А. Ф. Писемский. Литография В. Бахмана

Алексей Феофилактович Писемский (1821-1881) — русский писатель.

Родился Алексей Феофилактович в селе Раменье Чухломского уезда Костромской губернии

В первые же дни Великой Отечественной войны вступила в народное ополчение, служила медсестрой в полевых госпиталях 17-й и 34-й армий, участвовала в Курской битве. Войну закончила под Веной в звании старшего лейтенанта. Награждена орденом Красной Звезды и многими медалями.

Последнее место работы перед уходом на пенсию в 1960 г. – научная библиотека Института зоологии АН СССР.

Главное же дело жизни М.М. Шателен– увековечение памяти А.Н. Островского, забота о его костромской усадьбе Щелыково.

В 1920-е годы Мария Михайловна спасла усадьбу от уничтожения, добилась создания в ней мемориального музея. В разное время она занималась комплектованием музея, разработкой
экспозиционных планов, созданием научной библиотеки, восстановлением парка, водила экскурсии, участвовала в конференциях, писала статьи для сборников и путеводителей. В конце 1960-х годов она предотвратила строительство железной дороги вблизи усадьбы Щелыково, которая по проекту должна была пройти недалеко от погоста Никола-Бережки
(где на кладбище у Никольского храма похоронены А.Н. Островский и его близкие), направив телеграмму Л.И. Брежневу.

Умерла 23 февраля 1977 г. в Ленинграде. Прах её покоится на мемориальном кладбище в Никола-Бережках.

М. М. Шателен была инициатором переписки с А.А. Григоровым, обратившись к нему в марте 1968 г. с просьбой разыскать в Костромском областном архиве материалы по истории
Щелыкова и о его первых владельцах. Их переписка продолжалась, вероятно, вплоть до самой смерти Марии Михайловны. Александр Александрович писал ей в Щелыково и Ленинград.

Е. М. Цыпылова

(пос. Караваево, Костромская обл.)

Библиотеки села за последнее время стали менять свое лицо, вернее обретать его. Появилось, как сказал поэт, «лица не общее выражение».

Так сложилось, что сельские библиотеки являются хранителями не только книжных фондов, но и информационных материалов, предметов материальной культуры относящимся к краеведческим собраниям. Работа эта ведется давно, материалов накопилось много. Как поступить с этим богатством – хранить в папках, шкафах, кладовках или выставить на обозрение? Вопрос, казалось бы, простой и ответ на поверхности – конечно выставлять. Но как?

Мы в Костромском районе пришли к идее Музея в библиотеке. Сразу оговорю, что создание подобных музеев не должно быть самоцелью. Этот процесс проходит объективно, как говорится, вызывается самой жизнью.

Расскажу на примере.  Василевский сельский филиал располагается в бывшем усадебном доме князей Шаховских – Львовых, где стены дышат стариной, окна выходят в усадебный парк. В двух километрах от этой усадьбы находится Давыдково – бывшая усадьба  костромских Пушкиных (им же принадлежала усадьба Новинки в Островском районе). В Костромской губернии это единственные места связанные, хоть и косвенно, с великим пушкинским именем. Вот уже на продолжении шести лет мы проводим 6 июня, в день рождения А.С. Пушкина, в парке Василевской усадьбы «Пушкинский праздник», в котором участвуют областные и районные творческие коллективы, приезжают потомки костромских Пушкиных, поэты, писатели, сотрудники музеев. Для детей, которым этот праздник большей частью предназначен, лето начинается с имени Пушкина. Как обычно принято, гости дарят подарки – книги, документы, фотографии, портреты. За прошедшие годы их собралось довольно много, и хранить их просто в папках было недопустимо. Так мы пришли к идее создания в Василевской сельской библиотеке музея «Костромские Пушкины». Конечно, если подходить к названию «музей» строго — академически, то наш музей на звание музея не потянет. Пока это лишь небольшая экспозиция из портретов,  фотографий, архивных документов (все это естественно копии). Но собрано это все в тех местах, где о Пушкиных помнят и знают. Кроме того, библиотека является хранителем наиболее полного собрания материалов о жизни и творчестве поэта, располагает полным академическим собранием его произведений. Здесь же представлены творческие работы учащихся средней школы, посвященные жизни и творчеству А.С.Пушкина.

Наша идея о создании такого музея была поддержана местной администрацией и администрацией района. Благодаря этому было отремонтировано помещение библиотеки, а для музея выделена отдельная комната. Так появился в отдаленном уголке нашего района  новый островок, освященный именем великого поэта. Музей планируется расширить за счет собранных этнографических материалов и материалов по истории усадьбы.

Идея «Музея в библиотеке» несет в себе большой потенциал для творчества библиотекарей на местах, так как кроме объективных предпосылок для создания музея, должны быть предпосылки субъективные, а именно заинтересованность работника библиотеки в данной работе.

Из такого интереса родился ещё один музей в нашем районе – «Истории села Сущёва». В его рождении сыграла роль заинтересованность местной администрации, руководителей хозяйства и, конечно, глубокий интерес и большая исследовательская и собирательская работа сельского библиотекаря Марины Фёдоровны Шадруновой.  В музее мы собрали материалы об истории старинного дворянского рода Зузиных, с XYI века, владевших этими землями, историю знаменитого колхоза «50-летия СССР», переживающего сейчас не лучшие времена. Представлены здесь фотографии и подлинные документы известного нашего земляка, бывшего председателя этого колхоза Л.М.Малкова.

Есть экспозиция о директоре сущёвской средней школы, народном учителе СССР Г.Д.Петровой.   Ещё одним интересным разделом экспозиции является история села Куникова, села у которого все в прошлом. После затопления этого села в 1953 году (при образовании костромского водохранилища) большая часть жителей переселилась в Сущёво. Но память о Малой Родине живет в их сердцах до сих пор. Из их воспоминаний, старых фотографий и документов составлена эта уникальная экспозиция.

Для создания музея было выделено и отремонтировано помещение. В этом светлом и красивом зале теперь собираются и пожилые люди и школьники. История села, люди, которые её создавали, смотрят на них со стен. Старики вспоминают, а дети запоминают, и история не прерывается и не кончается.

Не кончается пока и наш энтузиазм. Впереди ещё много работы.  Мы  мечтаем создать в поселке Сухоногово музей Волжских лоцманов. Село Чернопенье больше столетия поставляло на Волгу династии речников. Почти все мужское население работало на реке. Есть среди них знаменитые капитаны, есть даже адмирал. Именно к столетию адмирала Шибаева мы и хотим приурочить открытие музея, где хотим показать жизнь, быт, историю этого знаменитого когда-то на Волге села, ставшего теперь просто дачным посёлком. Но живы потомки речников, доживают свои годы в Чернопеньи, хранят память, документы. Они согласны помогать, и делится всем, чтобы сохранить хотя бы память о своих предках.

В заключении хотелось бы повторить, что создание музея в библиотеке не должно быть самоцелью. Должны быть в наличии увлеченность и желание самого сельского библиотекаря, должна быть идея, тема, вокруг которой создается музей. Должна быть заинтересованность местной власти и общественности (хорошо, если школы), желательно иметь помещение для создания экспозиции. Открыть музей не так сложно. Сложно дать ему долгую жизнь. Чтобы музей был живым нужен каждодневный труд, собирательская и исследовательская деятельность. А ведь библиотекаря никто не освобождал от его основных обязанностей, следовательно, музей это дополнительная нагрузка, никем не оплачиваемая. Поэтому заниматься этим могут только энтузиасты.

Е.М. Цыпылова

Село Чернопенье известно с древнейших времен. Оно являлось административным центром бывшей Кубан­ской волости, а в древности Вятского стана, затем входило в Иль­инскую волость Костромского уезда.

Название Чернопенье (иногда называли просто Пенье) от­носится к многочисленной группе древнейших названий. Пер­вые поселенцы, чтобы устроить поселение и приступить к хле­бопашеству, вырубали леса, пускали палы, очищали гари, кор­чевали пни. Отсюда произошли названия Гари, Погорелки, Жары, Жарки, Пеньки и т.д.

По данным Д.Ф. Белорукова Чернопенье было отдано в вот­чину князю Н.М. Жирово-Засекину. Затем владели селом С.С.Языков, князь В.В. Мещерский, АА Яковлев (дед АИ. Гер­цена) и его сын, Д.П. Голохвастов — историк и попечитель Мос­ковского учебного округа. В1859 г. владельцем Чернопенья был К.П. Дмитриев, сын галичского городничего. Вероятно, он был последним владельцем чернопенских мужиков. Таким образом, в Чернопенье и окружающих его деревнях жили крепостные, скорее всего оброчные люди, т.к. усадьбы владельцев здесь не существовало. Одним из промыслов, дававших средства к жиз­ни, Белоруков в своей книге упоминает мыловарение. Видимо мыло, которое варили чернопенцы, было хорошего качества, т.к. его отправляли даже в Москву. Но основным источником жизни для чернопенцев служила Волга. Кроме рыбного про­мысла, с развитием на Волге судоходства, основным источни­ком существования, а потом и благополучия, стала работа на реке. Всех, кто работал на ней, независимо от рода деятельнос­ти называли «волгарями». Первоначально — это было бурлаче­ство. Основная масса крепких мужчин уходила с мая по октябрь на «путину». Каждая бурлацкая артель имела строгую иерар­хию. Старший, которому доверялось судно и груз, назывался водоливом, лоцманские обязанности лежали на «дяде» или по другому «букашнике», хозяйство артели вел десятник, шедший впереди всех опытный, сильный бурлак назывался «шишка». Трезвые, крепкие, в большинстве своем из староверов, чернопенские мужики занимали в этих бурлацких артелях не после­днее место. Исходив волжские берега сверху донизу, они зна­ли каждый перекат, каждую мель. Поэтому, когда появились на Волге пароходы, чернопенцы с их знанием реки, надежнос­тью и трудолюбием, стали самыми востребованными работни­ками на реке. Судоходство на Волге развивалось очень бы­стрыми темпами. Если первый пароход на Волге появился в 1820 г., то в 90-х гг. XIX в. их численность достигла уже 1015. Как грибы росли пароходные общества. А все мужское население Чернопенья получало неплохо опла­чиваемую работу. Вот цитата из путеводителя «Поволжье», вышедшего в 1925 г. под редакцией В.П. Семенова-Тянь-Шанского: «В 21 километре (от Костромы), на правом берегу нахо­дится зажиточное село Чернопенье, родина ряда поколений вол­жских работников транспорта — лоцманов, капитанов. Отсюда, из раскольничьей сектантской среды выходили прекрасно зна­ющие Волгу, зоркие и умные, большебородые лоцмана, умелой рукой проводившие пароходы по мелким местам и перека­там в сухое время летом и темными ночами или туманными ут­рами осенью».

Мужчина — «волгарь» мог прокормить довольно большую се­мью, не обрабатывая землю. Целая улица протянулась в Чернопенье вдоль волжского берега. Дома крепкие, каменные и полукаменные. По данным Всероссийской переписи населе­ния за 1917 г. земли у чернопенцев имелось очень мало — от 0,2 до 2 десятин. А семьи, опять же по данным переписи, были в основном большие. Вот, для примера, некоторые сведения из переписных листов: Мясников Фёдор Николаевич, 47 лет, «вол­гарь», семья — жена, 3 сына (1 мобилизован, 1 «волгарь»), 4 доче­ри. Мясников Александр Николаевич, 45 лет, «волгарь», семья — жена, 3 сына, 2 дочери. Шибаев Иван Алексеевич, 43 года, «вол­гарь», семья — 3 сына (1 «волгарь»), 2 дочери. Красильников Аксентий Васильевич 46 лет, «волгарь», семья — жена, 5 сыновей (1 мобилизован), 2 дочери. Красильников Михаил Васильевич, 46 лет, «волгарь», семья — жена, 5 сыновей (трое -17,15,14 лет «вол­гари»), 1 дочь. Смирнов Александр Фёдорович 37 лет, «волгарь», семья — жена, 5 сыновей (2 — «волгари»), 1 дочь. Кремнев Иван Иванович, 65 лет, «волгарь», семья — жена, 4 сына (1 — «волгарь», 2 мобилизованы). Бушуев Иван Андреевич, 55 лет, «волгарь», семья — жена, 3 сына (1 «волгарь», 2 мобилизованы), 4 дочери. За скупыми цифрами статистики того периода целый срез жиз­ни села. Семьи большие, многодетные. Сыновья по традиции продолжают дело отцов, почти все идут в речники. Работали на реке с 14 до 65 лет. И, наконец, особая примета времени — война. Почти в каждой семье сыновья взяты на фронты 1-й мировой.

В начале XX в. Чернопенье достигло своего расцвета. Были в селе школа, больница, несколько магазинов, еженедельная яр­марка на базарной площади, чайная. В декабре 1916 г. состоя­лось освящение каменной старообрядческой церкви, посвя­щенной святителю Николе, покровителю плавающих по водам.

Имелись в Чернопенье и свои судовладельцы: братья Фёдор Моисеевич и Андрей Моисеевич Богомоловы. В 1928-1930 гг. имущество — пароходы, дома у них отобрали, а их самих выслали. В домах их потом находились почта и больница. Братья Козыре­вы имели свой пароход, но их не раскулачили, т.к. обслуживала судно их большая семья, не привлекая наемную рабочую силу.

