот всё это истинная правда, нисколько не преувеличиваю.

Вскоре нагнали немцев к нам. Ну что-то не тихо, я думаю. Как в Великолукской области, когда Сталинград взяли наши и нагнали пленных и немцев, так и здесь начинается. Значит гонят, раз стали слышны удары. А нам опять тряска, нет покоя. Вот стали немцы молодежь забирать. Стали прятаться, кто куда. А фронт стучит у Пскова крепко. Вот-вот скоро придут. А я такая стала кляча. Не могла ходить, живот велик. Думаю, если немец погонит, то пускай на месте стреляет. Мне не уйти.

А у Пскова била катюша и давала жару. Как даст, как даст, дома так и жихают. Я стала думать о себе, что-то будет, мне не убежать, ноги как бревна распухли. Пятьдесят метров в день ходила туда и обратно. Смерти я уже не боялася, только бы не мучиться. Я даже с первых дней войны просила бога — или легко бы ранило или убило на смерть. Насмотрелася я на раненых, идти не могут, а помощи нет. Фронт уже ближе подходит к Острову. С Острова эвакуировали всех жителей и больницу к нам в Пальцово, недалеко от Пупорево. А в Пупорево столь нагнали беженцев, по двадцать человек в избу. И на дворе спали и на чердаке. А беженцы-то ото Пскова и Острова, свои уж, соседи.

Месяц май. И вот, пришел срок и мне. Увезли рожать в больницу в двух километрах от дома. А какая больница? Полно, школа. Тут и старухи, тут и врачи живут. Где ж им до нас, кому мы были нужны. Лучше, бы дома с бабушкой родила. Холодина, все забрались в тепло, а меня положили на стол холодный, мне не встать, стол узкий. Так одна я и родила. А как заревел ребенок, услышали и пришли. Не дай Бог такому случаю никому. Я родила двойняшек — сына и дочь. Сына назвала Колей в честь старшего сына, которого немец расстрелял, а дочь — Лидия. Ну, ещё горя больше стало. Не во что было их завернуть. Из больницы привезли их в чужом одеяле. А тут, что хочешь делай. Ну, вот  привезли меня домой.

Ну, фронт очень долго стоял за Островом. Говорили, что крепко немец окопался. Ну, фронт пошел стороной. Связался с партизанским отрядом в стороне от Острова, где Пушгоры, Новоржев. И тем краем и окружили Остров и Псков. Мы ждали по шоссе от Острова, а наши пришли от Острова левой стороной. От Великих Лук до Пушгор вся сторона была, безо власти и была занята партизанами, с левой стороны железной дороги. А по правую сторону были немцы. Тоже тяжело жилось там крестьянам, день — немцы, а ночь — партизаны. Горели деревни каждый день. Конечно, и жертвы были большие.

В 1943-м году много поймали немцы партизан. У них связной была Клава Назарова, она жила в Острове. И тогда этих партизан и Клаву Назарову повесили немцы в самом Острове.  Сейчас там стоит памятник Клаве Назаровой. И вот фронт связался с партизанским отрядом и немца погнали ходом. Бежал без порток в одних трусах, кто в майке, а кто и без майки. 21-го июля нас освободили от немца. А за день до этого, 20 июля 1944-го года была наша разведка. Самолет облетел нашу школу так низко. Я стою и гляжу и лётчик виден. Наклонил самолет-то, вот крышу заденет. И вторая разведка была,- подошел ко мне немец и говорит хорошо по-русски:- Мамаша, брось работу, бесполезен ваш труд, завтра здесь русские будут. А я огурцы полола в огороде. И я спросила:- Куда же нам-то бежать? В лес? И такой молодой парень. А немцы-то едут без конца. А этот-то был наш, только в немецкой одежде из разведки. К вечеру столь наехало вокруг школы лошадей, места нет. К Латвии то одна дорога, а к школе-то с трёх дорог подъезжали, и от деревни Елино, и от Гольнево, и от Шолдино.

Я стала мужу рассказывать, что мне немец сказал, что здесь русские будут. Да и самолет так низко летел. Поедем мы в кусты, здесь страшно. Вот, запрягли мы коня попова, да и в кусты. А добра-то у нас — всего два мешка сухарей, да поповы вещи. Я взяла на руки Колю, а Аня Лиду и пошли. А через реку-то никак не переехать, всё немцы едут без конца и всё гонят лошадей, один на одного наезжают. Такая суматоха поднялася. Я думаю — не переехать нам. А время-то, солнышко садится, уже к вечеру. Ну вот, переехали мост, уехали за деревню. А там не знали — куда ехать? Небольшая дорога. Мы по ей поехали, да и приехали в тупик. Там поля-то низкие и всё канавы нарыты глубокие. Нам не проехать, надо обратно вертыхаться да и ехать по другой дороге. Я видела, где люди-то ехали. Ну мы не знали, я на этом поле ещё не работала и потому не знала. А по нам пули летят. Мы легли под кусты у канавы да и лежим. А пули-то, пчик, пчик, через нас. Ну, никого не ранило. Нас было шесть человек, я со своей семьей, да баба Маша с козой. Век не забуду. Это помнят и Аня и Петя.

Вот утро, пули не летели. Мы вернулися к деревне и поехали куда все ехали,- в пастбище, в кусты. А когда немцы-то отступали, то ходили, по дворам и резали овец. А соседи тоже видят, дело плохо, и тоже давай резать. Одни зарезали корову, а мне кишки отдали. А я из кишок-то наварила мыла. Продавался камень такой, за тысячу рублей — килограмм. Вот я килограмм купила этого камня. Не помню как его называли ну, такой — пальцем потрогаешь и палец обожгёшь до мяса. И я положила пуд кишок и килограмм камня и варила мыла и вышло сорок кусков. А когда я поехала в кусты-то, мыло-то и забыла взять. Вот утром-то, 21-ого июля я послала дочь Аню:- Сходи за мылом, домой. И она дошла до школы и идёт обратно и говорит. Мама, я боюсь, там сколь лошадей набито, сколь немцев убиты. А ночью-то бомбили и как раз вокруг-то школы и упали три бомбы и как раз ко мне в огород, где полола огурцы. А в школе ни одного стекла нет, только ветер полотенца раздувает. Аня-то пришла, и я сама пошла. Я взяла мыло, иду, а мне навстречу три немца бегут голые. Один в майке и трусах, а второй без майки, голый, а штаны оторваны, по колено. Этот и говорит:- Сколь километров Латвия? Я сказала:- Пять километров и показала руку, пять пальцев. Тогда, он просит спичек и показывает мне зажигалку и говорит:- Капут, капут. А они все мокрые, переплывали реку, напрямик бегут. Потом они спросили у женщины, та около дома стояла:- Дай спичек. Женщина пошла за спичками, а они и говорят:- В одиннадцать часов русские будут здесь. А было время семь или восемь утра. И вот, идёт женщина со спичками, он и говорит:- Ёб твою мать, давай скорее. А не то сказать — спасибо. Вот так и бежал немец, ему было не до нас. В одиннадцать часов уже слышим из кустов:- Ура! Ура! Взошли на гору в деревню Шолдино. И вот все побежали встречать, кто ждал.

А многие были за немецкую власть, тем не по душе. А староста сразу рехнулся здоровьем, думал, что его сразу расстреляют. Заболел голос, перехватило от испуга. Его в Ленинград отправили, ну там и умер, рак горла. Ну продажных шкур было там много. Сейчас уже умерли, кого я знала. А за неделю или побольше до наших, попа немцы забрали. Он окровинил свою посестру. Она бежит ко мне, а навстречу немец и говорит, капут. А со стороны и говорят,- пастырь. Тогда немец заявил в пропаганду и пришли и забрали попа. И дня через четыре пришли и взяли его посестру. Ну она, наверное, чувствовала, что её заберут и принесла ко мне мешок с добром, а что в мешке,- я не глядела, и швейную машину. И говорит:- Пусть конь у вас, походите за ним. Вот так и получилося,- я в лес то на коне и поехала. Пока фронт шел, нас домой не пускали, погодите, мол, дня три. Потом все домой приехали, пошла тыловая часть.

И стали всех мужчин на фронт забирать. Приехала я в свой угол где жила. Наехали в школу военные и у каждого по бляди, так называли ПФЖ (так называли прифронтовых жен). И они заняли одну комнату под парикмахерскую, во вторую наставили коек спать. И ко мне пришли две бляди и говорят:- Вы здесь живете? Я сказала:- Да. Вы, пожалуйста, освободите эту комнату пока на время, а вы, хотя, в сарай. А сарай-то был без стены, а у меня четверо детей и при том маленькие. Я им говорю:- Там холодно, как я там с ними буду. Ну они настаивают, чтобы я куда-то ушла. Тогда я около уборной, где была маленькая кладовая в четыре метра и поселилась. Повесила через балку веревку, принесла люльку и положила ребят. А им ровно было два месяца, как родилися. И поставили в угол сухари, а на матрацы сели и сидим. Я качала ребят.

