Удивительное дело…
Машка готовится плакать. Где соска? Комната похожа на поле боя: где только и чего только не валяется и сухого и мокрого. Машке ровно полгода.
Но вот и соска – лежит сорванным грибком шляпкой вниз. Соску в ротик, Машку на руки, у меня на руках не кричит.
Сколько талантов на Руси! Вся она – будто грибница. Идёшь – и встал. Гриб!
Паша Мелехин, Коля Рубцов… Тут обзор мой невелик, да и читать – искать! – я ленив. Коля Рубцов, Лёня Попов… У меня одна мера: забирает меня или не забирает. Забирает, когда уже строчки плывут сквозь слёз.
Анатолий Саулов – шлёт неугомонная Тамара Страхова из Кузнецка Ленинского. Целую книгу стихов. Книгу рассветную, что-то где-то не определилось, но мир, имеющий быть, мир этой поэзии, то юной, то ещё отроческой, а то уже одолевшей неведомо как и возрасты и опыты и свои и чужие – иначе и говорить не о чем! – вот он, тебе его дарят. А мальчику было 26 лет, и чуть не 40 лет назад умер…

А я опять в гостях у мамы,
А из низинок, где стога,
Идут усталые туманы,
Совсем как белые стада.

Как позабыть про них я мог,
Хотя живу и недалече?
Как Вас по имени, Цветок?
Как Вас по отчеству, Кузнечик?

И стынут на губах слова
И обрываются так странно,
Как будто я уже не ваш,
Берёзы, радуги и травы.

И с затаённою тоской
Смотрю на отдых горожан я,
Как пьют и пляшут, уезжая
С весёлой песнею домой.

А я заслышу под окном
Звонок трамвайный, полуночный –
И мне приснится колокольчик
И конь, звенящий им в ночном.

Не бог весть какие стихи, но что-то тут дышит, и хотя окружить их может сотня похожих, но и тут чем-то они будут заметны. Прочел я полкниги и уже узнаю интонацию – мелодику – и ни с какой другой не спутаю. Как две-три фразы Валерия Гаврилина… Тут он вдруг так кстати… Над каждым стихотвореньем как бы вижу лицо этого мальчика. И повторяю: подбираю Машкины соски и думаю о РУССКОМ БОГАТСТВЕ на русской земле. Не под землёй – аминь!

БАЛЛАДА О ГУСЯХ

Коромысло впилось в белую ладонь.
Сходит женщина по склону за водой.
Белый гребень в её чёрных волосах,
Сходит, горбясь и старея на глазах.
Говорилось, говорилось мне людьми,
Что замужество её не по любви,
Будто жизнь ей потому и тяжела…
А она в ответ молчала и… жила.
Не пыталась в чём-то мужу возражать,
Щи варить или детей ему рожать,
Штопать робу ль заскорузлую ему –
Терпеливо привыкала ко всему.
Муж не то чтобы и нежен да не груб,
Раз уж выпал, так уж выпал, хоть не люб.
На кулак мотал он слёзы во хмелю:
– Слышь, дурёха, не отдам тебя, люблю!
Говорили: где-то в городе живёт
Её давний, её самый, первый, тот,
Да случилось, что дорожка не одна.
То ли он тут виноват, а то ль она?
А что было между ними – что гадать?
Словно льдины, тают медленно года…
Коромысло впилось в белую ладонь.
Сходит женщина по склону за водой.
Белый гребень в её чёрных волосах.
Сходит, горбясь и старея на глазах.
Воду черпает у берега, в реке,
Ставит вёдра и садится на песке.
Отчего же неожиданно, как взрыв,
Вдруг заплакала навзрыд, лицо закрыв?
… Пересудам прокатиться по селу,
Ну а что она ответит – почему?
Просто день был удивительный такой.
Просто гуси пролетели над рекой…

Как писал ровесник нашего Анатолия:

Есть речи: значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Теперь ЛУЧШЕ Анатолия пишут стихотворцы. Да и Лермонтова поглаже. Но без волненья, без волненья читаются их как бы стихи. Как говорил Давид Самойлов, ведший поэтический семинар: – Стихи – само совершенство, аж плюнуть хочется.
О Тамаре Страховой речь отдельная.
Спасибо, Тамара, тебе за Саулова. (Мне надо немного высвободить эту утреннюю поэтику, это просто моя корысть, а не желание придать ей сан и степень ЗАКОНА. Закон тут везде один: свет, добро, внимание, сочувствие – силою всего этого несовершенные вещи таковы, что, извините уж, не плюнуть – плакать хочется: какая правда! как Бог тебя ведёт… Что ты уже успел… Но сколько было впереди…)

Кострома – Москва – Кострома плюс полторы недели гнусного гриппа, нирвана как худшее самочувствие: ничего не надо, не хочу, только бы на лбу – Викина рука.

Печальное собрание в одной из гостиниц Измайлова – прощание с прекрасной затеей «Образ будущего». Рано лишили нас плавсредств – деньги понадобились на более грубое дело, финансирование пало вдвое, Гордон взывал к самостоятельному плаванию, аудитория вяла, недобро покашливала… Все правы: Гордон – что не надо иждивенцев и халявщиков, местные моторчики гражданской активности – двое были из Костромы – что покинуты Центром и «пусть вам будет хуже».

Я ожидал чего-то подобного, но не ожидал, что так скоро и в таком нежном возрасте Кремль нас кинет. Ещё одно свидетельство скудоумия властей предержащих и доказательство, что великодушные порывы могут У НИХ кончаться только пародией.