Капитанские семьи в жаркий летний день на берегу Волги

Как пример династии волгарей — чернопенцев можно при­вести семью Бушуевых — Сергеевых. Александр Александрович Сергеев, 1867 г. рождения, старообрядец и потомственный волгарь. На реке работал с 1879г. (т.е. с 12 лет) В удостоверении, выданном пароходным обществом «Дружина» в 1893 г. значит­ся: «…служил в Обществе «Дружина» две навигации лоцманом на пароходах Общества и знает плес между Нижним Новгоро­дом и Астраханью». Другое удосговерение от промышленно- торгового товарищества «Никиты Понизовкина с сыновьями»: «…служил с 1894 года по 1895 лоцманом на пароходе «Горизонт», с 1896 по 1898 гг. .лоцманом на пароходе «Тамара», с 1899 по 1904 гг. коман­диром на пароходе «Дельфин», исполнял свои обязанности чест­но и добросовестно с полным знанием своего дела». Закончил работу лоцманом на пароходе «Византия» в 1928 г. Провел на реке 47 лет. Обвенчался в 1886 г. с Анной Васильевной Соловь­евой, у них родилось 12 детей. Из них Василий, Мефодий и Ми­хаил стали волгарями. Василий и Мефодий окончили Рыбинс­кое речное училище. Василий всю жизнь плавал по Волге, за­кончил свою трудовую деятельность ревизором главного реч­ного пароходства. Его брат Мефодий погиб, защищая Ленинг­рад. Их сестра Анастасия вышла замуж: за Павла Андреевича Титова, потомственного волгаря. Сам он плавал более 15 лет. По инвалидности вынужден был уйти с реки. Стал бухгалте­ром. Интересный факт: Титовы первыми венчались в новой церкви в Чернопенье. Другая сестра Сергеевых — Екатерина вышла замуж: за потомственного волгаря Сергея Александро­вича Бушуева. Его отец Александр Асонович всю жизнь про­вел на Волге. Сын пошел по его стопам. С 15 лет работает касси­ром на теплоходе «Муравей», 18 лет — вторым помощником ка­питана. И так 13 лет на разных судах и разных должностях.

Чернопенские династии волгарей, три — четыре поко­ления, более века отдали служению Волге. Мясниковы, Викторовы, Шибаевы, Шваревы, Красилъниковы, Смир­новы, Бушуевы и многие другие. Дед Ивана Михайлови­ча Шварева — Иван Назарович был лоцманом, отец Миха­ил Иванович — лоцман. Сам Иван Михайлович во время Великой Отечественной войны на стареньком пароходе «Яхонт» вывозил эвакуированных из блокадного Ленин­града. При налете фашистов был тяжело ранен. Викторов Михаил Андреевич воевал на минном тральщике в райо­не Сталинграда. Отдал Волге 50 лет, награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Братья Шибае­вы: Николай Иванович — адмирал, Иван Иванович — капи­тан первого ранга. Сергей Петрович Красильников уча­ствовал в боях с Деникиным на Нижней Волге. Алексей Дмитриевич Смирнов начинал матросом на пароходах общества «Мазут». Получил благодарность от имени Ле­нина за участие в обороне Царицына.

Казалось, не прервется эта череда поколений, связанная с великой русской рекой. Но время берет своё. Сегодня некогда большое богатое село — столица волжских лоцманов и капитанов, превратилось в дачный поселок. Ещё доживают в нем старики — потомки знаменитых волгарей. Зак­рыты школа, больница, магазины. Лишь в Никольской церкви после долгого перерыва возобновилась служба.

Публикация с сайта Комарова Владимира Борисовича

Церковь Воскресения и Знаменская церковь на Нижней Дебре в начале ХХ в.

Рядом с Воскресенским собором на Нижней Дебре располагается Знаменская церковь, составляя с этим храмом единый ансамбль.

Костромским князем Василием Ярославичем в XIII веке на этом месте были построены две деревянные церкви — в честь Воскресения Христова и во имя святых бессребреников Космы и Дамиана

На средства купца Кирилла Григорьева и прихожан храма в 1645 году Воскресенская церковь перестроена в камне. На месте церкви в честь святых Космы и Дамиана  через некоторое время возводится новая каменная церковь, освященная во имя великомученика Георгия Победоносца. В 1800 гг. Георгиевская церковь капитально перестраивается, после чего её освящают в честь иконы Божией Матери «Знамение».

В 30-х годах ХХ века в церковном здании устраивается городская котельная и разрушается высокая многоярусная колокольня.

]]> http://live.kostromka.ru/kostroma-state/region/znameni-3984/feed/ 0 http://live.kostromka.ru/person/zontikov/nazaprudn-3751/ http://live.kostromka.ru/person/zontikov/nazaprudn-3751/#comments Fri, 06 Apr 2012 16:47:40 +0000 Timur Pakelshikov http://live.kostromka.ru/?p=3751 Монастыри Костромского края

Спасо-Запрудненский мужской монастырь в Костроме.

Церковь вместе с относящимися к ней постройками образует выразительный храмовый комплекс, отражающий различные этапы в развитии костромской архитектуры с середины XVIII по начало XX вв. Церковь построена в 1754 г. в Спасо-Запрудненском монастыре, который, по преданию, был основан во второй половине XIII в. князем Василием Ярославичем на месте явления ему иконы Федоровской Божьей Матери. До середины XVIII в. все постройки монастыря, включая церковь во имя Федоровской иконы Богоматери, были деревянными. В 1724 г. монастырь был приписан к Богоявленскому монастырю, а в 1758 г. в него была переведена духовная семинария, в связи с чем на монастырской территории был сооружен целый ряд деревянных зданий, в том числе деревянная Введенская церковь. После пожара 1813 г. семинария была переведена в город. В 1764 г. монастырь был упразднен, а его храм стал приходским. В 1806 г. на средства купца В.И. Стригалева к храму пристроены трапезная и колокольня. В конце XIX — начале XX вв. в церкви была растесана большая часть окон и изменены обрамления нижних окон второго этажа. Тогда же к колокольне пристроена западная паперть. Часовня, стоящая восточнее храма, относится, вероятно, ко второй четверти XIX в. В середине XIX в. территория церкви была обнесена новой оградой со Святыми воротами на западе по оси церкви и с четырьмя башнями. Она устроена по периметру участка, имеющего прямоугольную форму со скругленной восточной стороной. Перепад в линии северного прясла ограды, вызванный небольшим расширением участка с северо-запада, отмечен домом причта (нач. XX в.).
Храмовый комплекс живописно расположен на высоком правом берегу реки Запрудни. Кирпичная, оштукатуренная и побеленная двухэтажная церковь отличается стилевой разнородностью, обусловленной разновременностью частей здания. Храм типа “восьмерик на четверике” с широкой полукруглой апсидой выстроен в запоздалых для середины XVIII в. формах “нарышкинского барокко”. Почти квадратная со скругленными углами трапезная и двухъярусная колокольня сооружены в стиле классицизма. Фасады четверика и трапезной частично переделаны в формах архитектуры эклектики. Окна первого этажа и восьмерика храма обрамлены характерными для “нарышкинского барокко” колончатыми наличниками, завершенными разорванными фронтонами. По-видимому, аналогично были оформлены и окна второго этажа четверика, которые в настоящее время имеют эклектичные наличники. Остатки первоначальных фронтонов, врезающихся в карниз, уцелели над поздними лучковыми сандриками. К декору XVIII в. относятся также угловые колонки и карнизы с поясами зубцов и поребрика.
Фасады трапезной расчленены вертикальными нишами, в которые заглублены окна обоих этажей. Верхние окна обрамлены профилированными наличниками с высокими фигурными завершениями. Фасады колокольни без существенных изменений сохранили первоначальный облик. Высокий двухэтажный четверик первого яруса отличается сдержанным и плоскостным декором. Значительно меньший по площади верхний четверик, завершенный ярусом резонатора и шпилем, решен более пластично. В его декоре еще сильны отзвуки архитектуры барокко. Арочные проемы звона фланкированы тосканскими пилястрами. Скругленные углы яруса обработаны более низкими пилястрами, не достигающими антаблемента. Антаблемент на каждой грани завершен лучковым фронтоном.
Нижняя церковь имеет необычную внутреннюю структуру. Пространства храма и апсиды разделены продольной капитальной стеной на неравные по ширине северный и южный приделы, перекрытые коробовыми сводами. В трапезной поперечная и продольная капитальные стены выделяют два коридора, идущих вдоль северной и восточной сторон. Помещения трапезной имеют плоские перекрытия. Одномаршевая лестница на второй этаж расположена между четырьмя массивными пилонами первого яруса колокольни, на которые опирается второй ярус. Во втором этаже четверик храма переходит в восьмерик при помощи ступенчатых тромпов, верхние из которых поддерживаются фигурными кронштейнами. Храм перекрыт сомкнутым восьмилотковым сводом с круглым отверстием для светового барабана. (В настоящее время окна барабана заложены). Бесстолпная трапезная имеет деревянное перекрытие, имитирующее очень пологий восьмидольный свод с узкими диагональными лотками.
Художественное оформление интерьера — разновременное. Росписи верхнего храма и трапезной — масляные, поздние, многократно правленые. Они имеют иконографическую основу, восходящую к середине — второй половине XIX века. Письмо академическое, отдельными композициями, размещенными в простенках, на сводах и над аркой, соединяющей четверик с трапезной. В простенках восьмерика помещены композиции “Преображение”, “Воскресение”, “Вознесение”. Над иконостасом — сонм летящих херувимов. Розовощекие, с пушистыми крыльями, сохраняющие стилистику письма ХVIII в., они заставляют предположить более раннюю основу иконографии настенных росписей. Иконостасы приделов — резные, позолоченные; резьба — геометризованная, в псевдорусском стиле.
Архитектурные формы главного иконостаса напоминают силуэт храма с тремя главами на высоких пьедесталах. Боковые главки расположены ниже центральной и вместе составляют высотную шатровую композицию, характерную для конца ХIХ в. В отдельных элементах декора иконостаса уже просматриваются приемы модерна. “Тело” иконостаса окрашено в голубой цвет, детали накладной резьбы, царские врата, главки и пьедесталы позолочены. Иконы современны резьбе. Только храмовая икона “Нерукотворный Спас” и образ Богоматери Федоровской, связанные с событиями явления чудотворного образа, перешли из старого деревянного храма. Обе иконы реставрировались, раскрыты от поздних записей, потемневшей олифы, что позволяет датировать образ “Нерукотворного Спаса” (реставраторы Брягины) не ранее XVI в., а Федоровскую икону Богоматери (реставратор Н.А. Волкова) концом XVII в. Последняя икона относится к одному из распространенных в Костроме вариантов образа со сказанием о чудесах. Характер письма позволяет отнести ее к работам иконописца, прошедшего выучку в знаменитой артели Гурия Никитина. Сохранность миниатюрного письма заставила ограничиться раскрытием только средника иконы.
Отделка стен восьмерика каннелированными пилястрами, многообломными карнизами и тягами, а также чугунные ступени и плиты лестничных площадок с рельефным растительно-геометрическим рисунком относятся к концу ХIХ — началу ХХ вв.Часовня — кирпичная, покрытая обмазкой постройка в стиле позднего классицизма. Ее композиция включает четверик с четырехлотковой кровлей и более низкие западный притвор и восточную пристройку рубежа XIX-XX вв. Фасады четверика обработаны трехчастной аркатурой с выделенными импостами, архивольтами и замками. Углы тамбура оформлены рустованными лопатками, которые повторяются в декоре восточной пристройки.
Глухая кирпичная ограда разделена лопатками на равные прясла с горизонтальными прямоугольными нишами. Угловые кирпичные башни (северо-западная башня из-за расширения участка утратила свое угловое расположение) представляют собой глухие восьмигранные сооружения, увенчанные шатровыми кровлями. Грани башен обработаны двумя ярусами прямоугольных ниш. Кирпичные Святые ворота имеют высокий арочный проем в центре и прямоугольные проемы калиток в боковых пилонах. Всю композицию объединяет килевидный фронтон. Проемы ворот со стороны улицы фланкированы пилястрами, а фронтон обработан профилированными тягами. Сохранились металлические решетчатые створки ворот и калиток.
Дом причта — одноэтажное здание в кирпичном стиле. Прямоугольный в плане объем с выступом сеней на боковом фасаде завершен двускатной кровлей. Торцевые фасады, выходящие на улицу и к церкви, решены одинаково. Их симметричные композиции в четыре окна завершены щипцами, под карнизом которых проходит зубчатый пояс.
На кладбище, занимающем значительную часть церковной территории, сохранилось большое количество художественных надгробий. Среди них особенно ценны памятники в виде резных саркофагов кон. XVIII — нач. XIX вв. Типологическим разнообразием отличаются надгробия второй половины XIX — начала XX вв. в форме каменных и металлических стел, киотов, часовен. Художественный интерес представляют кованые ограды некоторых могильных участков.

Лит.:
Н. Зонтиков. На Запрудне.// Благовест. Май. 1990 г. С. 6, 7. КИАМЗ, КОК 24830 (История Костромской иерархии), л. 8об.-9об.

Костромской горизбирком грубо нарушил правила работы на выборах президента РФ и должен быть расформирован, материалы о допущенных нарушениях переданы в правоохранительные органы, сообщил во вторник РИА Новости председатель облизбиркома Михаил Барабанов.