Вот приехал какой-то, вроде офицера, не помню, и пошёл в уборную. А из уборной была щель к нам в кладовку-то. Ему было, конечно, не ловко. Вышел он из уборной и заходит к нам и говорит: -Что здесь такое? Что за люди? А я и говорю:- Здесь целая семья, четверо детей и я с мужем. Он спросил:  А где же вы жили? Я показала:- Вот моя комната, а меня выгнали  вот эти девушки. И он на них как крикнет:- Что такое? Мы идём освобождать, порядки налаживать, а вы мать с четырьмя детьми в туалет выгнали. Ну им, блядям, и дал жару. Как они забегали. И сказал:- Час сроку, чтобы были освобождены помещения. А мне сказал:- Что не в порядке, напишите мне, что если сломали. Ну, правильно, за час они все выкидали. У них было до самого потолка накладено. А мою дочь они послали ещё:- Девочка нарви цветов. Аня бегала и им, блядям, цветы рвала.

Дальше, мужа взяли на фронт. Я осталася одна с ребятами. Началася новая власть. Пришли ко мне две учительницы. Надо открывать школу. И говорят:- Вы здесь живете? Да. -Будете у нас работать техничкой. А у меня ком в горле застрял, я едва ответила:- Буду, только я не умею, что делать надо. Они сказали:- Вот будете белить да мыть. Значит, я буду уборщицей. Да как я наплакалася. Да всё вспомнила. Как говорится, век пережить, не поле перейти. На своем веку наживешься и в меху.

Стала я работать уборщицей в школе с 1-го августа 1944-го года. Стали давать паек хлеба, 200 грамм на ребят, а я 400 грамм получала в Острове. Два раза в месяц оставляла ребят одних и уезжала. А конь попа всё у меня. Его берут работать, началися опять колхозы. А я думаю — продам коня и куплю корову. Я его кормлю, навязываю на траву. На ночь домой запираю, а день в колхозе работает. Стали брать уже не спрося, как так и надо. Я сказала:- Коня больше не дам. У меня нет коровы, а дети малы. А конь не колхозный. Я пошла в сельсовет насчет метриков, ребят надо записать, да насчет коня. Что конь попов, я за ним хожу. А у меня нет коровы, и муж на фронте. Тогда он выслушал мои слова и сказал:- Завтра в колхозе будет собрание, подойдите. Я пришла. Собрание кончилося и вот председатель сельсовета и говорит:- Скажите Вы мне,- что за конь, чей и кто хозяин этому коню. Вот и говорит председатель колхоза, что конь поповский, ну мы на нём работаем. А председатель сельсовета им говорит:- Вот, гражданка Макарова просит за коня корову. У неё четверо детей. А председатель колхоза сказал:- Она не колхозница, мы дать не можем. Тогда сказал председатель сельсовет. Она не колхозница, конь не колхозный. Пускай она сама, что хочет, то и делает. Пусть продает и покупает корову. Так и решили.

Вот я пришла домой, а на утро пошла на конюшню. Коня ко мне приводили, как поработают, а сбрую не приносят. Вот я пришла, взяла хомут и седелку, а возжей и нет, кто-то присвоил. Хожу, поглядываю. Нашла и возжи у Леньки Сергеева, тот парень, гляди. Запрягла я коня, взяла Петю с собой, да Лиду. Ане тяжело с двоими-то водиться. Вот и поехала в Латвию. В первый день не нашла, поехала на второй день и купила корову,  да еще восемь пудов хлеба, да два пуда мяса. Да, выговорила коня сена навозить, когда накошу на корову. И согласился хозяин как я сказала. Как мужа взяли на фронт, все стали говорить:- Ахти тошно, как будет Дуська жить, вот пропала-то.

А как раз был такой старичок, бедный. Его вроде придурком считали, а он был не дурак. Вот он и говорит:- Каждый потужит, чтобы тебе было хуже. Вот я его пословицу и сейчас помню. И всё истинная правда. Меня жалели, а коня надо отобрать. Привела я корову в августе месяце, число не знаю. Пошла, опять в сельсовет и говорю,- как бы покосить на корову, можно по лесу хотя бы. А председатель и говорит, что иди и коси вот туда-то, там мол всё не кошено. Я и пошла туда косить, брала я с собой Петю и Лиду. Петю учила косить, ему был одиннадцатый год. А Лида лежала на кочке. Она была очень плохая маленькая. Накошу травы, да и положу ее. И спит на воздухе-то. Закеркает — посошу и опять спит. А Аня с Колей водилася. Столько я накосила копен и думаю, как бы скорее перевозить. Как увидят, то украдут, пожалеют, как говорил старик. Я скорее в Латвию, взяла коня, да и всё перевозила . Столь много накосила, и на корову и на овцу хватило. Всё в один день доставила сено. Петю научила как воз накладать, а я подавала. Вот так и помогали, пока до школы.

А 1-ого сентября пошли ребята в школу. Аня в 3-й класс, а Петя в 1-й. В войну-то нигде не училися, стали переростки. Три года пропало. Петю скоро перевели во 2-й класс. Когда они училися, то я с ребятами вожуся. Да, работы хватало. Пока была дома, пряла и вязала, а маленькие сидят в кровати. А до этого то ещё лежали в люльке, а потом в кровати-то сидели. А как кончится учение у ребят, то сразу надо в лес за дровами идти, так и помогали. А потом я стала в колхоз ходить прирабатывать трудодней, всё что-нибудь дадут. Уложу их спать, а сама на работу, а Аня с Петей в школе. Уйду, спят и приду — спят, такие были спокойные. А сколь они спали и сколь плакали — контроля не было. А когда стали подрастать, то негде их оставить. На полу холодно, вода в ведрах замерзала. На постели посажу, а сама за водой пойду. Приду домой — Лида сидит на кровати, а Коля на полу. Коля был сильнее Лиды, здоровый, а Лида плохонькая. Тоже все говорили:- умрёт. А вот говорится пословица,- живого мёртвым нельзя назвать. А ещё пословица — были бы кости, а тело будет. Вот и моя Лида, были у ней одни косточки и стала крепче Коли. Коля падал с кровати 12 раз, один раз из окна, один раз с печки, один раз с крыльца (он уже это помнит). И всё Бог миловал, ничего не повредил здоровья. А Лида — один раз с печки и один раз её уронили девочки и повредили носик. Так и остался немного неправильный.

Коля и Лида, росли в бедности, игрушек не было. Пойдём на работу огород копать, дам им по чашке, да по ложке, да насыплю зерна или гороху. Вот, сидят, да перекладывают из чашки в чашку, да тут и уснут. Прихожу посмотреть, как мои ребята играют, а они уже спят. Коля спал всегда на пороге, а Лида головой под кровать и попой кверху. Вот скорее их в теплую тряпку заверну, да в люльку, согреются и долго спят. А мне надо было везде, успеть. Печь истопить, и надо было кусок хлеба заработать, и обшить и обмыть и накормить. Приходилося так работать,- за папу и за маму. Ну время у меня было для сна два часа. Я в час ночи ложилася, а в три часа вставала и бралася за работу. По ночам топила печи в классах и в тоже время катала валенки. Мама и есть слово мама. Ну тем я была счастливая,- никогда я не болела, это самое счастье. А одежды-то у меня не было и на ребят нечего надеть. Получила я пособие, да пошла в город Остров и купила я на барахолке три одеяла солдатских, да шинель немецкую, да простынь. И нашила всего, Пете костюм, себе юбку, Коле и Лиде по одеялу. Одно одеяло фронтовое было, им укутывалися. А из шинели сшила Ане пальто из верху, а из подкладки сшила себе юбку и кофту на вате. А из простыни сшила две кофты себе и Ане. И начали с этого жить.

От мужа получила письмо, что раненый лежит в госпитале. Ну мне было к нему не съездить. Недалеко он лежал, в Латвии. Конечно, каюся я , а тогда мне тяжело было,- ребята малы, да и скотина на дворе. И Аня мала, с двоими-то водиться. А ведь в школу ещё ходили. А муж лежал два месяца, и опять в ту же ногу был ранен. Очень я сейчас каюся. Два раза его спасла от смерти, а тут не сумела. Надо бы взять обоих ребят и Петю, да идти пешком. А Аня была бы одна дома и ходила бы в школу. Я думала об этом, ну решила,- на Бога. У меня было денег две тысячи, деньги были, дешёвые хотя, а может бы его и отпустили домой. Сказать так, я виновата, этого не сделала, не сходила к нему. И посиё время думаю об этом. Ну, не вернёшь.

1945 год.

Получила от мужа письмо. Пригнали их на самый фронт, на Восточную Пруссию. И пишет он:- Думал я с вами свидеться, ну вряд ли придётся. Перед нами стоит боевая задача. Не обижай ребят больших, также и маленьких. Они не виноваты. Письмо было написано 12 января 1945-го года и больше писем я не получала, на этом конец.