Вечером во вторник избирательная комиссия Костромской области утвердила итоги выборов президента РФ в регионе. Центральной темой заседания избиркома стала ситуация в территориальной избирательной комиссии города Костромы, где якобы произошел потоп, в результате которого оказались уничтожены 4,693 тысячи заявлений граждан о выдаче открепительных удостоверений. После этого в избирком поступил ряд жалоб на то, что из Костромы на туристических автобусах организованно выезжают группы граждан для голосования в районы области по открепительным удостоверениям.

«Сегодня выборы в Костромской области закончены, и материалы переданы в Москву, в ЦИК. Материалы по ситуации в горизбиркоме переданы в правоохранительные органы. Было ли это умышленно или случайно — следственные органы будут рассматривать все обстоятельства», — сообщил Барабанов.

Он уточнил, что факт исчезновения почти 4,7 тысячи документов о выдаче открепительных удостоверений на волеизъявление граждан в регионе не повлиял. При этом он добавил, что члены горизбиркома Костромы своими действиями «нарушили порядок, установленный законом», своевременно не уведомив облизбирком и правоохранительные органы о факте уничтожения документов.

«Они должны будут понести соответствующее наказание. Я не могу их уволить или выговор объявить, но эта форма себя не оправдала. Надо будет предложить думе города, местному самоуправлению (принять решение) о расформировании этой избирательной комиссии», — сказал Барабанов.

Он пояснил, что сокрытие информации об инциденте члены избиркома объяснили загруженностью и отсутствием председателя с начала избирательной кампании. Барабанов уточнил, что формально избирательная комиссия муниципального образования не подчинена облизбиркому, и объяснения по фактам уничтожения документов члены избирательной комиссии теперь будут давать следственным органам.

В воскресенье вечером зампред ЦИК РФ Леонид Ивлев заявил, что Центризбирком разбирается с ситуацией, связанной с коммунальной аварией в территориальном избиркоме в Костроме, где могли находиться данные о выдаче открепительных удостоверений населению.

Согласно итогам голосования, наибольшее количество голосов избирателей в Костромской области было отдано за премьер-министра России Владимира Путина — 52,78%, за кандидата от КПРФ Геннадия Зюганова — 26,02%, за лидера ЛДПР Владимира Жириновского — 8,09 %, за самовыдвиженца Михаила Прохорова — 7,61 %, за кандидата от «Справедливой России» Сергея Миронова — 4,62%. При этом явка избирателей на выборах президента РФ в регионе составила 61,46%.

Первоисточник: http://www.ria.ru/vybor2012/20120306/586437519.html

Традиционный, на первый взгляд, в своем творчестве, как историк А. А. Григоров был явлением единственным в своем роде. Постоянным предметом его серьезных и глубоких исследований было дворянство костромского края, его вклад в историю России, ее культуру. Сейчас, когда впервые под одной обложкой собрана значительная часть научного наследия Александра Александровича, особенно ясно видно, что всю свою жизнь он писал, в сущности, один цельный труд, представляющий по глубине подхода и широте охвата настоящую энциклопедию судеб костромского дворянства. Более всего к этому своеобразному и уникальному труду подходит эпическое наименование «сага», которое Александр Александрович полушутя давал некоторым из своих наиболее монументальных исследований по отдельным дворянским родам, называя их так по аналогии с известным романом Д. Голсуорси «Сага о Форсайтах».

Учитывая трагические обстоятельства биографии Александра Александровича, о чем будет говориться ниже, нельзя не видеть во всей совокупности его работ определенного Дара свыше, адресованного всем, кому дорога наша Родина, ее правдивая, без прикрас и очернений, история.

Характер, темы и сюжеты творчества у любого творца — художника, писателя, историка — всегда так или иначе обусловлены его происхождением, детством и особенностями жизненного пути. В полной мере это относится и к Александру Александровичу, чьи исторические работы нельзя понять до конца вне связи с его судьбой.

КинешмаКинешма. Часть базарной площади у Крестовоздвиженской и Воскресенской церквей

А. А. Григоров принадлежал к древнему русскому роду, идущему из боярства Великого Новгорода, и история этого рода неотделима от истории России. Предки Григорова пережили падение новгородской вольности, участвовали в покорении Иваном Грозным Казани, были в числе тех, кого Петр I посылал на учебу в Голландию и кто затем принимал участие в петровских войнах и преобразованиях, вставал на защиту Отечества в 1812 году…

С начала XIX века та ветвь Григоровых, к которой относился Александр Александрович, жила на костромской земле — в Кинешемском уезде. Это было дворянское гнездо с глубокими культурными традициями. Прадед историка, Александр Николаевич Григоров, в молодости своей был близок к декабристам, и только счастливая случайность спасла его от участи многих дворян, причастных к декабристскому движению. После смерти Николая I он основал первую в России женскую гимназию в Костроме, получившую после смерти Александра Николаевича наименование «Григоровская». Дед Александра Александровича, Митрофан Александрович Григоров, близкий знакомый драматурга А. Н. Островского (чья усадьба Щелыково находилась не в отдаленном соседстве с усадьбой Григоровых), будучи мировым посредником, сыграл важную роль при проведении в Кинешемском уезде крестьянской реформы 1861 года. Отец Александра Александровича, Александр Митрофанович Григоров, был видным деятелем костромского земства.

А. А. Григоров родился 6 марта (ст. стиля) 1904 года в основанной его дедом небольшой усадьбе Александровское, находившейся в северной, заволжской части Кинешемского уезда Костромской губернии (ныне это территория Островского района Костромской области). Здесь в кругу большой и дружной семьи прошли годы его детства, во многом классического для дворянского мальчика: круговорот времен года, радости общения с природой, лесом, Волгой, домашние учителя-студенты, поездки с родителями в Кинешму, Кострому и более дальние путешествия — в Москву, Петербург, Варшаву…

Село Семеновское-Лапотное Кинешемского уезда (сейчас районный центр Островское)

Уже тогда все вокруг любознательного мальчика дышало историей: соседние усадьбы с фамильными портретами на стенах, церкви и погосты в окрестных селах и лесах, старинная Кинешма с ее часовней на площади (в память о горожанах, погибших в Смутное время), обитель преподобного Макария, куда возила его с собою мать, книги по русской истории в домашней библиотеке, читаемые наравне с обязательными для его возраста Майн Ридом и Жюль Верном, — все веяло духом былого, и дух этот неосознанно впитывался его душой. Столетний юбилей Отечественной войны 1812 года, отмечаемый в 1912 году по всей стране, а также празднуемое годом позже 300-летие царствования дома Романовых, способствовали еще большему пробуждению у Александра Александровича интереса к прошлому, к истории костромского края, к военной истории России. Да и само время, выпавшее на детство Александра Александровича, было насыщено историей — предгрозовое время последних лет старой России…

Первый год его жизни пришелся на время русско-японской войны, близко задевшей их семью. В этой неудачной для России войне отличился дядя Александра Александровича, Николай Митрофанович Григоров, будущий адмирал, принимавший участие в знаменитом походе 2-й Тихоокеанской эскадры Рожественского на Дальний Восток, завершившемся Цусимским сражением. Когда дядя-моряк бывал в Александровском, самыми благодарными слушателями его рассказов о Цусимском походе, о Мадагаскаре, где долго стояла их эскадра, о Японии, в которой он бывал до войны, оказывались его племянники. Не без влияния дяди Александр Александрович с детства прекрасно знал карту мира, много читал о путешествиях и географических открытиях.

Резкую черту, непоправимо рассекшую жизнь Александра Александровича (как и жизни миллионов русских людей), провела начавшаяся в августе 1914 года мировая война (тогда никто еще не знал, что позднее ее назовут первой). Ушел в армию его отец, Александр Митрофанович, отставной поручик. Вскоре, летом 1915 года, он геройски погиб, прикрывая со своим батальоном отход русских войск в предгорьях Карпат. Шла война, и Александр Александрович, сын павшего на фронте офицера, был принят в 1-й Московский кадетский корпус в Лефортове, о времени учебы в котором он сохранил самые лучшие воспоминания до конца жизни.

В Москве он пережил события февраля, а затем и октября 1917 года, когда Красная гвардия несколько дней осаждала их корпус, обстреливая его из орудий. Сразу после сдачи (их корпус капитулировал, как и все, кто сражался с большевиками в древней русской столице) Александр Александрович с братом Митрофаном, учившемся в другом кадетском корпусе, вернулись домой, в Александровское.

Усадьба Александровское Кинешемского уезда. Господский дом. Фото 1895 г.

Следующие несколько месяцев, когда еще велики были надежды на то, что происходящая в стране смута вскоре завершится, были последними, проведенными семьей Григоровых в родном доме. Революция дошла и до Александровского. В августе 1918 года по ленинскому декрету о земле усадьба Григоровых, в которой намечалось организовать совхоз, была национализирована, а ее бывшие хозяева изгнаны.

Последовал полный опасностей путь через Москву времени первого всплеска «красного террора» на независимую тогда Украину, где Григоровы, подобно тысячам и тысячам других людей, вынужденных бежать из родных мест, надеялись пережить эти трагические времена.

Александр Александрович очень любил роман М. А. Булгакова «Белая гвардия». История Турбиных напоминала ему судьбу его семьи, а многое описанное в романе — Киев времен гетмана Скоропадского и немецкой оккупации, бегство немецких войск с Украины после ноябрьской революции 1918 года в Германии, недолгая победа петлюровцев, наступление в январе 1919 года Красной армии и т. д. — он видел своими глазами, все это было частью и его биографии. Характерно, что во время странствий по объятой огнем войны Украине Александр Александрович, повинуясь внутреннему голосу историка, собирал различные документы этой эпохи, пропавшие позднее в результате обысков и арестов. Но все кончается, кончилась и гражданская война. В начале 20-х годов Григоровы возвращаются домой, на родное, в самом истинном смысле этого слова, пепелище. Александровское, преобразованное в совхоз, сгорело поздней осенью 1919 года. Жизнь на родине надо было налаживать заново.

В 1924 году Александр Александрович женился на Марии Григорьевне Хомутовой, которую знал с детских лет. Ее детство прошло в усадьбе Соколово, стоящей на берегу Волги, неподалеку от Кинешмы (усадьба Хомутовых более всего известна благодаря композитору А. П. Бородину, проведшему в Соколове лето 1880 года и ярко описавшему Соколово в своем известном письме В. В. Стасову). Вскоре, из-за болезни матери Марии Григорьевны, жившей в Костроме, молодая чета перебралась туда же.

Так в жизнь А. А. Григорова вошла Кострома — этот древний город, тогда еще центр Костромской губернии. Прожив в Костроме около двух лет, Григоровы (после смерти матери Марии Григорьевны) переехали в один из уголков Кологривского уезда, где Александр Александрович стал работать в лесничестве. С этого времени и до 1940 года его жизнь была связана с лесным ведомством.

Первые годы работы в приунженском крае позднее вспоминались Александру Александровичу как лучшая после детства пора: счастливая семейная жизнь, нормальная обстановка на службе, хорошая охота и рыбалка (и охотником, и рыбаком А. А. Григоров был заядлым), доколхозная деревня, долеспромхозовские кологривские и парфеньевские леса…

Но длилось это недолго. Сатанинский маховик, закрученный в 1917 году, продолжал раскручиваться, и относительно «патриархальные» времена НЭПа уходили в прошлое. Происходящий в СССР «великий перелом», сопровождавшийся массовыми репрессиями, ударил и по Александру Александровичу. В сентябре 1930 года, возвращаясь из Москвы из отпуска, на станции Нея он был арестован по обвинению в принадлежности к «промпартии» — мифической организации, созданной, якобы, старыми специалистами с вредительскими целями. Последовали тюрьмы, сперва — в Кинешме, затем — в Ярославле. В заключении Александр Александрович пробыл почти год, приобретя тем самым незаменимый для всякого русского человека тюремный опыт, но этим только и отделался, т. к. был оправдан и освобожден. И арест, и заключение были только прологом его будущей тюремно-лагерной одиссеи.

В последующие годы жизнь перебрасывает А. А. Григорова с одного места на другое: он работает в костромских, вологодских, нижегородских, мордовских, рязанских лесах, много ездит, многое видит. На его глазах происходит варварское истребление российского леса, разрушаются храмы в городах и селах, нарастает террор, разрастается ГУЛАГ — это чудовищное олицетворение воцарившегося в стране режима. В 30-е годы Александр Александрович по долгу службы сталкивается со многими начальствующими лицами ГУЛАГа (производственная деятельность их лесного наркомата, как и многих других ведомств, все теснее переплеталась в это время с «деятельностью» наркомата внутренних дел). Достаточно вспомнить хотя бы А. П. Ногтева, члена коллегии ОГПУ и начальника треста Мосгортоп, под руководством которого Александр Александрович проработал довольно много, — именно этот человек был первым комендантом печально знаменитого СЛОНа (Соловецкого лагеря особого назначения), одним из тех, кто утверждал на нашей земле бесчеловечную «власть соловецкую» и сам в свой срок пал жертвой этой власти.

Все эти годы Александр Александрович не мог не ощущать постоянно висящей над ним, как дамоклов меч, угрозы нового ареста. Над страной советов бушевал шквал «великого террора», и он хорошо понимал, чего может ожидать человек с его происхождением, старым арестом по делу «промпартии», да еще имеющий брата, уже сгинувшего в 1937 году в застенках НКВД. И вот черед Александра Александровича настал, дамоклов меч упал… Его арестовали в ночь на 9 июня 1940 года в небольшом рязанском городе Кадоме, где он работал тогда.