Когда кончилась война, кричат:- Мир! Мир! Победа! Ну у меня сердце упало, я не дождуся. И по снам и по приметам сердце не обманешь. Когда началася война, меня дома не было и когда кончилася, тоже дома не было. Была я в Латвии, за поросятами ходили. Ну на меня крепко подействовало, что Победа. Я едва домой дошла. И у меня всё отнялося,- руки, и ноги, и шея не ворочилася. У меня схватил нерв. Лежу и гляжу, ничего не болит, а ничего не шевелится. Вот, Петя пошёл в поликлинику, мол мама заболела. Пришла врач, сделала укол. Ну, что всё равно ничего не владеет. Меня научили хлебом окладаться горячим. Ещё научили солёную ванну делать, в кадке прогреваться. Всё я делала и врач сказала, что сразу отнимай ребят от груди. Вот как раз им был год и Коле и Лиде. Вот лежу я на постели, а Аня и Петя в школе. А Коля и Лида пересралися и перессалися и сидят, да гавно размазывают по полу. А у меня сердце разрывается. Не могу Аню дождаться из школы. Вот та бежит да их прямо в холодную воду замывать жопы ихние, да и в постель. В теплую тряпку завернула и они уснули.

Вот, я плакала по сыну, три года глаз не осушивала, а сейчас по мужу. А как сама то заболела и думаю:- Они-то на своих местах, их не вернешь. А эти-то все есть просят, куда они поспели без матери. Да не стала я больше плакать, ни по сыну, ни по мужу. И сама про себя,- как мне этих-то воспитать? Ну слёз я своих никому не показывала. Спросят:- Как живёшь? -Хорошо. Стала я ходить помаленьку с палкой. Ну не наклониться. Ребята копали огород, Аня и Петя. И навозу наносят. А я приду и покажу где и что сеять. И Аня сеяла морковь и лук, и огурцы. А картофель садить-то, то я не пошла к своему бригадиру в Пупорево. Они были богаты, а богатый бедному не товарищ. Я пошла в соседнюю деревню Мейши, там бригадир был сознательнее. Я взяла палку и пошла помаленьку, попросила его и он прислал старика. А старик такой трудолюбивый. Он мне спахал и заборонил. И говорит ребятам:- Давайте телегу, сейчас навозу навожу. Навозил навозу и говорит: Несите картофель, сейчас посадим. И вот посадили картофель и я была очень им довольна. Они сейчас оба умерли. Ну, царство им небесное за их добро.

Я была без ног шесть недель, потом стала ходить. Не стала я нервничать, и плакать стала воздерживаться. Вот приехала ко мне попова сестра. Сперва не ко мне, а в сельсовет, узнала кто и где живут и насчёт коня. Ей сказал председатель сельсовета:- Иди, та женщина там и живёт. Она пришла, я её встретила по хорошему, всё рассказала, как всё было и стаскиваю с печки её добро и машину. А за швейную машину в то время давали корову в Латвии. А она и не верит, что я всё спасла и говорит:- Я вам очень благодарна, а корова пусть будет у тебя, пусть ребята молоко пьют.

Я всю жизнь прожила, ну чужого капли никогда не брала. А мне Бог помогает, я здоровая, сама всё нажила. Работы я не боялася никакой и ловка была на любое дело. Ну, сколь я была не бедна, ну с худыми не зналася, особо с лодырями. У меня все друзья люди порядочные. И по беседкам я не ходила, каждая минута для меня был урок, то есть задание. Сама я шила, сама я вязала, и валенки катала, и в поле была первая работница.

До войны и после войны никого я никуда не отдала. Говорили:- Отдай в детский дом маленьких. Я и не думала. Картофеля поедим, да все вместе. Мама есть мама. Мой зять, Панин муж, зарабатывал в один вечер по сто рублей (Михаил Ершов), а детей-то никого не воспитал. Это отец. А я зарабатывала в месяц сто пятьдесят рублей и никого не бросила. По сейчасным деньгам пятнадцать рублей, так мало платили в школе. Стали ребятишки подрастать, стали ходить. Коля пошел с годом, а Лида позже пошла. Она была очень маленькая и плохонькая. Всё пока так и живём, ни лучше, ни хуже. А жили то мы на кухне, площадь десять метров всего. Три метра занимала печка русская, четыре метра две кровати, один метр стол и два метра прихожая. А кроватей то не было, а на козлах постлали доски, вот и кровать. Была маленькая скамеечка, для двоих сести. Один сидел у стола на кровати. А Коля и Лида сидели на столе до четырех лет. Ноги калачом и кушали они каждый из своей чашки. Никто не тронь ихнюю чашку и ложку. Так что не на что было сесть, да и не куда поставить лишнюю скамейку.

Коля и Лида жили очень дружно. Если Лиде я налью молока, а она и говорит:- А Коле тоже дай. А если налью Коле, тоже говорит:- А Лиде? И чтобы было поровну обоим. И долго делили всё, до возрасту лет. А они так к этому привыкли, как будто так и должно быть. И сейчас этого придерживаются. А сахар мы не пили с 1941-го по 1951-й год, десять лет. Ну и то давали по выдаче до 1955-го года.

1946 год.

Евдокия Константиновна с детьми. фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с детьми.
фото 1946 года из семейного архива Травниковой В.В.

Прибавили мне зарплату, я стала получать двести рублей в месяц. И облигации навешивали, подпишись тоже на двести рублей. Хлеб стоил пуд пятьсот рублей. А я получала двести рублей зарплата, сто пятьдесят рублей пенсию и сто рублей, как многодетная мать должна получать до пятилетнего возраста на Лиду и на Колю. Мне не хватало всех денег на один пуд хлеба. Учителя тоже получали по четыреста рублей, им тоже тяжело было жить. Кто жил? Крестьяне, у кого был хлеб. Я нажимала только на картофель, стола много сажать картофеля.

Вот, выбрали нового бригадира и постановили сделать обыски по домам, у кого что найдут колхозного имущества. И ко мне пришли. Ну это я думаю, по доказу кто-нибудь видел. У меня осталися поповы сани. Я их поставила вместо ясель, корова там ела, очень удобные. Я их околотила заглухо, чтобы корм не валялся. И вот, я ушла в Остров по делам. Аня была дома, а сарай не запирали днём. И вот пришли в сарай бригадир, член правления (был Лёнька Сергеев) и еще не знаю кто. И взяли мои сани и увезли к колхозному двору. Прихожу я с Острова, а дочь Аня плачет:- Мама, у нас сани взяли, пришли, корову привязали к столбу и увезли сани. Я пошла к бригадиру, его нет дома. Он работал на трёх деревнях, где я его буду искать. Пошла я к колхозному двору, вижу сани мои стоят и оглобли ввернули на чеку, только запрягай. В 12 часов ночи я взяла Петю и пошла за санями. Вывернула оглобли и покатила под гору, сами катилися. Лёд был, невозможно пройти. Вот мы их в речку-то скатили, а из речки-то никак не вытащить. Туда-сюда по речке-то ездили, нет сил, Петя то был мал. Ну, наконец, втащили. Поставила я на место корову, привязала, сарай заперла, всё в порядке. Это была пятница.

В субботу я мою классы, грязища в классах. И вот идёт ко мне бригадир и говорит:- Здравствуйте. Я сказала:- Здравствуй, Александр Кузьмич, что скажете? А он был партейный, из себя такого умного строил и говорит:- Да, да. Ну как живёте? А я говорю:- Какая моя жизнь? Вот видишь, какую грязь ворочаю, а что зарабатываю? А у самой пот с лица лил. Вот он и говорит:-Я к вам пришёл по делам. А я:- Пожалуйста, в чем дело? (раз, он так вежливо, и я с ним вежливо) -Вот, у нас в колхозе кража, пропали колхозные сани и говорят, что ты взяла. А я ему в ответ:- Нет, я колхозных саней не брала. А я только свои сани взяла. Я не колхозница и сани не колхозные, а мои. Он говорит:- Сани поповские. А я сказала были поповские, а я у него купила и стали мои. Он опять своё:- Да, да. Нет, надо сани отдать. Тогда я ему говорю:- Александр Кузьмич, неужели вы на моих санях колхоз построите? У меня четверо детей, хлеба нет. Вы спросили как я живу? Муж погиб на фронте, сына убили, дом сгорел. Богатому жаль корабля, а бедному костыля. Я их продам на хлеб, да ребят накормлю. И сама, я не выдержала, заплакала. И вот, он понял, что я ему сказала. Тогда ты говорит:- Да, да. Вы бы мне так всё рассказали, я бы вам сам привёз обратно. Ну мне неудобно от колхозников. А я говорю:- Вы не виноваты, Вы бригадир новый. Виноваты те, кто привёл в сарай Вас.

Вот так и жила я и всегда я вспоминаю этого старика, что говорил «Каждый потужит, чтобы тебе было хуже».

Вот я очень соскучилась по Родине. Посадила я всё в огороде, оставила дочь Аню с Колей и Лидой дома. Да еще золовка была, ко мне приехала Елизавета. А я взяла Петю с собой. И вот так было трудно с билетами, едва я доехала. Приехала я на Родину в Костромскую, ночевала ночь, да и говорю:- Я-то на Родине, а где-то мои дети. Какую даль я их оставила. Ночевала я у тетушки ночь, да у другой ночь, да давай собираться обратно. И думаю,- где ребята, там и Родина. Никуда я больше не поеду и ребят никуда не отправлю. И дай Бог нам доехать обратно.

1947 год.

И с 1946-го года я не была больше на Родине. Теперь-то уже все выросли, ну здоровья не стало. В 1947-ом поду стали деньги менять, стало нам легче жить. Я на зарплату могла купить хлеба четыре пуда. Как получала я двести рублей так и получала. А хлеб стал не пятьсот рублей, а пятьдесят рублей. Вот тогда все служащие стали одеваться получше. Тогда я стала хлеб досыта есть. Тогда я стала брать поросенка выкармливать. Стали и ребята подрастать. Аня начала наряжаться в беседу и начала работать в колхозе. А учиться было невозможно, ни обуви, ни одежды, ни хлеба не было. Окончила она четыре класса и всё. А Петя тоже пошёл в колхоз. Дали ему пару коней, самых-то плохих. Он на них боронил. Чужие мы были и слова заложить некому. Всё перетерпели. Куда бы бригадир не посылал, везде шли безотказно. Ну потом и стал говорить:- Таких работников нет, как школьная Дуська (раз я жила в школе, то нас и стали звать школьными) И как её ребята работают,- куда бы их не пошлёшь, везде и всё выполняют.

Стали мы хлеба зарабатывать в колхозе, а деньги я берегла, надо ребят наряжать. Стали мы больше сена накашивать, и стала я больше овец в племя пускать. У меня стал полный двор скота,- корова, телёнок, четыре матки овец, поросёнок, куры, утки. Спущу весной двенадцать штук овец с ягнятами.

Стала я ездить в Ленинград с мясом. Зарежу трех баранов, да и поеду торговать. Да свои-то деньги подкоплю. И всего накуплю. И стала я наряжать Аню и Петю. Стали говорить:- Вот как школьная стала жить, которые охали «Ахти тошно, как будет Дуська школьная жить». А тут они же по другому стали говорить:- Да что ей не жить, она и в школе получает, она и в колхозе работает, она и пенсию получает. Да она не хуже нашего живёт. Да, действительно,стала я жить хорошо. Ребят я приучил ко всей работе, нигде их из десятка не выкидывали, да на таком почёте стали по работе, на весь колхоз. А маленькие Коля и Лида росли незаметно. Летом бегали босиком, а зимой я им валенки сама скатаю, да калоши куплю. Всю зиму и бегают до тепла.

1948 год.

Стало Коле и Лиде по четыре года. Они стали уже помогать. Каждый вечер загоняли уток домой, это была их обязанность. А когда гонят скот из поля, то помогали ягнят загонять. Они знали какие ягнята наши. Лида очень шибко бегала, худенькая была, а ростом как Коля. Дети у меня хорошие, никогда мне против не говорили и ни от какого дела не отказывалися. Раз я поехала в Ленинград и сказала Ане:- Когда будет время, отреплите лён. Нам из колхозу дали по две связки льну. Я уехала, а они вставали вместе с солнышком, такую рань, выходили на солнышко к сараю и трепали лён. А народ-то видит, ходят мимо их, да и дивятся. А я поеду, всегда неделю пробуду с дорогами. Надо продать, и надо купить. А в магазинах то нет, что надо. Бежишь на барахолку. А там из-под полы спекулянты продавали в два раза дороже. Приезжаю домой, а дома полный порядок. Ждут меня, везде чистота. Аня накопит творогу и сметаны, меня встречают. А у меня не было творогу, что там от одной коровы. Где скопить-то? пять человек семья. Вот Петя обижается:- Мама, она нас голодом морила, молока нам не давала. А Аня говорит:- Мама, не верь, я их кормила. Ну эти, Коля и Лида, малы были.

Как приду со станции, а четыре километра идти да с грузом, всегда два пуда, да три бывает тащу, сяду на лавку и не встать. С меня и сапоги снимают и пальто. Рады без души, что мама приехала. А я так устану за неделю-то, от одного шума городского, от машин голова кружилася. А в деревне один сарай в окно видно. Вот и отдыхаю. А соседи-то все ко мне переходят и говорят:- Ахти тошно, Дуська, как твои-то ребята без тебя лён трепали. Да встанут-то рано. Поглядим, а они лён треплят, оба Аня и Петя. Бывало, показывала что куплю. А потом и пойдут по деревне с завистью:- Вот она знает, куда ехать, а мы-то вот дураки-то, не знаем где Ленинград. А она-то всё знает. А одна старушка и говорит:- У ней голова-то сталинская , у Сталина голова-то большая и ума много, лоб большой. Так и у школьной, тоже лоб большой и ума много. С тех пор и стали называть, что сталинская голова. Ну я не сердилася, а всё в шутку принимала. Ведь в каждой деревне свои обычаи. А я-то пожила везде и многих видывала, и где чем дышат лучше всего ни с кем не ругаться.

Раз был праздник.

(Потеряно сколько то текста)

Сажала по шесть грядок. Три грядки продам, а три на зиму. Второй раз с огурцами съезжу. Потом осенью два раза с баранами. Зарежу трёх баранов, свезу. Потом, ещё трёх. А зимой валенок накатаю пар двадцать, да опять в Ленинград. Я так нарядила Аню и Петю, были изо всего клуба наряднее. Я в то время не понимала устали. Спала я два, да три часа в сутки. Горе я своё стала забывать, о сыне и о муже. У меня такая была радость, что дети выросли, да хорошие. Только и слышу:- Ну у школьной и ребята. Нас не стали звать беженцами, а школьная Нюра и школьный Петя. У Пети было три костюма, а у Ани было пять платьев шерстяных — черное, тёмно-синее, зелёное, вишнёвое, коричневое, и платье шёлковое и крепжержет синее. И костюм бастоновый за тысячу рублей купила стального цвета, и крепдешиновое оранжевое светлое. Она была у меня как кукла одетая. Мне было радостно на неё смотреть. Нисколь я не преувеличиваю, всё правду пишу.

А платья-то шила самая лучшая портниха. Она жила  на станции Гольнево и её звали Дуся, тёзка моя. Она на Аню шила без примерки, уже на её знала как шить. Когда бы я не принесла, всегда сошьёт без очереди. Но и я для неё, что ей надо купить в Ленинграде, всегда куплю. Только тогда не куплю, когда нет. Да, раз торфу для неё делала вместе с Аней. Как говорится пословица:- Вперёд бросишь, а сзади найдёшь.

А в 1947 году купила я швейную машину за тысячу рублей. После реформы сразу накопила денег. А то все ночи шила руками. А ведь пять человек. По рубахе пять, а по две — десять. Вот, раз я пришла в правление колхоза деньги получать по трудодням. Я получила восемьсот рублей, по рублю на трудодень давали. А тут сидел председатель колхоза и говорит :- Вот это я понимаю, вот это работник, не колхозница. Получал ли столь колхозник? Нет! А наш бригадир и говорит:- Таких нет у нас людей, как школьная семья. И на всё правление. Я прослезилася от радости, какая я счастливая, столь я пережила трудностей. А счастье моё — здоровая была. Никакое горе меня не сломило. Всё пережила и детей не бросила и всех воспитала и всех нарядила.

Ну была я очень строгая во всём. Это жизнь заставила такой быть. Забыла описать, что в 1945-ом году меня наградили медалью «Мать-героиня» за пятерых детей. Убитого Колю тоже посчитали. И вот, получила я столь денег-то и на эти деньги я купила Пете костюм. Очень хороший, как на его шитый. А ведь брала без размера. Сказала продавцам,- вот подберите на этого паренька, стоял молодой человек в магазине. Спросили,- какой надо размер, а я не знаю какой. Ну удачный был костюм. Спросите сейчас Петю и Аню. Я думаю, они и сами уже помнят всё. И как наряжала, и как они гуляли, особо в Накатах. Это им запомнится на всю жизнь. Эта девочка в красненьких платьицах, эта милая детка моя. Один паренёк за ней ухаживал. Ну эту историю Аня добавит. Гремели мы на весь район. Я стала стесняться в Острове валенки продавать и возила в Ленинград.

1949 год.

Аню назначили на лесозаготовки, и очень далеко, за Ленинград в Оятский район. И назначили трёх девчёнок из колхоза. А полна деревня мужиков. Так было обидно, опять сиротская доля. Проводила я Аню, слёз пролила я по ней. Ну одна была она там с октября месяца 1949-го года по апрель 1950-го года. Приехала по воде, весь снег растаял. В клубе зиму никого не было. Петя ходил в клуб, придёт домой и говорит:- Нашей Нюрки нет, и в клубе три крестом.