Ему был предъявлен обычный для того времени набор самых диких обвинений (вспоминая их позднее, Александр Александрович иронически говорил, что его обвинили в заговоре с целью свержения советской власти в городе Кадоме). Во внутренней тюрьме НКВД в Рязани он прошел полосу допросов, получив в результате по легендарной 58-й статье 10 лет лагерей.

Вскоре была арестована и осуждена и Мария Григорьевна. По-разному трагично сложилась судьба их дочерей, младшей было в то время шесть лет. Так на тридцать седьмом году своей жизни А. А. Григоров, отец семейства, честный специалист, оказался в положении бесправного раба, прошедшего, как и миллионы других людей, длинный и страшный путь по «островам» пресловутого и зловещего архипелага.

Этот путь начался для него на 2-й очереди Беломорканала, в Карелии, на строительстве очередного «соцгорода», возводимого руками зэков и на их костях. На этой каторге, оставшейся для Александра Александровича одним из самых страшных воспоминаний, он едва не погиб от холода, голода и непосильного труда. Здесь же, в Карелии, его застал роковой день 22 июня 1941 года, и вскоре узников их лагеря отправили далеко вглубь страны — в печорскую тундру, на строительство железной дороги Котлас — Воркута.

На новом месте осенью 1941 года Григоров заболел острой формой цинги и был спасен добрыми людьми. После двух лет работы на печорском севере колонну, в которой состоял Александр Александрович, перебросили на Дальний Восток, на строительство Байкало-Амурской магистрали (БАМа). Так в жизнь Григорова вошел дальневосточный край с еще сравнительно мало тронутой человеком природой, тайгой и Амуром, поразившим своей мощью при первой встрече. После короткой, разразившейся в августе 1945 года войны с Японией Александр Александрович принимал участие в строительстве Комсомольска-на-Амуре. Всего он прожил на Дальнем Востоке семь лет.

В 1950 году срок заключения А. А. Григорова истекал, но ни о каком подлинном освобождении не могло быть и речи. Людей, подобных Александру Александровичу, не допускали в центральные районы страны и, согласно секретной директиве, бессрочно ссылали в места не столь отдаленные. После отбывания срока Григоров был отправлен в ссылку в Красноярский край, на реку Бирюсу (один из притоков Ангары), где он стал работать в леспромхозе.

Его жена, Мария Григорьевна, отбывшая свой срок еще в 1948 году, к этому времени жила в ссылке на юге Казахстана, в Джамбульской области. Ей удалось отправить в Москву письмо с ходатайством о разрешении Александру Александровичу отбывать ссылку вместе с нею. Ходатайство имело счастливый результат, и в один прекрасный день Григорову было сказано, что он может продавать шубу и валенки…

Так неисповедимыми Господними путями с берегов таежной Бирюсы Александр Александрович попал в самый центр Средней Азии, в предгорья хребта Каратау, в край поистине многонациональный из-за множества сосланных сюда в разное время людей. Здесь, в далеком казахском ауле Ак-Куль, Григоровы пережили все великие события 50-х годов, знаменовавшие собой окончание большого и страшного периода нашей истории: смерть Сталина, падение Берии, приход к власти Н. С. Хрущева, начавшееся массовое освобождение заключенных и ссыльных, XX съезд КПСС и нарастающее осуждение «культа личности» Сталина…

В 1959 году освобожденные и реабилитированные (характерное слово того времени) Григоровы, спустя тридцать лет, вернулись на родину, в Кострому. Три года они мыкались без жилья, которое невинно осужденным полагалось по закону, но не предоставлялось по неписаному советскому обычаю, так что последним местом их проживания был какой-то сарай. Не выдержав, Мария Григорьевна написала письмо на имя Н. С. Хрущева. Вскоре после этого Александра Александровича вызвали в горсовет и председатель горисполкома, до этого не желавшая даже видеть Григорова, вручая ему ордер на квартиру, поцеловала его, как рассказывал он позднее, «иудиным поцелуем».

Полученную квартиру Григоровым кто-то предложил обменять на другую — за Волгой. Александр Александрович посмотрел и — согласился. Так, наверное, впервые с детских лет он вновь обрел свой дом, в котором прожил последние 27 лет жизни. Именно в этом доме вблизи старинной березовой рощи над Волгой Александр Александрович смог наконец заняться своим главным делом — историей.

А. А. Григоров был прирожденным историком, глубокий интерес к прошлому у него проявился, как уже говорилось, еще в детстве. Но судьба сделала, казалось, все, чтобы не дать раскрыться этому дару. Основное образование Александра Александровича, как мы уже помним, завершилось в ноябре 1917 года. В 20—30-е годы он проживал вдали от культурных центров, от библиотек. Затем последовал провал в адскую пучину ГУЛАГа, где ни о каких занятиях историей, конечно, не могло быть и речи. Казахстанская ссылка и первые годы в Костроме этим занятиям тоже не благоприятствовали. А время между тем бежало, и когда, наконец, жизнь и быт более или менее устроились, Александру Александровичу было уже за шестьдесят лет. Многие историки в таком возрасте подводят итог своим трудам, а Александру Александровичу их только предстояло начать.

На такое вынужденно позднее начало можно смотреть как на трагедию, и это, в общем, будет правильно. Но — странное дело — чем больше думаешь о жизненном пути Григорова, тем более укрепляешься в ощущении, что судьба, казалось бы, такая жестокая, была в то же время милостива к нему, смягчая свои удары и превращая потери в приобретения, минусы в плюсы. Как ни кощунственно это, может быть, звучит, но не ко благу ли обернула судьба самый его арест в 1940 году, буквально накануне войны? Не спасло ли это Александра Александровича от участи брата, погибшего на фронте?

Нельзя отделаться и от другого ощущения: жизненный путь Григорова был словно предопределен. Да, Александр Александрович не получил законченного образования и поздно пришел в историю, но зато сама история десятилетиями творилась на его глазах, и немногие из историков начинали, имея за плечами такой опыт и пройдя через такие «университеты». Воистину, как пушкинский Пимен, Александр Александрович мог сказать: «Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил». Он выстрадал свое право заниматься историей, и после всего пережитого его слово, его исследования получили особое звучание, особый вес.

Что влекло Александра Александровича к истории кроме данного ему свыше таланта, который нельзя было зарывать в землю? Думается, что им двигал сложный набор чувств, первым из которых была вполне естественная потребность «вернуться к своим истокам», ощущаемая каждым человеком, достигшим определенного возраста и утратившим очень многое.

А утрат у Александра Александровича было действительно не перечесть… Позади была большая, трудная жизнь. Революция и послереволюционное время выбили почти всю семью Григоровых, в пламени вспыхнувшего над Россией в 1917 году пожара погибло почти все, что было дорого и свято для него.

На месте Александровского (в 60-е годы А. А. Григоров посетил родные места) уже давно шумел березовый лес. Была закрыта и заброшена их приходская Спасская церковь в селе Спас-Заборье, где крестили, венчали и отпевали почти всех Григоровых, где был крещен и Александр Александрович. Исчезло с лица земли находящееся при церкви родовое кладбище Григоровых, на котором был похоронен и прадед Александра Александровича, основатель «Григоровской» гимназии — Александр Николаевич Григоров. Была уничтожена могила матери в с. Погост под Кинешмой. Безвестной осталась могила отца, похороненного немцами где-то на берегу Днестра. И тем более нечего было говорить о могилах братьев — Митрофана, сгинувшего в 1937 году, и Ивана, погибшего в 1942 году на Карельском фронте. В разных местах остались могилы двух его маленьких сыновей. Где-то во Франции эмигрантом умер дядя, адмирал Н. М. Григоров.

После разрушения тридцати храмов неузнаваемо изменилась Кострома. Исчезла и церковь Бориса и Глеба на Муравьевке, где венчались Александр Александрович и Мария Григорьевна. Точно так же были изуродованы и другие родные и знакомые с детства города — Кинешма, Москва. Изменилась — и как изменилась! — за эти десятилетия вся Россия.

Обыкновенно потребность «вернуться к своим истокам» у большинства людей выливается в мемуары, но А. А. Григоров был историк (хотя писал он и воспоминания) и к своим «началам» он возвращался по-своему. История для него была не только средством воскрешения своего детства, но и «детства» всего дворянского сословия, молодости своих дедов и прадедов. И, безусловно, Александр Александрович ощущал — может быть, и не до конца осознанно — долг, лежащий на нем, как на одном из «последних из могикан» старой России, перед ее ушедшим миром, следы которого таяли, как дым.

Первоначально А. А. Григоров хотел узнать как можно больше о своих предках — старших поколениях Григоровых. Сделать это было можно только в архивах, однако и здесь все было не так просто. Первая попытка попасть в областной архив, находившийся тогда в Богоявленском соборе бывшего Богоявленского монастыря — самом древнем храме костромской земли, — окончилась неудачей. У него не было никакого официального направления в архив (кто бы ему его дал!), а как частное лицо он, по советским обычаям, получил от ворот поворот. Помог случай — или опять милость судьбы? М. М. Шателен, внучка А. Н. Островского и старая знакомая Григорова, занимаясь историей Щелыкова, попросила Александра Александровича посмотреть в областном архиве щелыковские материалы и прислала ему нужную для этого официальную бумагу.

Попав в архив, Александр Александрович увидел там тысячи и тысячи дел, которых никогда не касалась рука исследователя, ощутил самый дух истории, затаившийся здесь, под потемнелыми, с мерцающими красками фресок Гурия Никитина сводами старого собора Богоявленья, и то, что должно было случиться, — случилось. Григоров стал ходить в архив, как на работу, годами сидел над пожелтевшими страницами дел, познавая муку и радость архивного поиска. Александр Александрович посылал запросы в другие архивы, работал в библиотеках, завел огромную переписку с исследователями, с представителями различных дворянских родов.

Начав с материалов по Щелыкову, Александр Александрович перешел к материалам по своему роду, затем увлекся историей рода Лермонтовых, дальше — больше: постепенно он стал заниматься практически всем костромским дворянством — родами, отдельными лицами, историей усадеб и т. д. Накапливаемый материал требовал выхода, и вот в костромских газетах начинают появляться заметки, статьи, очерки, подписанные — «А. Григоров»… Так он пришел в костромское краеведение во второй половине 60-х годов. Бросим беглый взгляд на судьбу краеведения к этому времени.

Известно, какая судьба выпала на долю краеведения России рубежа 20—30-х гг. Заклейменное как «лженаука», оно подверглось беспощадному разгрому, в ходе которого были разогнаны практически все краеведческие организации, репрессирован цвет краеведения. Не обошла чаша сия и костромской край. Основанное в 1912 году «Костромское общество по изучению местного края» было упразднено, а его признанный глава В.И. Смирнов, этнограф и археолог, прошедший после ареста через девять тюрем, был сослан на архангельский север, откуда уже не возвратился. Разделил эту участь и целый ряд других выдающихся историков костромского края.

В результате такого разгрома краеведение, если и не исчезло совсем, то уровень его упал в целом на несколько порядков. Первые признаки возрождения краеведения наметились к концу 30-х годов, окрепли в войну и в послевоенное время. Однако новые возможности для подъема краеведения появились, в связи с общим «потеплением» климата в стране, лишь на рубеже 50—60-х годов. Впрочем, и тогда, почти лишенное естественной преемственности, деформированное преимущественной ориентацией на «революционное прошлое края», краеведение влачило весьма жалкое существование, будучи фактически одним из средств партийной агитации и пропаганды.

Именно А. А. Григорову было суждено стать, пожалуй, самой яркой фигурой костромского краеведческого возрождения, продолжателем и преемником дела старшего поколения краеведов. (Примечателен такой по-своему символический факт — осенью 1930 года А. А. Григоров сидел в ярославской тюрьме в Коровниках, где тогда же находился и В. И. Смирнов. Именно из Коровников глава костромских краеведов отправился в свою архангельскую ссылку, а судьба нести его крест досталась вышедшему на свободу Александру Александровичу, чьи главные тюрьмы, лагеря, ссылки, а потом и краеведческие труды были еще впереди).

Уже в самых первых публикациях А. А. Григорова ярко проявилось его своеобразие: ученый воспринимал российскую историю через судьбы дворянства, через его генеалогию, через смену поколений. Интересуясь своими предками, он еще в детстве попросил отца вычертить схему рода Григоровых, «генеалогический» взгляд на историю у него зарождался уже тогда. Занимаясь каким-нибудь персонажем, Александр Александрович всегда показывал его включенным, через смену поколений, в исторический поток.

Особенностью Григорова-историка было и глубоко личное отношение к героям и описанным событиям, причем не только потому, что многие герои его исследований состояли с автором в более или менее дальнем родстве. Ощущение истории у Александра Александровича, и вследствие принадлежности к древнему роду, и вследствие личной судьбы, и вследствие обширнейших познаний, вообще было особым, не таким, как у большинства людей. Ведь то, например, что Николай I держал на руках его бабушку, когда та ребенком училась в Смольном институте, не могло не внести в отношение Александра Александровича к этому императору — при всей его объективности как ученого — какой-то личный элемент. И это не может не ощущаться читателями григоровских работ.

Чтобы понять и оценить значение того, чем занимался А. А. Григоров, надо помнить, что «выброшенное на свалку истории», как говорили тогда, дворянство почти не служило в СССР предметом научного изучения, а в массовой печати дворянское сословие изображалось в черном цвете. На этой теме, как и на очень многих других, фактически лежал запрет, и занимались ею лишь считанные единицы энтузиастов. Обращение Григорова к дворянским судьбам являлось, по сути, вызовом, противостоянием существующей системе, и читатели его работ ощущали это.