Когда она приехала, да как собралися у школы народу. Все, стар и мал. Четыре деревни. И она так поправилася да загорела. Как будто с курорта приехала. Ели они досыта, работали на воздухе. А года-то, в самом соку, 18 лет. План она выполнила, получила премию шестьсот рублей, привезла домой. Тогда я её проводила в гости в Ленинград:- Погости, да сфотографируйся в таком возрасте, дорого будет посмотреть. А на свою премию, я сказала, купи чего хочешь. И она купила себе патефон и пластинок. Тогда у нашей школы, так было весело. Даже в будний день собирался народ послушать пластинки. Потом мы делали торф для топлива. Во Псковской лесу нет и делают торф, и сушат, и топят печь. Вот мы сели отдыхать, а дочь Аня и говорит:- Мама, я сейчас думаю, как сон вижу,- ехала бы я на новом велосипеде и в новых туфлях, и на руке часы. А я говорю:- Давайте продадим корову, да и купим. А у нас была корова да нетель. А нетель-то молодая и отелилася. А не разрешали двух коров держать. Нам надо продавать какую-нибудь. Вот и повели с Петей на базар в мае месяце. Продали за тысячу рублей. Да своих накопила денег, зарплата да пенсия. И поехала в июне месяце в Ленинград. И купила Пете велосипед за восемьсот рублей, а дочери часы за четыреста рублей, да цепочка 50 рублей. Не хватило коровы, добавила. Ну было радости-то. А кататься Аня уже научилася. Потом Пете купила гармонь, тоже очень хотел. Вот стало у Пети велосипед да гармошка. А у Ани патефон да часы. Это сверх всего наряда. А ребят то сколь за Аней гонялося. Все её были, выходи замуж за любого. Ну она мне сказала:- Не хочу я здесь жить. Как мы чужие-то, всегда будем чужие, да при том беженцы. Сколь в деревне мужиков, а меня назначили одну на лесозаготовки. Да. Она была права.

Стали только все завидовать, стало больше ненависти. Учителя, с которыми я долго работала, уволились. Одна вышла замуж, а вторая уехала в Гатчину. А к нам прислали такую шлёпу. Ленивая, ничего у ней нет. Стала по народу говорить, что уборщица живёт богаче чем учитель. У неё как птицетрест, сколь кур да уток. И правда, куры, да цыплята, да утки, да всегда было три гуся. Да голубей было много. Да как все вместе-то.

1950 год.

Стала нас учительница притеснять в огороде. Сказала, что я возьму подопытный участок. Стала притеснять и в сарае. У неё была корова, ну горе, а не корова, за скотом тоже надо уход.

В конце 1950-го года стал к Ане свататься парень, в Ленинграде жил. А сам родом из Чухломского района, деревни рядом были. У него своя комната, мать, сестра. Ну и решила моя дочь выйти замуж в Ленинград. 3-го февраля 1951-го года я сделала свадьбу. Жених приехал, в деревню и в сельсовете записалися. Надо бы в Ленинграде записываться-то. Ну ей паспорта не давали. А когда записалася, то выдали паспорт. И оставила она всех ухажеров во Псковской. Ну по сиё время у нас дружба, со Псковской. И сейчас гостимся в деревне Пупорево. И приходится вспоминать свою тяжёлую жизнь.

А свадьбу то я сделала на славу. Говорили:- Ну у школьной и свадьба, таких мы не можем сделать. Водки много было, да я браги наделала. И позвала я одну молодежь. Так плясали, досыта.

1951-й год.

Выдала я дочь замуж. Сын Петя на тракториста выучился. Я раз пришла в свой магазин, а меня из соседней деревни женщина спрашивает: — Ну как ты живёшь-то, только с маленькими осталася? А я говорю:- Сын ещё большой. Разве у тебя сын ещё есть? А учительница из другой школы ей и говорит:- Разве ты не знаешь её сына? Что нарядней и красивей и степеннее. Нет таких ребят в клубе, как её сын. А со мной стояла наша соседка, та слушает. А у неё тоже сын, ровесник Пети. Мне неудобно стало, что моего так хвалили, а еённого нет.

Потом пришла весна. Снова учительница начинает отбирать огород. И если пошла такая зависть, то лучше уйти с работы. Пете дали в эМТээСе комнату, в деревне Федосино. Я решила туда уехать, место хорошее. А мне в сельсовете не советовали уезжать. Секретарь сказала:- Тётя Дуся, потерпи. Её скоро снимут с работы — только доучит учебный год. Ну я поспешила,- май месяц, надо огород садить, а то без картофеля останешься, годовое дело. И я переехала за семь километров в МТээС деревню Федосино. Ну там комната была большая.

А со скотом моим горе у меня было. Корова, нетель, теленок, поросенок, четыре матки овец и восемь ягнят и куры. Как я привела такое-то стадо, так все глаза и выпучили:- Вот так и вдова! без мужа, а такое хозяйство имеет. А там живут жёны, одна коровка. Сидят весь день у магазина и лясы точат, а мужавья в эМТээСе работают. Вот дали мне угол, где корову поставить, да овец. А поросенок да нетель в другом хлеве. А кур девать некуда. Я загнала их к одной соседке, а яйца уже не спрашивала. Даст, так даст, а что и нет.

Пришёл сенокос. Кому покосу дали хорошего? Директору, помощнику директора, замполиту да таким головкам. А нам, рабочим, не покос, а горе. Ну я и думаю,- это не житьё. Я только накосила на одну овцу. Корову надо продавать. А без коровы в деревне не житьё.

Пришла осень 1951-го года. Петю взяли в армию. А что я с такими малышами буду делать. Поехала я в Ленинград, посоветуюся с дочерью — в колхоз вступать или в Ленинград ехать. В Ленинграде с пропиской было плохо, только дворников прописывали, да в школу уборщиц. Я поузнала, приехала домой. А ребят то оставила у соседки — Колю и Лиду, им было по шесть лет. Я продала корову и нетель. Стала я резать баранов и возить мясо в Ленинград. А корову и нетель в Острове на племя взяли. Кур я рубила с лёта, всё равно бесполезно было держать. Как я стала резать овец маток, у меня сердце разрывалося от жалости. У двух по двоим ягнятам оказалося и у двух по тройне. Такое было, горе, такой переворот получился в жизни. А вот все говорили:- Не к добру, когда корова двойню принесёт. Вот у меня так и получилося. Когда я выдала дочь замуж, в феврале, а в марте корова принесла двойню и обе телки. Четыре овцы объягнилися и всё попарки и всё овечки. Поросенка купила, свинка и нетель была взята от хорошего племя. И когда я уезжала в 1941-ом году с родины, тоже корова двойню принесла, тоже на перевод. Продала я всю скотину и собрала ребят и поехала в Ленинград.

Надо мной охали все:- Ну и женщина смелая, ну ка с такими ребятами поехала. Одиночки ездили, да обратно приехали. Как она рисково живёт. А я сказала:- Трусы в карты не играют. Приехала я не к дочери. Куда там мешать, не сама она хозяйка. А я въехала к знакомой и пошла искать работу. И как-то скоро нашла. Иду, а мне знакомая говорит:- Ты не нашла работу? А я сказала,- Нет. Она и говорит,- пойдем, я видела на двери записку:- Требуется техничка и предоставляется жилплощадь. Вот я и пошла с ней. И меня сразу взяли. Ну жильё было — горе. В такую комнату привёл завхоз, не войти, везде насрано.

Завхоз был пьяница и порядка в школе не было. Я конечно, согласилася. Я бы была одна, а то ведь двое детей, да маленькие. Пошла я за ребятами. Привезла. Рада и этому углу. Ну я так похудела с тоски, как нарушила хозяйство. Вроде крепилася, не давала себя в обиду, ну сердце и нервы не выдерживали. Я так похудала, одни кости были. Сейчас есть фотокарточка, какая я была в 1951-ом году. Ну я не каюся. И не каялася и тогда, что нарушила хозяйство. Там была чужая крыша и здесь чужая. Ну хоть здесь хлеб был хороший. Приехала я в Ленинград в ноябре месяце 1951-ого года. А школа-то была мальчиков, и мой Коля  1-го декабря пошёл в школу добровольцем не записанный, уж больно хотел учиться. А я их не хотела отдавать, они из двойни были маленькие. А Коля так и стал учиться.

Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде. фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна с младшими детьми Колей и Лидой в Ленинграде.
фото из семейного архива Травниковой В.В.

1952 год.

Петю угнали служить на Дальний Восток. Письма шли целый месяц, едва дождешься письма. И дочь, когда выдала, тоже так тосковала, нигде места не находила. Да еще хозяйство нарушила. Сейчас я не представляю, как я всё пережила. Ну я стала работать в школе. Мне работа была знакомая. Я себя и здесь показала. Кто бы по моему этажу не прошел, везде был порядок. Ко мне на этаж и врачи не стали ходить, махнут рукой и пошли дальше. Доверие было до всего. Ребятам наказывала, чтобы нигде и ничего не дотрагиваться. Я была очень строгая. Я боялася, что без отца растут. Ну никто и никогда не сказал,- вот твои ребята что-то натворили. Когда Петя и Аня были тоже маленькие, и никто ка них тоже не обижался. Сейчас стали Лида и Коля тоже самое, примерные ребята. Дай Бог всем матерям таких детей, как у меня.