Противостоянием было и то, что он писал правду — насколько, конечно, это было возможно, — отчего герои его исследований обычно предстают перед нами реальными людьми, жившими в конкретное историческое время.

Говоря, например, о П. А. Катенине, проходившем в советской литературе только «героем войны 1812 года» и «поэтом-декабристом», не умалчивая о заслугах и достоинствах Катенина, конечно, неотделимого от истории и культуры 1-й половины XIX века, Александр Александрович не скрыл и отрицательные, даже отвратительные черты в характере этого человека. Другой пример — адмирал Г. И. Невельской. Посвятив свыше 15 лет работе над книгой о Невельском и его роде и, безусловно, воздав должное выдающимся заслугам героя-моряка, А. А. Григоров и в этом исследовании показал отнюдь не идеальный образ в блеске хрестоматийного глянца, а живой исторический портрет человека, происходившего из мелкопоместной крепостнической среды, прошедшего суровую школу николаевской армии, человека консервативных взглядов, отрицательно относившегося к либеральному пробуждению России после смерти Николая I.

В то же время о ряде исторических деятелей, о которых принято было упоминать лишь в отрицательном тоне, Григоров отзывался неплохо. Например, при негативном взгляде на того же Николая I, в некоторых случаях он оценивался ученым достаточно высоко.

Надо вспомнить состояние тогдашних областных и тем более районных газет, где в основном и печатался А. А. Григоров: нелепые названия, сводки с полей очередных «битв» за сено или молоко, фотографии передовиков труда, единодушные отклики трудящихся на решение очередного пленума ЦК КПСС, материалы о трудовых вахтах в честь какого-нибудь приближающегося юбилея и т. д. Для краеведческого материала места в них оставалось совсем немного, тем более для таких очерков, какие выходили из-под пера Григорова. «Что вы все об этом пишете, написали бы о развитии животноводства!» — эти слова, которые услышал он однажды от одного из газетных чинов, наглядно показывают отношение к его работам в редакциях. «Выручали» дворяне-революционеры — декабристы, народники, большевики, «выручала» Отечественная война 1812 года, мореплаватели, ученые, деятели искусства, т. е. все то, что было как бы признано или политически нейтрально. Но, разумеется, в газетах печатались только сравнительно небольшие работы Григорова (и те, конечно, как это принято в журналистских кругах, сокращались очень сильно), крупные же его вещи оставались неизданными.

Нельзя забывать и того, что в годы после падения Хрущева к нему, бывшему репрессированному, сохранялось известное предубеждение. В этом была одна из причин, почему многие статьи, написанные А. А. Григоровым, появлялись в газетах под двумя фамилиями (и не всегда вторые авторы — люди с научными степенями и «чистой» биографией — ставили свою подпись под чужой статьей только из желания облегчить прохождение материала на газетные страницы). Один такой человек, кандидат технических наук, набившийся в «соавторы» многочисленных григоровских статей, только пользуясь добротой Александра Александровича, продолжает публиковать григоровские статьи и спустя годы после смерти Григорова, правда, уже только под одной — своей — фамилией. Об этом неприятно писать, но и не упомянуть об этом нельзя.

С середины 60-х годов и вплоть до последних месяцев своей жизни А. А. Григоров работал над созданием огромного и, по сути, единого — в виде многочисленных исследований, статей, заметок — труда, главную тему которого можно определить так: костромское дворянство и костромской край в истории России. Временной охват этого труда — вся история российского дворянства от XV века до наших дней.

На таком историческом фоне развертывается поистине эпическое повествование — сага! — о костромском дворянстве, проходящем перед нами род за родом, поколение за поколением, судьба за судьбой. Фамилии знаменитые, известные каждому русскому человеку с детства, и малоизвестные, но и те и другие неотделимы от истории России. Бартеневы, Бутаковы, Катенины, Купреяновы, Лермонтовы, Невельские, Овцыны, Полозовы, Пушкины, Рылеевы, Черевины… Реальные люди, рождавшиеся и жившие в усадьбах костромского края на протяжении столетий: бояре, воеводы, послы, иноземные наемники, соратники Петра I, елизаветинские и екатерининские вельможи, николаевские генералы, городничие, уездные и губернские предводители, губернаторы, меценаты, создатели очагов культуры, декабристы, казнокрады, крепостники, мракобесы, пьяницы, сутяги, развратники, участники дворцовых переворотов, народники, узники Петропавловки и Шлиссельбурга, земские деятели, большевики, депутаты Государственных дум, агенты III отделения, ученые, архитекторы, писатели, поэты, художники, моряки, под андреевским флагом бороздившие Балтийское и Средиземное моря, Тихий и Индийский океаны, сражавшиеся под Гангутом и Гренгамом, Чесмой и Синопом, исследовавшие северные моря и открывавшие Антарктиду, осваивавшие Дальний Восток и обживавшие «русскую Америку», участвовавшие в роковом Цусимском походе и служившие в 1917 году на крейсере «Аврора»; служилые люди, ходившие походами на Казань и отражавшие набеги крымцев, сражавшиеся с ливонцами и отвоевавшие у поляков Смоленск, служившие Гришке Отрепьеву и шедшие к Москве под знаменами Минина и Пожарского; солдаты, офицеры и генералы, сражавшиеся под Нарвой и Полтавой, подавлявшие пугачевское восстание и бравшие Очаков, участвовавшие в Швейцарском походе Суворова и бившиеся под Бородином, стоявшие на Сенатской площади и покоряющие Кавказ, отстаивавшие в Крымскую войну бастионы Севастополя и завоевывавшие Среднюю Азию, освобождавшие Болгарию и проливавшие кровь под Порт-Артуром, гибнувшие в сражениях Первой мировой и бившиеся — с обеих сторон — на фронтах братоубийственной гражданской войны… Бесконечная галерея судеб, целый мир, сохраненный и во многом спасенный для нас от забвения историком!

Повествование о дворянских родах — это и рассказ о дворянских усадьбах. В работах Григорова перед нами проходит длинный ряд «дворянских гнезд» костромского края, знаменитых и безвестных, существующих поныне и тех, от которых и следа не осталось: Дракино, Зиновьево, Клусеево, Колотилово, Нероново, Новинки, Острожниково, Патино, Пчелкино, Щелыково… Мы видим все вехи их истории — от возникновения в XV, XVI и XVII веках до расцвета в XVIII—XIX веках, когда в Костромской губернии, как и везде в России, нередко вставали настоящие очаги дворянской культуры с картинными галереями, библиотеками, парками, прудами, приусадебными церквями и т. п., до периода угасания усадеб во второй половине XIX века, сменившегося их массовым уничтожением и разграблением, и до их существования — хотя бы и в виде руин — в настоящее время.

Путешествуя с историком по дворянским усадьбам, мы «проезжаем» практически по всему краю — от окрестностей Костромы до самых глухих уголков Галичского, Чухломского, Буйского, Солигаличского и других уездов, вглубь костромских лесов, на берега небольших рек и речек, носящих по большей части загадочные и древние угро-финские имена.

Но территориально повествование А. А. Григорова выходит далеко за пределы костромской земли и охватывает почти всю страну: Москву и Петербург, среднюю Россию и русский Север, Украину и Крым, Молдавию и Кавказ, Сибирь и Дальний Восток.

О временном охвате труда Григорова уже говорилось — это чуть ли не вся русская история: эпоха татарских набегов и феодальных войн, времена Ивана Грозного и Бориса Годунова, Смутное время и царствования первых Романовых, эпоха Петра I и бироновщина, правление Екатерины и Павла I, «дней Александровых прекрасное начало» и Отечественная война 1812 года, восстание декабристов и николаевская реакция, реформы 60-х годов и предреволюционная Россия, революция и — до наших дней…

Многие места в этой величественной саге, где почти в каждой строке воистину «что-то слышится родное», напоминают страницы русской классической прозы Пушкина, Толстого, Чехова, Бунина — и по сюжетам, сходным с сюжетами классиков, и по языку, чистому, богатому, сдержанному, и по общему ощущению кровной связи автора с родиной и ее прошлым.

В целом творчество А. А. Григорова воспринимается как трагичный и светлый реквием старой, дворянской, барской России со всем, что в ней было и плохого и хорошего.

В девятое десятилетие своей жизни Александр Александрович вступил признанным главой костромских краеведов, обладающим редкостным научным и человеческим авторитетом. Он по-прежнему много работал, однако и печататься приходилось по-прежнему в газетах. Только некоторые из многочисленных григоровских работ были опубликованы в разных краеведческих и исторических сборниках. Целый ряд крупных исследований при его жизни так и не увидел света. Фактически единственной прижизненной книгой Александра Александровича, написанной в соавторстве с краеведом В. Н. Бочковым, осталась вышедшая в 1972 году в Ярославле, в Верхне-Волжском издательстве, книга «Вокруг Щелыкова» — самое лучшее на сегодняшний день исследование по истории этого осененного именем А. Н. Островского уголка русской земли.

В августе 1982 года Александр Александрович пережил тяжелый удар — в областном архиве, в древнем Богоявленском соборе, вспыхнул пожар, уничтоживший значительную часть архивных фондов (погибло немало и материалов Григорова, сданных им в архив незадолго до этого). В бушующем пламени расплавились решетки на окнах, выгорели со штукатуркой фрески XVII века. Кто знает, какого пласта истории костромского края мы лишились тогда! Александр Александрович, уже давно ощущавший архив своим вторым домом, очень переживал эту беду. Но нельзя не заметить, что, если бы не работы А. А. Григорова, многие из которых были написаны на основе документов, сгоревших в августе 1982 года, ущерб от этого ужасного пожара был бы еще больше.

В 1986 году после долгой болезни умерла жена Александра Александровича, Мария Григорьевна, его верный друг, шестьдесят лет разделявшая с ним все испытания, выпадавшие на их долю.

В последние годы, живя один и чувствуя, как истекает и ему отведенный срок, он по-прежнему много работал, писал воспоминания. К нему, патриарху костромского краеведения, крупнейшему знатоку дворянской генеалогии, все так же приходило много писем, стекалось множество людей — историков, писателей, литературоведов, журналистов — получить консультацию, совет, послушать замечательные рассказы Александра Александровича.

Вплоть до конца своих дней Григоров сохранял не просто хорошую — феноменальную память. На любой вопрос исторической темы он отвечал подробнейшим образом, перечисляя десятки дат, географических названий, имен и т. д. (такая же память, кстати, была и у его отца, не зря в некрологе, посвященном А. М. Григорову, отмечалось, что он, благодаря своей замечательной памяти, был «живой летописью» земской работы).

Обладая даром замечательного рассказчика, вечерами, за чашкой чая, он мог рассказывать часами — вспоминал старую дореволюционную Москву, как он мальчиком ходил с тетушкой в Кремль, в Успенский собор на митрополичью службу, женскую гимназию на Остоженке, где учились его старшая сестра Людмила и будущая жена Маша Хомутова, Москву февраля и осени 1917 года; он встречал в гражданскую войну на Украине отца Л. Д. Троцкого, видел в Москве Сталина — тогда еще мало кому известного наркома по делам национальностей, — знавал старообрядцев в лесах нижегородского Заволжья, присутствовал на языческих праздниках в глухих мордовских селеньях; вспоминал, как натаскивал по «Краткому курсу истории ВКП(б)» начальника лагпункта, готовя его к вступлению в партию; помнил множество других людей, с которыми сталкивала его судьба в заключении: священников, бывших героев-челюскинцев, командиров Красной армии, работников Коминтерна, колхозников, всевозможных уголовников, наших солдат и офицеров, бывших в немецком плену, военнопленных японцев и т. д. и т. п.

У Александра Александровича была очень богатая и красивая речь, он прекрасно знал русскую классику, в разговоре у него легко сыпались пословицы и поговорки, сказывалось в его речи глубокое знание языка архивных документов, ну и конечно, досконально знал он яркий и своеобразный язык советской тюрьмы и лагеря 30—40-х годов…

Пройдя через такое в своей жизни, он сохранил удивительную мягкость, отзывчивость, доброту, у него совершенно не было никакой озлобленности, казалось бы, простительной для человека с его судьбой. Судя по всему, какая-то особенная мягкость, незлобивость и врожденная культура были родовой чертой Григоровых. Вспоминается такой эпизод: где-то года за полтора до кончины Александра Александровича, зимой, из Островского района, откуда-то из мест, где стояло их Александровское, приехал незнакомый мужчина и привез А. А Григорову в подарок мед и другие продукты. Оказалось, что этот мужчина — один из потомков крепостных Григоровых, что он то ли от родителей, то ли от бабушки слышал очень много хорошего о родителях Александра Александровича, а в районной газете ему попадались различные григоровские статьи. И вот, узнав в редакции адрес А. А. Григорова, он и привез ему, что смог. Эту историю можно было бы принять за страницу из сентиментального романа, но она произошла на самом деле.

Пережив крушение старой России, пережив и Сталина с Хрущевым и Брежневым, А. А. Григоров с большим интересом всматривался в то, что началось в нашей стране в 1985 году, после прихода к власти М. С. Горбачева. К «перестройке» у него было двойственное отношение. С одной стороны, Александра Александровича, конечно, радовало то, что стали печатать в газетах и журналах, что вновь в его жизни всплыла страшная правда о Сталине и сталинизме. Как и все, он много читал и обменивался прочитанным с другими. «Я никогда не думал, что доживу до таких дней!» — такая фраза не однажды вырывалась у него в то время. С другой стороны, умудренный опытом, он видел всю ограниченность первых «перестроечных» лет. Иронически относился он и к тому шуму, который был поднят в прессе вокруг посмертной реабилитации репрессированных Сталиным партийных деятелей, в частности Н. И. Бухарина.

Двойственно относился Григоров и к процессам, начавшимся в годы перестройки в разных районах СССР: Закавказье, Прибалтике, Молдавии. Своими глазами повидавший, как много насилия было совершено над всеми народами СССР, он был против того, чтобы какой-нибудь из народов удерживать в советском государстве силой. Но, с другой стороны, ему до глубины души было жаль, что разваливается великая держава, в создании и упрочении которой принимали участие, не раз проливая кровь, его предки. Не раз он вспоминал слова песенки времен гражданской войны: «Жила-была Россия, великая держава. Теперь же раскачалася налево и направо…».

Б. К. Коробов, первый заместитель председателя Костромского горисполкома, вручает А. А. Григорову ленту «Почетный гражданин г. Костромы». Май 1989 г. Фото А. Шикалова.

Незадолго до смерти в жизни Александра Александровича произошло весьма важное событие: весной 1989 года, благодаря усилиям Костромского отделения фонда культуры, ему было присвоено звание Почетного гражданина Костромы. Дело это двигалось очень туго. Вначале Фонд культуры ходатайствовал перед обкомом партии (как высшей в то время властью) о присвоении звания Заслуженного работника культуры. Но бюро обкома КПСС, рассматривавшее этот вопрос, отказало в ходатайстве, мотивируя отказ тем, что деятельность А. А. Григорова носит «местный характер» (будто есть краеведы, чья деятельность носит характер всероссийский). На самом деле эти люди просто не могли понять, как можно дать звание Заслуженный работник культуры человеку, который не был, например, генералом, Героем Советского Союза, Героем Социалистического труда, лауреатом Ленинской премии, академиком и т. д. Но время наступало такое, что, в конце концов, Александру Александровичу решением Костромского горисполкома было присвоено звание Почетного гражданина. Конечно, ему это было приятно.

Скончался А. А. Григоров 8 октября 1989 года. Через три дня, 11 октября, в хмурый дождливый день состоялось его отпевание в кафедральном соборе Костромы, древней церкви Воскресенья-на-Дебре, — это было, видимо, первое, имевшее значение важного общественного события отпевание за несколько советских десятилетий. Похоронен Александр Александрович был на заволжском (т. н. «Каримовском») кладбище, рядом с могилой его жены Марии Григорьевны. При похоронах родными в его гроб был положен маленький узелок с землей, привезенной лет за пятнадцать до этого с родины А. А. Григорова — из Александровского.

Александр Александрович Григоров. 1989 г. Фото Г. Белякова

Работа по составлению данной книги началась в конце 1988 года, еще при жизни Александра Александровича и при его активном участии. Основная сложность состояла в том, что в личном архиве Григорова сохранились авторские тексты далеко не всех его работ, газетные же публикации в большинстве случаев были сильно сокращены. Ряд работ Григорова имел по нескольку редакций (в первую очередь, это относится к воспоминаниям Александра Александровича), часть никогда не публиковавшихся работ находилась у кого-то на руках в разных городах.

При подготовке книги в текст работ А. А. Григорова были внесены некоторые изменения: убраны неизбежные в газетной публикации, но излишние в книге введения типа: «В этом году советский народ отмечает 150-летие со дня»… и такого же рода заключения. Изменены названия многих работ, т. к. названия, под которыми они публиковались в газетах, обычно давались самими газетчиками, Григоров же называл их просто, вроде — «Страничка былого». Большинство изменений в текстах статей сделано по согласованию с автором.

В ходе подготовки данной книги, в 1990 году, к годовщине кончины Григорова, Костромским отделением фонда культуры был выпущен небольшой сборник «Родная земля», в который вошли отрывки из воспоминаний Александра Александровича о своем детстве и ряд работ по истории рода Григоровых. В настоящее издание включены почти все главные произведения А. А. Григорова, хотя и оно является как бы верхушкой айсберга, основную часть которого составляют многочисленные поколенные росписи дворянских родов, содержащие нередко тысячи имен, сопровождаемых пояснительной заметкой, иногда весьма пространной; существуют тысячи карточек по усадьбам костромского края, обширный подготовительный материал и т. д. К тому же местонахождение отдельных, нигде не публиковавшихся работ, до сих пор не известно.

При публикации материалы по истории дворянских родов размещены по алфавиту, материалы по отдельным лицам — в хронологическом порядке. Воспоминания Григорова составлены на основе нескольких существовавших редакций и отдельных автобиографических отрывков, разбивка на главки и их названия частично даны автором, частично — составителем.

Поскольку А. А. Григоров не готовил своих трудов для научной публикации, он не сверял цитаты с источниками. Сейчас эту работу невозможно выполнить в полном объеме по причине утраты части источников во время пожара облгосархива. Поэтому все цитаты даются в авторском либо газетном вариантах.

В заключение считаю своим долгом выразить благодарность за помощь, оказанную мне в работе над книгой, Л. А. Гладковой — дочери А. А. Григорова, Г. Н. Масловой — внучке А. А. Григорова, А. В. Соловьевой — заместителю председателя Костромского фонда культуры, Т. В. Войтюк — ведущему сотруднику Государственного архива Костромской области, Е. В. Сапрыгиной — заведующей отделом книжных, рукописных и архивных документов Костромского музея-заповедника, Н. Ф. Басовой — заведующей сектором краеведческой литературы Костромской областной научной библиотеки, Л. А. Ковалевой — старшему научному сотруднику ГАКО.

Н. Зонтиков

* * *

Костромской фонд культуры благодарит Государственный архив Костромской области, Костромской государственный объединенный историко-архитектурный музей-заповедник, Костромской объединенный художественный музей, Костромскую научную библиотеку, Л. А. Гладкову, Г. Н. Маслову за предоставленные для иллюстрации данного издания материалы.

Полный текст книги. Материал с сайта:  http://costroma.k156.ru/d/index.html

Права на публикацию принадлежат Е.Б. Шиховцеву

Первая учеба малолетнему Васе Розанову.

“Мне были непереносимы их крашеные полы и порядок всюду. Красота. У нас было холодно, не метено. И мне хотелось домой.”

Автор коробов с “Опавшими листьями” обретает дом по-настоящему только сейчас. Цитируют его, по крайней мере, обильно. Нам же помянуть его и вовсе не грех.

А тот базар просуществовал, как ни странно, до 60-х годов оного века, и его хорошо помнят старожилы. Располагался он на площади, в которую упиралась Сенная улица. Впрочем, сенной дух проистекал не только от вкусноты названия — в почете был еще гужевой транспорт. На телегах с впряженными в них “тяжеловозами” восседали крепенькие, хитророжие мужички в фуфайках. Смолили курево. Ассортимент же торговли был широк и демократичен, как и положено на барахолке. Мы ходили на Сенной рынок смотреть голубей и золотых рыбок. Много крутилось там и всякой разновозрастной шпаны. Место, в общем, замечательное. При Василии Васильевиче площадь называлась Павловской — ныне это площадь Мира. Ну, конечно же, всего Мира! Здесь разбит англицизирующийся со временем газон, остальное пространство укрыто бетонными плитами. Издалека видна бронзовая композиция военной тематики, авторы которой явно вдохновлялись “Пьетой” Микеланджело. Где-то сбоку — “челночники” с турецкими шмотками.

Ну, посмотрим, оглянемся…

Пытаясь соединять уже почти несоединимое, оборванные нити, устраиваются “Дни славянской письменности и культуры”. Родным стенам Ипатьевского монастыря явлена изъятая некогда знаменитая летопись. Это несомненное чудо. В ритуале стояния у простенькой скляной домовины, в которую она была уложена для обзора, — что-то не просто трогательное… В книге — тысячелетняя история. От нее исходила внятная метафизическая и сакральная мощь. Еще бы! Это — первоисточник. Рядом, в долгожданно открытом литературном музее, хорошая факсимильная копия — ее осматривают с любопытством, но нет “шума времени”, трепетанья среды… Впрочем, на приуроченной к “дням” выставке с веселым названием “Костромской вертоград” — книги и рукописи Катенина, Некрасова, Флоренского и многих других. Музей — это хорошо. Кроме того — памятник Писемскому. Учитывая, что за восемьдесят предыдущих лет, за исключением бюста А. Н. Островского у одноименного театра да не шибко мудрено исполненной в белом камне фигуры Ивана Сусанина, имеющего тоже некоторое отношение к словотворчеству, в Костроме воздвигались лишь монументы известной всем тематики, сие событие, вкупе с вышеперечисленными, произошедшими весной 96-го года, я бы назвал “костромской оттепелью”. Она породила некоторые надежды.

Однако это всего лишь литературная ведута (“городской пейзаж, обычно топографически точный” — согласно “Энциклопедическому словарю”). Сохраненное и восстановленное из руин. Топография. То, что можно видеть, ежели радив и любознателен. Сено на базаре… Далее начинаются туманные эмпиреи и мучительное приближение к пейзажу истинному.

Что, собственно, имеем?

Писательское существование в провинции — тема особая. Замечу, что гордимся мы, в общем-то, тем, что являемся просто земляками того или иного творца. Так же, как, не имея возможности прокормиться, уходил из сел и малых городов рукастый, мастеровой люд на промысел, так и писатели подвиг свой свершали в основном в столицах, где издательства, в том числе и сытинское (тоже гордимся!), журналы, круг общения, наконец, а возвращались лишь по обстоятельствам или встосковав внезапно по “малой родине”. На литературу “внутреннюю” обыватель смотрит как на некий куриоз, с недоумением, жалостью и печалью, предпочитая ей, разумеется, “отходняк”.

Ныне появившиеся у нас издательства, может, и рады бы печатать местных мастеров пера, да выгоды никакой — одни убытки. “За свой счет, господа!” Некоторые господа, имея на то возможность, так и поступают, усугубляя тем самым сомнения и скорби и без того недоверчивого читателя. Нагнетают обстановку, кроме того, и не сгибаемые никакими ветрами, закаленные литбойцы, упорно пробивающие любые стены и предлагающие для пользования слегка модернизированную, но все ту же “задохнувшуюся от счастья”, по выражению Ходасевича, литературу.

Ах, как хотелось бы видеть неизбывную славу и викторию своего Тучекукуевска с паломниками, изучающими основы какого-нибудь нашего костромбизма, с аристофановскими птичьими хорами “на жарких гребнях гор, в тихих долинах, в темной кленовой листве”… Да тщета все это… Не будем же уподобляться васюкинским любителям шахмат. У нас все, как у всех.

Уехавший в конце 80-х в Москву критик Игорь Дедков, как отчетливо видится сейчас, по прошествии некоторого времени уже и после его смерти, был фигурой для костромской творческой среды почти харизматической. Нехватка личности того же достоинства и масштаба очевидна. Некоторого повреждения нравов избежать не удалось.

Кстати, надо знать, что идея укрепления и устройства российского миропорядка духовным образом за счет провинции, которая сейчас “овладевает массами” в форме введения местного самоуправления (дай Бог, не самоуправства!)*, в немалой степени является порождением дискуссии тридцатилетней давности о том, кого считать провинциалом и что такое провинциализм, начавшейся в “Комсомолке” именно со статьи Игоря Дедкова. Костромской поэт Вяч. Шапошников, ставший позже священником, писал в то время: “На тыщи верст — провинция одна! А мы — ее народ — про-вин-ци-а-лы!”.

Сейчас, так скажем, в протопровинции, в малых городах области, где и Кострома — сущий Вавилон, как ни странно, легче и чаще издаются альманахи и книги. Правда, имея в виду какой-то уровень, на вскидку, на слух различаешь голоса все тех же, кто начинал еще в 70-е: Сергей Потехин, Леонид Попов, Виктор Лапшин…

В пределах центра окрестность такова, что, озирая ее, всенепременно заглядишься в небо и набьешь себе какую-нибудь шишку, не рассчитав… У нас тут, оказывается, чуть ли не пять писательских союзов, что не худо и не хорошо, конечно, а вот литературного периодического издания нет ни одного. Выходила газета “Литературная Кострома”, но и она постепенно выродилась в спорадически выстреливаемые по своим подписчикам сборнички отдельно избранных авторов.

Журнал местных философов-энтузиастов ограничился одним номером. Видимо, перемудрствовали с названием. “Камень” — это слишком… Для русской думы чересчур многоассоциативно. Надо было полегше: “Грааль” какой-нибудь, например… Если же серьезно, то причина, видимо, тривиальна — финансовое недомогание.

Единственный регулярно выходящий уже пятый (!) год журнал — “Губернский дом”. Являясь довольно солидным историко-краеведческим изданием, он, тем не менее, благоволением редакции, ведомой поэтом Николаем Мурениным, немало места отдает стихотворным “штудиям”. Прозы меньше, но она весьма качественна. Для сердца и ума — повесть Ольги Гуссаковской “Персиковая коробка”, эссеистика Ксении Котляревской, публикации рассказов и дневниковых записей Виктора Бочкова. Распространять журнал хотя бы в пределах региона — увы! — нет возможности, но, отмеченный похвалой и ласковым словом Д. С. Лихачева и ряда других замечательных людей, он наверняка будет находить новых читателей.