Прожила я в школе с 1951-ого года до 1966-ого года. В школах платили мало, по двести рублей в месяц, по сейчасным деньгам двадцать рублей. Как надо было жить? Двадцать рублей на одной работе, да двадцать рублей по совместительству, да пятнадцать рублей пенсия. Да вязала я по ночам жакетки. Как месяц, так и жакет связывала за десять рублей. А надо купить и пальто, и форму, и платье, и ботинки. И в пионерский лагерь тоже надо и сандалии, и майки, и трусы, всего надо. И мне приходилося питаться на один рубль в день троим. Я покупала с получки один килограмм сахара и один килограмм песку и до следующей получки. Если хватало, то пили воду, а чай-то я и не покупала. А батон тоже с получки, а то брала самую дешёвую булку. Ну я была очень рада, что хлеб был досыта. Да притом хороший. А каких фруктов я никогда не покупала, ни яблок, ни ягод, ничего. Пока своя дача не стала.

1953-1954 года.

Живу помаленьку. Взялася я работать по совместительству в Доме Пионеров. И вот, расскажу случай. Там завхозом была эстонка. Везде она меня посылала по магазинам и по школам. В Доме Пионеров были разные кружки. Кто на баяне играл, кто на рояле, кто акробаты, кто в духовом оркестре. И был балет. Я всё знала, как что называть. И вот раз меня послала завхоз в магазин, за багетом. А я никогда этого слова не слыхала и не видывала, что такое багет. Завхоз научила меня расписываться за неё. Я приехала в магазин, ещё с одной уборщицей. Вот, мне заведующий магазина и говорит:- А как вы повезете двое? Вам не увезти. А я ещё и не знаю, что везти и сказала:- Увезём. Пошла я получать этот багет и гляжу — как же мы повезём, не знаю. Завхоз-то нас послала на трамвае. А тогда по проспекту Стачек ходил 22-й трамвай, а время-то пять часов вечера, все с работы едут. Вот мне заведующий магазина и говорит:- Вы садитесь на троллейбус и поезжайте до Московского вокзала, и возьмите там грузотакси.

Я поехала к Московскому вокзалу, подхожу я к большой машине. А машина-то ЗИМ. А я не понимала, что такое ЗИМ и что такое грузотакси. Подошла я и спрашиваю шофера:- Ваше грузотакси?. Шофер поглядел на меня и наверное подумал, что бабка-то дура. И он говорит:- Да, да. Моё грузотакси. А что вам надо? А я и говорю:- Мне надо балет везти. А он спрашивает:- А куда? Я сказала:- В Кировский район, в Дом Пионеров. Тогда шофёр спрашивает:- А поместится в машину? А я говорю:- Поместится и окидываю глазами машину-то. А он опять спрашивает:- А сколько их? А я говорю:- Не так много, как длинные. А он:- А как длинные? А я и говорю;- Да побольше двух метров. Да как он захохочет надо мной. Тут подошло других шоферов много, кругом машины обступили меня. А я и говорю:- Чего вы зубы скалите? Я же с ним самостоятельно разговариваю. А они опять захохотали. И мой-то шофёр тоже не может терпеть, смеётся. А мне-то не до смеха, я стараюся договориться. Тогда мне шофер и говорит, что наша машина дорогая. И я опросила:- А сколь стоит? А он мне и говорит:- До Нарвских ворот тридцать рублей. А я говорю:- А там одна остановка, я уплачу. У шоферов глаза на лоб, что мол бабка-то нищая, а так деньгами кидается. А я была в шубе, на голове вязаный платок, сапоги с калошами, а пятки голые. Потом шофер спросил:- Где ваш балет находится? А я говорю:- На Невском, угол Литейного. И он меня понял тогда и говорит:- У вас не балет, а багет, наверное? А я тогда:- Да, да, багет. Ну к лешему, перепутаешь. Вот сели мы и поехали. Пока погрузили, да доехали до Дома Пионеров, и начикало на пятьдесят рублей. Подъезжаем, выходят директор и завхоз и плечами жмутся:- Вот так Макарова! на чём подъехала. Ну и заплатили пятьдесят рублей. А насмешила-то я на все сто рублей.

Вот так и приходилося всё переживать.

Ну я потом рассказала, как я машину нанимала. И даже просили рассказать ещё раз. Ну и все смеялися досыта. А я — что? Во-первых, я неграмотная. А во-вторых, в городе я не жила и многих слов не знала. А вот похоже балет и багет. А ещё контрабас и колумбус. Ещё типография и фотография. Тоже похожи. Ну хоть я и посмешила ну, зато, много я узнала в Ленинграде, не каюся. Всё сошло. И проработала я в Доме пионеров три года по совместительству. А в школе, где жила, была одна смена, ребят после войны было мало. А потом я стала в школе две смены работать, да и три.

Стали мои ребята подрастать. Надо обоим пальто и форму в школу, ходят оба. Так и тянула их. Ну ходили в школу в хорошей форме, худую не покупала, невыгодно тряпки.

1955 год.

2-го января пришёл Петя из армии домой к маме. Когда его брали в армию, мы жили во Псковской области. А закон такой,- где призывался, туда и домой направляли. А я-то переехала в Ленинград. И вот, пошёл Петя прописаться в райисполком, в военкомат, в милицию. Везде отказ. Только и говорят, где призывался, туда и поезжай. Все его заявления насмарку.

А как отпустить сына одного в чужую сторону? И вот, я написала сама, своей рукой, заявление на райисполком и пошла. Заняла я очередь в семь часов утра, а приём был в семь часов вечера. Вся переболела за это время. Что-то скажут,- отказ или разрешат? Я описала всё, что сумела. И что дом не раз горел, и про войну. И что сына немцы расстреляли, муж погиб на фронте. И что я жила во Псковской области беженкой. У меня там нет ничего. И поэтому прошу прописать сына ко мне. И вот пришла наша очередь. Захожу я с Петей в кабинет в райисполкоме. Он нас принял вежливо. Сказал:- Садитесь и что скажите? Я подаю заявление, а у самой руки трясутся. Он стал читать, а у меня слезы градом. Когда он прочитал и говорит:- А какая у Вас площадь? Я сказала:- четырнадцать метров. А он сказал:- Да, площадь-то мала. А я стала просить:- Не оставьте без внимания, куда я отправлю его одного? И тогда он стал писать резолюцию на разрешение. И Петю прописали на казённую площадь ко мне в школу. И только тогда, он пошёл искать работу. И устроился сперва плотником. А он у меня тракторист и мог бы машину водить,- ну мало грамоты, четыре класса. И вот Петя пошел в вечернюю школу, окончил семь классов. А потом перешел работать столяром-краснодеревцем. И работу освоил хорошо. И в скорое время дали ему 6-й разряд. А в 1960-ом году дали ему комнату, как хорошему рабочему. Никаких замечаньев за ним не было, только всё отлично. Вот и проводила я Петю в свою комнату 16.10.60-го года. А в 1962-см году женила.

Так и жила я в школе безизменно. В 1958-ом году я в первый раз собралась к братке, Ивану Константиновичу Клюеву, в Ялту вместе с сыном Колей и сестричкой Веренией. А Лида с Петей ездили на следующий год.

А в 1959-ом году уже который раз я от смерти ушла. Мыла окна в школе, на третьем этаже. А рамы были слабо вставлены. После ремонта рамы перепутали и неправильно вставлены. Я держалася двумя пальчиками за косяк и протирала среднюю раму. А рамы должны открываться вовнутрь. А эта-то рама пошла вниз, наружу. Я и не знаю, как я устояла. Меня качнуло туда-сюда. Ну только верю судьбе. Сейчас я не представляю, как я шатнулася в эту сторону, в класс. А был случай в этом же году женщина упала и насмерть. И вот, как услыхали как упала рама, завхоз и бежит. Испугался, ему бы попало, он незаконно нас заставлял мыть окна. А окна-то высокие. На подоконник стул ставили и только тогда доставали до верха. Ну я очень напугалася и не могла больше мыть так. А стала канат привязывать к батарее и на себя, и если упаду, канат сдержит. Вот, всё же есть судьба у человека.

Дети росли, училися. Младший сын Коля окончил семь классов и пошел в техникум, четыре года учился. А потом в институт, шесть лет отучился. А сейчас работает инженером.

Дочь Лида окончила семь классов и пошла в ПТУ на продавца учиться. И работала хорошо два года. Ну перешла на радиозавод намотчицей работать. В магазине не было выходных дней и в воскресенье работала. Из-за этого и ушла. А потом, вскоре, воскресенья стали выходными.

Старшая дочь Аня работает на Ленфильме много годов, не знаю с какого года, рабочей. У неё тоже мало грамоты. Война всё наделала. Училася она хорошо, до войны было окончено три класса, но тут война, голодовка. Школ не было четыре года. Бедность, сиротчество. Пошла работать. Да и не одна она, а большинство её ровесников все работать пошли, не до учения, разруха кругом. Сейчас у Ани два сына. Старший сын с 1951-ого года, а младший с 1960 года рождения. А у Пети сын с 1963-го года.