Коли уж помянуто было краеведение, то стоит сказать, что после катастрофического пожара, когда пеплом развеялась безвозвратно чуть ли не большая часть бесценных свидетельств истории из местного древлехранилища, когда в гудящем пламени словно высветило, откуда вся беда и беспамятство, в понимании назначения науки о родном крае произошли решающие перемены, ставшие новым этапом осознанной и напряженной работы. Распад времен стал очевиден, дымовая завеса слишком густо перекрыла и без того ничтожное живое дыхание. Если что и стоит читать из печатных трудов — это краеведческие книги, издаваемые, кстати, гораздо качественнее, чем непритязательные по конструкции тетрадочки с художественными текстами.

Но далее…

Совсем недавно мизерным “сигнальным” тиражом вышел первый номер поэтического альманаха “Козий парк”. Это уже стараниями, условно скажем, “новой волны”. Помимо костромичей, на его страницах представлены и московские поэты, так или иначе связанные с нашим краем, — В. Н. Корнилов, В. Леонович, Н. Искренко. Прошедший два года назад в Костроме всероссийский поэтический фестиваль “Чибиряшечка”, задуманный и осуществленный стараниями Олега Губанова, получил довольно широкий резонанс и освещение в столичной прессе. Местные любители изящной словесности, поначалу испытав некоторый шок от нашествия поэтов, принадлежащих в основном к радикальным направлениям, вполне освоили новую эстетику, и теперь строчка без знаков препинания пугает их не более, чем “фигурные” стихи из “Рифмологиона” Симеона Полоцкого. Юные литераторы из студий при молодежной газете и центре “Пале” пробуют “на зубок” и то, и это… У них впереди целое новенькое тысячелетие, и они полны оптимизма.

Что еще?

С помощью редких и, прямо скажем, бедноватых поощрителей искусств, а также местной администрации худо ли, хорошо ли, но кое-что все же обретает печатный вид. Сетовать можно лишь на то, что некоторые, далеко не бесталанные авторы, не обладая, тем не менее, “пробивным” даром, довольствуются уже много лет газетными публикациями и уважением сотоварищей. В первую очередь это относится к поэтам Александру Бугрову и Дмитрию Тишинкову. Впрочем, упоминание или неупоминание каких-либо фамилий в провинции воспринимается с чрезвычайной чувствительностью, множество последующих вибраций, наложенных одна на другую, рождает на свет всяческие дисперсии, мало к литпроцессу относящиеся. В пейзаже всегда видишь меньше, чем есть. Или больше. В идеале же он должен радовать взгляд своей безлюдностью. Населять его персонажами — значит превращать в жанровую сцену. Однако ощущение того, что вот-вот кто-то появился и оживит пространство, должно присутствовать.

Что ж! Литература, как известно, одинокое дело. Но роль провинции в пестовании творца умалять не стоит. Пусть она всегда будет “родовым гнездом”, источником детского и светлого восприятия мира, стартовой площадкой и местом, куда всегда можно вернуться.

— Вообще литература, конечно, дрянь (мнение и Флоренского), — говаривал незабвенный Василий Васильевич Розанов, — но и здесь “не презирай никакого состояния в мире”, и ты усмотришь нечто прекрасное.

К сему добавить что-либо не имею возможности.

P.S. Со дня написания сих кратких замет до их публикации, надо думать, пройдет некоторое время. И, может быть, уже завтра минорные интонации покажутся неуместными. Но пусть это время пройдет…

Юрий Бекишев

В двадцати километрах к юго-востоку от Галичского озера находится небольшая и тихая деревенька Ахлебинино, ныне входящая в состав Шокшинского сельсовета Галичского района. Для костромских краеведов это место очень памятно и дорого, ведь именно здесь находилась рылеевская вотчина — родовое имение одного из руководителей декабристского движения Кондратия Федоровича Рылеева.

В одном из фондов Центрального государственного архива древних актов хранится отпускной лист Андрея Федоровича Рылеева, деда декабриста, выданный ему в 1749 г. в связи с уходом в отставку после многолетней военной службы. В этом документе, в частности, говорится, что «объявитель сего лейб-гвардии Императорского Величества Преображенского полку бомбардирской роты бомбардир Андрей Федоров сын Рылеев… за болезнью от полковой и гарнизонной служеб отставлен вовсе, а за службу ево дан ему ранг армейских полков подпорутской и отпущен в дом его Архангелогородской губернии Галицкого уезда в усадьбу Охлябинино, а во оном доме жить ему свободно и к делам ни к каким ево не определять…» (в те годы Галичский уезд входил в состав тогдашней Архангелогородской губернии). Любопытно, что отпускной лист был подписан известным политическим и военным деятелем графом Румянцевым-Задунайским.

В Центральном государственном военно-историческом архиве хранится формулярный список подполковника Федора Андреевича Рылеева, отца декабриста, во владение к которому в 1777 г. перешло Ахлебинино. В списке читаем, что он не раз бывал «в действительных с неприятелем сражениях и при осадах и блокадах и штурмовании крепости Измаил, Подзамков, Краков и во всех тех движениях и форсировании всех маршей, где только Суздальский пехотный полк был под командою бывшего бригадиром и генерал-майором, что ныне господином генерал-аншефом и кавалером Александром Васильевичем Суворовым безотлучно находился». Отец декабриста — яркая и замечательная личность. Известно, что К.Ф. Рылеев бережно хранил одну из семейных реликвий — боевую шпагу своего отца, на клинке которой было начертано: «Виват, Екатерина».

Будущий декабрист, поэт К.Ф. Рылеев одним из первых русских общественных деятелей обратил внимание на историю героического подвига Ивана Сусанина. Возможно, это не было случайностью, и здесь сыграли свою положительную роль его глубокие связи с костромской землей? Незадолго до Отечественной войны 1812 года Кондратий Федорович создает стихотворение-думу «Иван Сусанин», написанную с глубоко патриотических позиций. В годы войны с французскими захватчиками дума Рылеева способствовала поднятию патриотического духа русских.

КОСТРОМСКИЕ ДВОРЯНЕ РЫЛЕЕВЫ И ИХ РОДОВАЯ ВОТЧИНА

В 19 верстах к юго-западу от Галичского озера, на берегу тихой речки Чёлсмы, впадающей в Галичское озеро, с незапамятных времен стояла деревня Ахлебинино или, иначе, «Охлябинино». Когда впервые имя этого маленького селения появляется в документах, откуда произошло это название, кто был первым владельцем и какова была судьба этого селения — вот вопросы, которые интересовали и продолжают интересовать костромских и галичских краеведов. Попытаемся же, насколько позволяют сохранившиеся в архивах документы, проследить историю «прародины» Рылеевых, из которых вышли, во-первых, один из главных руководителей движения декабристов, Кондратий Федорович Рылеев, затем два известных генерала — М.Н. и А.Н. Рылеевы и, наконец, любопытная фигура царствования Екатерины II — петербургский полицмейстер Никита Иванович Рылеев.

В том месте, где находилась рылеевская вотчина, то есть в южной части Галичского уезда Костромской губернии, было несколько сел и усадеб, имевших названия, происходившие от фамилий их владельцев: Готовцево, Нелидовское, Бартеневщина, Колычево, Рылеево и родина многих Рылеевых — деревня и усадьба Ахлебинино. Как известно, с давних пор в этих местах проживали помещики с фамилиями Готовцевы, Нелидовы, Бартеневы, Колычевы, Рылеевы и Ахлебинины. Любопытно, что хотя названия этих селений им дали их первоначальные владельцы по своим фамилиям, но превратности судьбы привели к тому, что уже в XIX веке ни одно из селений не имело владельцем человека из той фамилии, которая дала имя селению. По большей части путем браков, а иногда и по иным причинам, эти селения выходили из владения первоначальных вотчинников: Готовцево оказалось во владении Чалеевых, Нелидовское — Готовцевых, Рылеево — Шиповых и так далее. А Ахлебинино уже по документам 1628 года значится во владении Рылеевых. С тех пор, то есть с 1628 года и вплоть до 1816 года, Ахлебинино оставалось во владении Рылеевых. В непосредственной близости от Ахлебинина находились и другие усадьбы Рылеевых: Ворошилово, Высоково, Воробьево, Власово — и многочисленные деревни, принадлежавшие к той же рылеевской вотчине.

По сохранившемуся описанию времен генерального межевания (1777 г.), владельцами Ахлебинина значатся не только Рылеевы, но и другие совладельцы, а именно: жена капитана 2-го ранга Мария Михайловна Колычева, урожденная Бычкова, и капитан Иван Иванович Борноволоков. Обе фамилии, Борноволоковы и Колычевы, в поколенной росписи не значатся в числе родных Рылеевых, но, возможно, что и Борноволоковы, и Колычевы были в родстве с Рылеевыми, так как совместные владения этих двух фамилий и Рылеевых встречаются нередко. Родовые же вотчины Борноволоковых и Колычевых располагались в непосредственной близости от Ахлебинина.

Приводим «экономическое описание» сельца Ахлебинина, составленное к генеральному размежеванию земель:

«Сельцо Ахлебинино, Галичского уезда. Владельцы: прапорщик Феодосий Андреевич Рылеев (дядя декабриста. — А.Г.), капитан Иван Иванович Борноволоков, капитанша 2-го ранга Мария Михайловна Колычева. В оном сельце два господских деревянных дома, одноэтажных, со всеми принадлежавшими к ним службами (один дом деда декабриста, Андрея Федоровича Рылеева, а другой — капитана И.И. Борноволокова. — А.Г.). Сельцо положение свое имеет на суходоле, в оном сельце копаный пруд, вода из коего к употреблению людям и скоту здорова. В оном сельце одна ветряная мельница об одном поставе, мелет для господского домашнего обихода. Лес — мелкий, дровяной: ель, сосна, береза, ольха, осина, черемуха и рябина. Звери в нем: волки, лисицы, зайцы, векши. Птицы: тетери, рябчики, кукушки, ястребы, вороны и сороки. Грунт земли серо-глинистый, по урожаю хлебов способен. Родится рожь, пшеница, ячмень, овес, лен. Сенные покосы — травы растут посредственно. Крестьяне все состоят на изделье, промышляют хлебопашеством, а женщины сверх того, помимо полевых работ, прядут лен, шерсть и ткут холсты и сукна для домашней надобности. Зажиточность крестьян посредственная» [1].

К концу XVIII столетия владельцами Ахлебинина уже значатся:

капитан Иван Иванович Борноволоков; у него 6 крестьянских дворов, в них душ мужских 13 и женских 19;

каптенармус лейб-гвардии Преображенского полка Михаил Федосеевич Рылеев (двоюродный брат декабриста. — А.Г.); за ним 2 двора, в них 10 мужчин и 12 женщин. Супруга его, Мария Филимоновна, урожденная Каратыгина, за ней 1 двор, в нем 4 мужчины и 4 женщины.

А вот кто владел Ахлебинином из числа Рылеевых, начиная с 1628 года:

1628 г. — Матвей Андреянович и Семен Андреянович Рылеевы;

1647 г. — Матвей Андреянович и Петр Семенович;

1650 г. — Иван Федорович, Илья Рылеев, Алексей Владимирович и Василий Владимирович;

1688 г. — Петр Семенович, Иван Солтанович и Максим Осипович;

1730 г. — Алексей Матвеевич, Андрей Матвеевич;

1747 г. — Андрей Федорович;

1777 г. — Федосей Андреевич, Федор Андреевич;

1790 г. — Федор Андреевич;

1797 г. — Михаил Федосеевич, его отец Феодосий (Федосей) Андреевич;

1816 г. — Михаил Николаевич.

После 1816 г. среди владельцев ус. Ахлебинино лиц с фамилией Рылеевы мы не встречаем. Когда именно и каким образом Ахлебинино вышло из рода Рылеевых, пока установить не удалось. Перед земельной реформой 1861 года владельцами Ахлебинина были уже помещик Чайковский (у него 3 двора) и помещица Воронова (у нее 3 двора). Указаний же на существование усадебного господского дома в это время нет.

В 1902 году в Ахлебинине было 16 дворов крестьянских, а в 1906 г. бывшая помещичья земля по Ахлебинину уже перешла во владение богатого крестьянина той же деревни, Соколова Ивана Галактионовича (всей «барской» земли уже оставалось 125 десятин, и всеми ими завладел И.Г. Соколов).

В 1971 году Ахлебинино входило в состав Шокшинского сельсовета Галичского района, и там было всего 9 дворов. Ныне Ахлебинино входит в состав совхоза «Галичский».

Несколько слов о фамилии Ахлебининых. Как уже сказано было выше, и само название селения, и фамилия эта писались двояко: «Ахлебинино» и «Ахлебинины», а также «Охлябинино» и «Охлябинины». Помещики Ахлебинины жили в костромском крае, как и Рылеевы, с незапамятных времен. Из них некоторые владели поместьями, кроме Галичского уезда, еще и в Солигаличском, и в Кологривском. Так из солигаличских Ахлебининых известна бабушка знаменитого адмирала Геннадия Ивановича Невельского, Мария Александровна Ахлебинина. При дворе императрицы Екатерины II подвизался «придворный карлик» из кологривских помещиков Ахлебининых. Он за свои заслуги в лице «карлика Ея Величества» был удостоен чина статского советника. Полные его титул «Статский советник, карлик конторы Ея Величества, Иван Иванович Ахлебинин» [2].