В 1960-ом году поставили меня на очередь на жилплощадь. Очередной номер был пять тысяч. И прожила я в школе до 1966-го года и получила квартиру. Благодарю всех руководителей и рабочую силу и всё наше советское правительство. Хотя сколь я настрадалася и наскиталася по чужим крышам, а под старость я отдыхаю. 1966-й год был у меня радостным. Я кончила работать, взяла расчёт, на пенсию пошла. А летом я ездила в Ялту к брату и Боря мой внук, был со мной. 17-ого сентября я приехала домой, а 24-го справили новоселье в тот же день, народа было десять  человек. А было холодно, окна были не заделаны, газ не включен, замерзали ночью. Ну утром взялися за работу. Николай, зять и Петя помогали — заделали окна, приколотили карнизы, в шкафу полки сделали. Всего поработали хорошо. А потом я сделала настоящее новоселье. Всех гостей созвали, было тридцать человек. И как-то всего хватало, все были довольные. А мебель справляли по деньгам, не сразу.

1967 — 1977 годы.

1967-й год тоже был хороший, в сентябре месяце дочь Аня получила квартиру. Тоже была большая радость. 4-го декабря 1970-го года Лида вышла замуж. Свадьба была шикарная, гостей было много, гуляли три дня. В августе 1971-го года Коля женился. А 5-го октября 1971-го года Лида родила сына — Костю. В 1972-ом году у Коли родилася дочь Аня. Делали крестины.

Живут все хорошо.

В 1975-ом году Лида купила телевизор цветной за 650 рублей.

Ну живу, как в сказке и тепло, и светло, жить, не изжиться. Да только болеть стала часто и серьезно.

31-го января 1976-го года я отмечала юбилей. У меня должна была быть золотая свадьба. Ну а как золотого нет, я справила Евдокию-Великую мученицу и пятьдесят лет моей трудовой и семейной жизни. Собрала всех моих землячек по Костромской, всю свою родню. Коля стихи мне посвятил. И наплакалася я и посмеяться было над чем. Прошло всё хорошо. В общем, дети у меня все женатые, все живут хорошо. У меня шесть внуков и внучка. У Коли кроме дочери еще сын Павлик с декабря 1977 года рождения. А у Лиды второй сын Коля и тоже с декабря 1977 года. И я на этом кончаю писать. Потому что стала стара, стало нечего писать. Живу хорошо, слава Богу. Надо уже умирать.

Дальше пишите сами.

Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
Евдокия Константиновна, Иван Константинович, Веренея Александровна Клюевы. Фото из семейного архива Травниковой В.В.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой). Бывший деревенский пруд. Фото Михаила Шейко, 2012 год.
ур. Елюнино. Родина Евдокии Константиновны Макаровой (Клюевой).
Бывший деревенский пруд.
Фото Михаила Шейко, 2012 год.

Елюнино-Введенское-карта

«Воссоздание» Костромского кремля: благодеяние или варварство?

Костромской кремль
Костромской кремль

Станислав Кузьменко

«Воссоздание» Костромского кремля: благодеяние или варварство?

Важнейшие доводы против строительства «макетов в натуральную величину»

Первое моё обращение к общественности с призывом обратить внимание на планирующуюся масштабную акцию в самом центре Костромы, которая исказит подлинность и искренность этого дорогого русскому сердцу города, было написано «за один присест» сразу же после сообщения Костромского ТВ о подписании документа о претворении проекта в жизнь (22 декабря 2015 г.). Обращение было вскоре размещено на сайте www.zinoviev.info.  Воспроизводя его ниже, перед этим я хочу коснуться важнейших аспектов, которые были чётко осознаны и сформулированы уже при хорошо обдуманном, а не спонтанном (эмоциональном) рассмотрении вопроса.

Прежде всего, фактически наблюдаемый порядок претворения в жизнь проекта строительства в Костромском кремле противоречит как международным нормам охраны культурного наследия, так и законодательству РФ. Согласно ст. 26 «Рекомендации об охране в национальном плане культурного и природного наследия»  (принятой ЮНЕСКО в 1972 г.), «государства-члены должны в соответствующих случаях [восстановления ансамлей – С. К.] предусматривать социологические исследования, имеющие целью точно определить социально-культурные нужды района, в котором находится возрождаемый ансамбль». Согласно ст. 39 Градостроительного кодекса РФ «юридическое лицо, заинтересованное в предоставлении разрешения на условно разрешенный вид использования земельного участка, … направляет заявление о предоставлении разрешения на условно разрешенный вид использования в комиссию. … Вопрос о предоставлении разрешения на условно разрешенный вид использования подлежит обсуждению на публичных слушаниях». Таким образом, вопрос о предоставлении РПЦ (имеющей статус юридического лица) земельного участка, связанный с изменением актуального градостроительного регламента, должнен быть объектом общественных слушаний. Никаких общественных слушаний в Костроме до сих пор не проводилось, что является грубым нарушением прав жителей города. Но также и вне сферы, регулируемой законодательством, вопрос задевает интересы всех туристов-гостей города. Не следовало бы поэтому опросить, помимо костромичей, и широкую общественность: хотят ли ценители города видеть в Костромском кремле новоделы или нет? В любом случае, вопрос должен решаться гласно, а не путём закрытых решений и властных директив с имитацией «само собой разумеющейся» поддержки акции народом.

Конкретизируя интересы горожан и туристов, нужно отметить следующее.  В послевоенное время территория Костромского кремля превратилась в благоустроенный парк, с которого открываются замечательные виды на Волгу. Этот парк стал одним из любимых мест отдыха горожан. Едва ли не все ныне живущие костромичи помнят и знают с детства кремль именно таким. И точно так же, как некогда взрыв соборов, навязанное строительство новоделов будет насилием для тех людей, которые сжились с определённым обликом этой дорогой им части города. Через территорию, планирующуюся под выделение церковному объекту, пролегали излюбленные маршруты пеших прогулок, которые станут невозможны вследствие застройки.

Если парк был достоянием всех граждан независимо от их воззрений, то строительство новоделов далеко не нейтрально по отношению к взглядам людей. Безусловно осуждая снос в 1934 г. подлинного ансамбля, который в качестве памятника архитектуры и истории сейчас тоже был бы достоянием широких слоёв населения, следует подчеркнуть, что вновь построенный комплекс зданий будет представлять собой именно религиозный комплекс и ничто иное. Понимая чаяния верующих людей, желающих «воссоздания» разрушенных святынь, следует решительно сказать, что православные религиозные воззрения ныне являются воззрениями лишь части народа и даже не большинства его, как это было до революции. С учётом этого обстоятельства, может представлять интерес разработка смешанного церковно-музейного проекта, причём в этом случае явная попытка подражания утраченным зданиям может потерять самый смысл (см. ниже). Такой проект при должном обеспечении творческими и строительными кадрами позволил бы Костроме выгодно смотреться не только в России, но и в мире. Наличный же проект, напротив, я считаю для Костромы позорным.

В силу объективных причин, в условиях современной России строительство в центре города новых больших  церковных зданий (неважно при этом, повторяющих утраченные памятники или нет) является актом поддержки православия на государственном уровне. Собственно, без этой поддержки столь пренебрежительно попрать нормы международных стандартов и российских законов (о чём шла речь выше) было бы невозможно. О негативных последствиях такой роли государства неоднократно предупреждали выдающиеся отечественные социологи (например, А. А. Зиновьев) и религиоведы (например, Ю. Г. Петраш). Любая государственная поддержка частной религии противоречит светскому характеру нашей страны (ст. 14 Конституции РФ), по существу является попыткой занижения интеллектуального и морального уровня народа, а также способствует росту напряжённости на межконфессиональной основе.

В качестве претензии на «регенерацию» архитектурной среды (хотя этот мотив является для спонсоров, застройщика и РПЦ не более как прикрытием) имеющийся проект не выдерживает никакой серьёзной критики. По уже озвученному в СМИ мнению специалистов, «с научной точки зрения… достаточных данных для воссоздания костромских соборов… нет. Это будет «новодел» чистейшей воды – причем в городе, богатом настоящими жемчужинами подлинной старинной архитектуры» (С. Куликов, гл. архитектор ЦНРПМ). Можно спрогнозировать, что такая стройка получит негативную оценку у  Комитета по Всемирному наследию ЮНЕСКО, если центр Костромы будет номинироваться на включение в Список Всемирного наследия, задачу расширение которого русскими объектами поставил президент В. В. Путин.  Вряд ли стоит полагать, что новоделы придутся по душе тем туристам, которые ценят Кострому из-за очарования её подлинности.