Ахлебинины имели родство с Бычковыми, и не потому ли мы видим в числе владельцев Ахлебинина в 1779 г. Марию Михайловну Колычеву, урожденную Бычкову. Ее родная сестра, Елизавета Михайловна Бычкова, была в замужестве за Николаем Александровичем Ахлебининым.

В далеком прошлом в России была княжеская фамилия «Охлябинины», давно уже угасшая, но эта фамилия вряд ли имела какое-либо отношение к усадьбе Рылеевых — Ахлебинину.

ДЕЛО О НАСЛЕДСТВЕ ГЕНЕРАЛ-ПОРУЧИКА, СЕНАТОРА И КАВАЛЕРА НИКИТЫ ИВАНОВИЧА РЫЛЕЕВА

Никита Иванович Рылеев принадлежит к числу интереснейших людей екатерининской эпохи. Родившись в глухой северной провинции, в Галичском уезде Костромской губернии, сын небогатых дворян Рылеевых, он сделал знатную карьеру. Вступив, по обычаю тех лет, как дворянский сын, еще малолетним в лейб-гвардии Преображенский полк в 1760 году, он в 1776 году был полковым секретарем того же полка, в 1784 году уже имел чин бригадира, а с 1786 года — чин генерал-лейтенанта. В дальнейшем он назначается сенатором, с переименованием в тайные советники, а затем снова в воинском чине — генерал-поручика — с 1797 г. Он был ближайшим сотрудником императрицы Екатерины II и пользовался у нее исключительным доверием. Один из немногих он имел доступ к императрице для докладов в любое время. С 1784 года он занимал должность петербургского полицмейстера, а в дальнейшем — петербургского губернатора. После кончины Екатерины, когда ее преемник, император Павел I, изгонял со службы и из Петербурга всех соратников своей покойной матери, не избег этой участи и Никита Иванович. Однако он был уволен «с почетом» и по получении чина генерал-поручика, данного ему Павлом при отставке, удалился из Петербурга в свое галичское имение.

Это имение было не таким уж маленьким — оно включало в себя усадьбы Власово, Высоково, Воробьево, Овсянниково, Малое Апушкино и ряд деревень. Поселившись с женой в усадьбе Воробьево, Н.И. Рылеев привез с собой из Петербурга много различного имущества и зажил жизнью отставного вельможи.

Из завещания Н.И. Рылеева, имеющегося в Государственном архиве Костромской области, можно видеть, какое большое количество всякого рода ценных вещей, дорогой посуды, столового серебра, ковров, мебели, коллекций всевозможного оружия находилось в усадьбе Рылеева. Женат был Н.И. Рылеев на Евдокии Богдановне Бекорюковой, дочери недальнего соседа по имению, Богдана-Патрикея Бекорюкова, владевшего в соседнем Кадыевском уезде немалым имением. За женою Н.И. Рылеев также получил ряд деревень в том же уезде.

Детей у Н.И. Рылеева было двое: сын Александр, полковник гвардии, живший на очень широкую ногу и наделавший при жизни огромное количество долгов, и дочь Елизавета, воспитывавшаяся в Смольном институте (окончила в 1791 г.) и потом вышедшая замуж за генерал-майора русской службы, военного инженера Ивана Ивановича Прево-де-Люмиана, происходившего из Франции и в числе многих других эмигрировавшего после французской революции 1789 года в Россию.

При жизни своей Никита Иванович выделил из имения часть на долю сына, Александра Никитича, которую тот сумел в короткий срок промотать начисто. С целью поправления своего состояния, Александр Никитич женился в 1802 году, незадолго до своей смерти, последовавшей в 1804 году, на вдове поручика Александра Николаевича Нелидова, Надежде Ивановне, урожденной Головцыной, и получил за ней приличное приданое. Однако после смерти Александра Никитича все его кредиторы подали ко взысканию свои претензии на большую сумму. Вдова покойного смогла удовлетворить лишь небольшую часть долгов из своего капитала и имения. Между тем, у Александра Никитича в год его смерти, и незадолго до нее, родилась дочь Евдокия (4 февраля 1804 г). Естественно, что мать была очень озабочена тем, как обеспечить будущее своей дочери. Надо было уберечь оставшиеся еще не проданными за долги деревни. В то же время, у дочери Никиты Ивановича, Елизаветы Никитичны Прево-де-Люмиан, также было две дочери (Мария и Елизавета). В ожидании своей кончины Никита Иванович составил завещание, по которому все его состояние переходило к его внучкам, Марии и Елизавете. Это завещание было написано еще до рождения его третьей внучки, Евдокии Александровны.

Пока был жив сам Никита Иванович, никакого вопроса о его наследстве не могло вставать, а сам Никита Иванович не считал нужным изменять завещание и после смерти своего сына и рождения третьей внучки. Но после кончины Никиты Ивановича, когда завещание было обнародовано, вдова Александра Никитича — мать третьей внучки Никиты Ивановича, Надежда Ивановна, опротестовала завещание, по мотивам, что, якобы ее золовка, Елизавета Никитична, подделала завещание, а что все оставшееся после Никиты Ивановича состояние должно быть разделенным поровну между тремя его внучками. Между тем, кредиторы все сильнее нажимали на вдову Александра Никитича; оставшиеся еще в ее владении деревни и сельца попали под запрещение, а по протесту вдовы возникло дело о завещании Никиты Ивановича, которое тесно потом переплелось с делом о долгах покойного Александра Никитича.

Шли годы, выносились решения, недовольные решениями стороны заявляли «свое неудовольствие», и, одним словом, шла обычная судебная волокита, так сильно проявлявшаяся при тогдашних способах ведения судопроизводства.

В 1819 году Надежда Ивановна Рылеева умерла, а дело о наследстве Никиты Ивановича так и не было еще решено. В качестве заинтересованной стороны в этом деле вместо покойной Надежды Ивановны Рылеевой выступил ее сын от первого брака, Александр Александрович Нелидов, назначенный опекуном малолетней своей сводной сестры. Проживавший в Петербурге, А.А. Нелидов поддерживал отношения и со своим родственником по матери, Кондратием Федоровичем Рылеевым, что видно из одного письма К.Ф. Рылеева к его жене от 1824 г. Окончательное решение по делу о долгах А.Н. Рылеева и о споре по наследству Никиты Ивановича Рылеева между его внучками (чьи интересы представляла мать первых двух внучек, Елизавета Никитична Прево-де-Люмиан, а с другой стороны интересы третьей внучки — ее опекун и сводный брат, А.А. Нелидов) последовало лишь в 1823 году, когда было решено утвердить в правах наследства Марию и Елизавету Прево-де-Люмиан. А не получившая никакой доли в наследстве Евдокия Рылеева вскоре лишилась и остававшихся еще в ее владении деревень, пошедших в уплату долгов ее покойного отца.

Вскоре все рылеевские имения, оставшиеся после покойного Никиты Ивановича, были проданы, так как Елизавета Никитишна имела постоянное местопребывание в Петербурге, куда и были перевезены из Воробьева все коллекции, посуда, картины, дорогая мебель и прочее имущество. Какая судьба постигла перевезенное — неизвестно, и мы только можем судить обо всем этом из сохранившегося в архиве завещания Н.И. Рылеева.

Возвращаясь к личности Никиты Ивановича (как уже сказано выше, пользовавшегося неограниченным доверием Екатерины II, несмотря на его многочисленные промахи в службе), хочется сказать о таком факте. При выходе из печати известной книги А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», вызвавшей сильный гнев императрицы, оказалось, что разрешение на печатание этой книги дал не кто иной, как сам петербургский губернатор Никита Иванович Рылеев. Однако даже и такой «промах» Рылеева (вероятно, что он и не читал этой рукописи, а разрешение на печатание дал по своей «простоте и доброте») не поколебал доверия императрицы к Никите Ивановичу.

Интересующихся личностью Никиты Рылеева я отсылаю к литературным источникам, в первую очередь, к «Русскому биографическому словарю», где указана вся литература о нем. Кстати, можно сказать, что составители заметки о Н.И. Рылееве не знали многих подробностей его жизни, им даже не было известно имя его жены, место, где находилась усадьба Рылеевых, и многое другое.

РЫЛЕЕВЫ И СЕЛО УГОЛЬСКОЕ

Александр Рылеев родился в 1805 году, был морским офицером, к 1842 г. он дослужился до чина капитана 2-го ранга. Его жена, Екатерина Николаевна Рылеева, была страстная картежница и однажды, играя в карты с гвардии поручиком Николаем Александровичем Патрикеевым, выиграла у него 424 тысячи рублей [*]. У Н.А. Патрикеева не нашлось денег [**], чтобы уплатить столь большой карточный долг, и он отдал Е.Н. Рылеевой в погашение этого долга свое имение Угольское в Кинешемском уезде Костромской губернии. Эта сделка была оформлена через Гражданскую палату в Костроме [3], и Е.Н. Рылеева поселилась в этой усадьбе, выигранной ею в карты.

В имении был двухэтажный деревянный дом, 1139 десятин земли и леса, картонно-бумажная фабрика близ деревни Подлужье. Ввод во владение выигранным имением совершен был 28 октября 1867 года.

У А. Рылеева и его жены Е.Н. Рылеевой, был сын, Николай Александрович (родился 25 ноября 1841 г., умер 15 ноября 1898 г. и похоронен в Костроме, в Богоявленском монастыре). Сперва Н.А. Рылеев служил в гвардии в Гатчинском кирасирском полку, а выйдя в отставку и поселившись в Угольском, он был в 1875 г. избран кинешемским уездным предводителем дворянства. В 1879 г. он женился на повивальной бабке (акушерке) из соседней Адищевской земской больницы Александре Васильевне Ермолаевой (родилась в 1854 г.). В 1883 г., будучи по должности предводителя председателем на уездном земском съезде, был обвинен в «подтасовке» выборов, вследствие чего против него было возбуждено дело, и он был отрешен от должности уездного предводителя. Однако никакого наказания он не понес, но более уже не мог избираться на выборные должности. Продав имение Угольское иваново-вознесенскому фабриканту Витову, он купил в Костроме дом по улице Ильинке (ныне — ул. Чайковского) и жил там до смерти. Жена его заведовала Федоровской общиной сестер милосердия при обществе Красного креста.

Усадьба Угольское, в 19 верстах от Кинешмы, близ известной усадьбы А.Н. Островского Щелыково, была старинной вотчиной князей Козловских, из которых одна княжна была замужем за сыном известного руководителя народного ополчения, князя Д.М. Пожарского, Иваном Дмитриевичем. По существующим преданиям, освободитель Москвы от поляков в 1612 году, князь Д.М. Пожарский, приезжал в Угольское к сыну и невестке и там отдыхал и лечился от полученных ран. После смерти И.Д. Пожарского, умершего бездетным, Угольское вернулось в род князей Козловских и было дано в приданое за княжной Натальей Андреевной Козловской, при выходе ее замуж за генерал-майора Ф.М. Кутузова, которому принадлежало соседнее Щелыково.

По смерти генерала Ф.М. Кутузова, Угольское перешло его дочерям Александре Федоровне, вышедшей замуж за Г. Сабанеева, и Любови Федоровне, вышедшей замуж за лейтенанта А. Патракеева. Сабанеевой достался старый, еще князей Козловских, каменный двухэтажный дом, а Патракеевой пришлось построить для себя новый двухэтажный деревянный дом в 15 комнат. Ныне не существует уже ни того, ни другого дома.

Отец Н.А. Рылеева и его мать похоронены на кладбище близ церкви в с. Угольском. Фамилия Рылеевых многих заставила искать их родства с семьей декабриста. Появилось немало всякого рода легенд, например, о том, что Угольское якобы принадлежало Кондратию Федоровичу, что там, на реке Мере, была деревня Рылеевка, будто бы, переименованная в Рыжевку по повелению императора Николая I, что местные крестьяне, «любившие своего барина», будто бы сумели после казни выкрасть его тело, незаметно перевезти в Угольское и там похоронить. Легенды эти упорно поддерживались многими местными жителями и даже внучкой А.Н. Островского, М.М. Шателен.

На заброшенном кладбище близ церкви на одной из могил кто-то нашел кусочек надгробной плиты, где можно было прочесть окончание фамилии «…еевы» или «…еев». Это был осколок плиты с могилы родителей Н.А. Рылеева. Однако находка усилила интерес к легенде, и тогдашний секретарь Островского райкома партии Куликов предпринял эксгумацию, желая извлечь останки Кондратия Федоровича и тем самым внести «весомый вклад» в историю декабристов. Эксгумацию произвели, достали гроб с останками, обратили внимание на истлевшие куски какой-то материи и сохранившиеся волосы с головы покойника. Тотчас было заявлено, что найдены волосы К.Ф. Рылеева, а остатки истлевшей материи объявили «арестантским халатом», в котором был казнен и погребен руководитель декабристов.

Но нашлись все же люди, посоветовавшие Куликову не спешить с выводами и направить все эти вещественные доказательства в соответствующие компетентные органы в Москву. Там, конечно, было дано заключение, что эти останки никак не могут быть отнесены ко времени казни К.Ф. Рылеева, а имеют более позднее происхождение. Домыслы оказались настолько нелепыми, что делать какую-либо публикацию на этот счет было неудобно. Куликов замолчал, но легенда продолжает еще бытовать в Угольском.