Заслуживает внимания и личность главного спонсора проекта – бизнесмена В. И. Тырышкина, президента «Корпорации «ВИТ»». Оставляя вне рассмотрения его моральные и деловые качества, можно сделать некоторые выводы из состоявшихся прецедентов покровительства им РПЦ. Случаи строительства им новых и реставрации старых церквей вызвали резкую критику не только со стороны отечественных деятелей культуры, но и международных организаций.   Так, курировавшийся им проект строительства собора в Ярославле был воплощён в жизнь вопреки результатам общественных слушаний в этом городе. (Видимо, потому спонсор, он же и застройщик, видя в этих слушаниях пустую формальность, решил в Костроме ею и вовсе пренебречь.) Построенный храм-новодел настолько бестактно превысил размеры и стилистику взорванного в 30-е гг. подлинного храма, что послужил основанием для поднятия вопроса об исключении Ярославля из охранного списка ЮНЕСКО. При реставрации подлинного собора XII в. в Переславле-Залесском применялись такие методы, которые чуть было не погубили уникальные источники для русской истории – надписи-граффити XII в. Словом, личность В. И. Тырышкина не заслуживает доверия для того, чтобы допускать опёку им строительства в Костромском кремле. По той же причине не заслуживает доверия главный архитектор наличного костромского проекта А. Денисов, бывший автором упомянутого храма в Ярославле. Крайне нежелательно, чтобы искренний русский город Кострома стал ещё одной ареной для воплощения амбиций названных лиц.

Обратим также внимание на то, что в связи с предполагающейся стройкой будет удовлетворена претензия  РПЦ на распоряжение соответствующим участком земли в центре города. Фактически, РПЦ для ведения её коммерческой деятельности при столь выгодных для неё здесь обстоятельствах даётся совершенно незаслуженная льгота. В то же время, никакой нужды в новых храмах верующие Костромы объективно не испытывают. Если и есть какой запрос с их стороны, то это лишь смутно понимаемое желание «восстановления справедливости», которым и пользуются «меценаты» и РПЦ в своих интересах.

Немаловажной при допущении активного функционирования в костромском кремле религиозной организации представляется судьба уникального памятника В. И. Ленину, являющемуся узнаваемой достопримечательностью, брендом города. Несмотря на уверенные заявления власти, что в случае строительства соборов памятник Ленину останется в неприкосновенности, можно выразить сомнения, что власть сдержит своё слово. Очевидно, если здесь будет присутствовать много верующих, которые увидят в новостроях подтверждение «торжества православия» над «проклятыми безбожниками большевиками», это резко активизирует их настроения против памятника Ленину на «святом» месте. Налицо ещё один повод для социального конфликта, который провоцирует стройка. Конфликта, практически отсутствующего в настоящее время.

Рассмотрев вопрос в совокупности аспектов, любой непредвзято настроенный человек  придёт к выводу, что предполагающееся в Костромском кремле строительство не соответствует интересам города и культурной общественности страны. Минимально необходимым требованием в связи с этим является «всего лишь» требование соблюдения законов РФ, а именно проведение общественных слушаний.

Москва, 27 января 2016 г.
для сайта Русская провинция КОСТРОМА

Первая эмоциональная реакция

22 декабря  2015 г. костромские «Вести» с энтузиазмом сообщили, что «в ближайшее время будет заключено Соглашение между администрацией региона, Костромской епархией  и предприятием  «Корпорация ВИТ» о взаимодействии по проектированию и воссозданию исторического объекта». Учитывая, что это, скорее всего, будет «точкой невозврата», после которого свернуть проект будет крайне сложно, рискну высказать собственное мнение. Почему-то дело представляется так, как будто в обществе есть консенсус по этому вопросу, как будто планирующееся воссоздание – безусловно благое дело. Однако ценность проекта, мягко говоря, сомнительна. Я не особенно слежу за интернетом и за прочими СМИ (особенно костромскими), но, по-моему, в отношении вопроса даже не проводились общественные слушания. По причине всё  того же своего «невежества» я не в курсе, чётко ли раздавались в пространстве общественной дискуссии голоса оппонентов. Но я не сомневаюсь, что они должны были быть, и, следовательно, я здесь не выступаю в качестве «гласа вопиющего в пустыне». Без ложной скромности говоря, можно считать, что я здесь являюсь выразителем довольно многочисленной общественной категории. Потому прошу  прислушаться к моим словам.

Я всё надеялся, что здравый смысл возобладает, что чисто по-русски возникнут проблемы с финансированием, так ведь нет. Дело зашло уже довольно далеко, и потому молчать нельзя.

Мне представляется, что воссоздание утраченных зданий Костромского кремля  – это ярко выраженный идеологический проект, который ничего общего не имеет с ни «восстановлением исторической справедливости», ни с заботой об облике города, ни с повышением его туристической привлекательности и т. п. По сути, единственный выгодоприобретатель проекта – это РПЦ, которая ни в коем случае не может рассматриваться как выразитель интересов широких слоёв современного общества, особенно высокообразованных. В то же время, если хорошо подумать, можно выдвинуть такой проект, где и интересы церкви будут учтены, но не пострадают  также интересы других слоёв общества: культурной атеистической общественности (обычно культура и атеизм сейчас являются коррелятами),  просвещённых туристов и т. д. Но об этом ниже. А пока я напишу, почему с таким упорством продвигаемый наличный проект я считаю не только не полезным, но и явно вредным. Кострома – милый, прекрасный русский город даже в своём современном виде, с советскими утратами.  Неужели вы не понимаете, что своей акцией вы лишь изуродуете его?!

Я думаю, поскольку апофеоз торжества слома коммунистического строя давным-давно уже должен был схлынуть, должна претерпеть и трансформацию сама идея воссоздания утрат советского времени, утратить ту патологическую остроту, свойственную переходному состоянию общества, когда «хочется» кинуться из одной крайности в другую. Самое яркий продукт этого «ажиотажа» — восстановление храма Христа Спасителя. Быть может, сама эта акция в рамках происходивших тогда процессов была довольно закономерной, т. е. неизбежной, но ведь теперь  можно пристально приглядеться к результату и сделать вывод. А вывод  состоит в том, что «макет в натуральную величину», построенный в случае ХХС на бандитские деньги (известно ведь, как проводил для этой цели «развёрстку средств» Лужков), с нарушением проекта (мало кто знает, что первый архитектор-романтик, разработавший проект воссоздания и взявшийся за его реализацию, был вскоре отстранён – властям ведь нужно было лишь весьма приблизительное следование оригиналу, а на такую «халтуру» первый архитектор не согласился), с лифтами и еврорукомойниками, с громадными площадями внецерковного, в т. ч. и чисто коммерческого использования – так вот этот «макет» ну никак не может рассматриваться как носитель тех смыслов (в приведённом примере – грандиозный мемориал памяти погибших в 1812 г.) и святости, какой был наделён подлинник. И мне очень жаль людей, которые рассматривают  новодел как пространство, в котором можно молиться. Или туристов, восхищающихся копией.

В конце концов, пора ведь понять, что исторический объект нельзя воссоздать. Его можно – пока он физически имеется  – только реставрировать, а негативные изменения  – частичная или полная утрата – невосполнимы. Это утраты НАВСЕГДА. Сама идея «воссоздания» утраченных объектов  – это проявление какого-то культурного инфантилизма  (за редчайшими исключениями, к которым наш случай явно не относится). Она укладывается лишь в рамки религиозного восприятия. Для далёкого прошлого это восприятие было вполне нормальным. Скажем, пронеслись орды врагов, спалили деревянные церкви – вполне естественно было их восстановить и наделить смыслом прежних. При этом повреждённые каменные церкви всё же старались беречь: понимали, значит, предки смысл подлинника. Но чем ближе к современности (а именно, в XVIII-XIX вв.), тем всё более и более варварскими, с точки зрения культурного человека, становились  проявления такого отношения. Обветшал средневековый храм, сложно его после пожара отремонтировать – так снеси и построй новый, немного похожий на прежний, освяти его в честь того же праздника или того же святого, и тем самым новодел – с религиозной точки зрения  – становится идентичным сознательно ликвидированному прежнему храму. Если кто не в курсе, то потери русской культуры от такого отношения церковных собственников в XVIII-XIX в. просто колоссальны. Но даже церковники прошлого были в чём-то более честными, чем нынешние. Им просто не пришло бы в голову буквально копировать прежний храм. Заменяя его на новый, но в иных формах, они хотя бы не обманывали современников, что занимаются «воссозданием прежнего». Да, это новый храм, – как бы говорили они, – но по вкладываемому нами  в него смыслу, и только по этому смыслу, он идентичен предыдущему. Не пытаясь копировать храмы, они честно демонстрировали свои намерения и те смыслы, которые им были важны. Современные же церковники хитрее. Они пытаются подстроиться под соображения «исторической справедливости», благие пожелания «воссоздания архитектурной среды», они пытаются быть в духе времени. Но получается плохо. Ничего, кроме суррогата культурности, у них не выходит. Ни один нормальный человек, чьё мировосприятие не нарушено симпатией к РПЦ, не будет переносить на новоделы-копии то отношение, с каким он подходил бы к подлиннику. Только лишь религиозный человек (и то, полагаю, далеко не всякий) согласится, что замена удовлетворительна.