Тоска!

ГДЕ МОЯ ЦАРЬ-СВЕЧА? От кого было ждать движений, в которых соединились бы осознание гражданской трагедии (где его взять?), движение к покаянию и движение просто к каждому страдальцу (в кои-то веки!), понимание того, что ЦАРЬ-СВЕЧА по сути размером поболе того фаллического газоскрёба – памятника иждивенчеству замороченного народа: крепче зубами держи соски, соси газ и нефть, гони их туда, откуда будет всё от египетской картошки до… До золота, оседающего в швейцариях.

Скрасила Москву, конечно, Элка. Эла и Петя. Когда я у них, я, во-первых, дома, а во-вторых – в истории. Мало кого я знал, столь достойных поклонения… Что сказать? – это НАШИ СВЯТЫНИ, люди, прошедшие и изжившие мученичество. Не будет таких стариков из молодой нынешней поросли. Не может быть. Разве кто… разве кого Господь надоумит на одинокий подвиг.
В Костроме ЦАРЬ-СВЕЧА воздвигнута была Котляревской и Леоновичем – недобитые поляки! – и представляла собою рублёвую церковную свечку, укреплённую в рыхлом снегу на центральной площади. То были сороковины Политковской. Никого от писателей и журналистов в тот день на Сковородке не просматривалось. Ветер свечку задувал, задул, не получилось желаемого: свеча, догорая, вытаивает вокруг себя слёзную лунку, образуется крохотное охранное пространство, говорит всё: и снег, и огонёк… Такая свечка была у нас на могиле Володи Трофименко, чью гениальность мне ещё предстоит предъявить… Кому? А хоть Вале Распутину, он же знал Володю. Наш дядька Борис Костюковский, дававший нам кров и хлеб, выстроивший ДВЕ СТЕНКИ: Иркутскую и Красноярскую, мне говорил: «В Иркутске два гения: Вампилов и Трофименко.» Помню, как я по телефону читал его стихи – многим людям – и захлебывало от слёз. Какие это слёзы? СЛЁЗЫ ПРАВДЫ.

(Вытащил папку Т. из шкафа в Беляеве, она что-то втрое тоньше ожидаемого… Оказалось, кстати, что я член комиссии по литнаследию поэта. Где все эти комиссии? Ребята, распадайтесь на союзы и полусоюзы, делите «ничейное» – рвут зубами!!! – гордитесь, что вы правее остальных… Но не выпускайте из виду такие вот малые комиссии по литнаследию, храните и отстаивайте РЕПКОМ – комиссию по репрессированным, возобновите комиссии ОХ-ПАМЯТНИКИ, ОХ-ПРИРОДА…)
Наконец-то увидел внучку Ольгу. Ровесницы с Машкой. Одна краше другой. Оля-Гуся была моя, что-то увидела и услышала. Прочёл ей стишок про Дарьицу черницу. Идея детской деревни в Шаблове ей ПОКАЗАЛАСЬ. Не смотрела на меня как на идиота (глазами Р. и Т.Б.). А я привык… Какая грустная привычка. С детства я идиот. «Лодик! Спустись на землю!» Где-то я дал слабину – стал спускаться и застрял, как те недотёпы в преддверии I круга Дантовского ада.

22 марта 2007 г.

Не дает покоя почти истерическое письмо М.С..
Впрямую не могу тут писать, а написать надо. Как? Начну хоть с притчи о блуднице. И вот они приступили к Учителю, вот они ссылаются на Закон Моисеев: побивать прелюбодеек каменьями, Учитель сидит и чертит прутиком на песке (смысл, вероятно, такой: мои поучения вам – писаны на песке прутиком – вилами по воде. До вас они не дойдут). Затем, восклонясь, говорит знаменитые слова: кто из вас не грешен, пусть первый бросит в неё камень.

Московский рисунок притчи таков: Христа не было въяве, и камни полетели в тех, кого я тоже не называю. Ярость моралистов известна – она пропорциональна греховности каждого из толпы и подогрета единодушием.

На беду М., его тезку сволочит в одном из писем Виктор Астафьев, а письмо попало в журнал, а журнал в руки «праведников»: раз уж сам Астафьев говорит, что М.С. сволочь, то кольми паче он гад и негодяй! Ату его…

А я знаю М. без малого сорок лет и читаю гадости про него как прямую клевету. И как-то надо в это встрять, оградить хотя бы отчасти человека, многоуважаемого и не способного на то, что ему приписывают. Откроем ЗАКОН БОЖИЙ:
КЛЕВЕТА ЕСТЬ ДЕЛО ПРЯМОЕ, ДИАВОЛЬСКОЕ, ИБО ИМЯ Д I А В О Л Ъ ЗНАЧИТЬ КЛЕВЕТНИКЪ.

Не ведал того мой М., а попал мне в то место, которое пульсирует как родничок у младенца и кожурой не зарастает. (В самом деле: сейчас март, надо обновить скворешники – а зачем Леонович их строит? А затем, чтоб из скворцовых птенчиков делать ПАШТЕТЫ. Не дьявольское ли воображение? И плюнуть бы, и забыть. Но клеветник печатает и переиздаёт свой памфлет в защиту живой природы от нечисти людской… К слову: этот гуманист – сынок того генерала, который по приказу Сталина уничтожил вместе со своим белорусским коллегой великого Михоэлса. Смотри статью А. Борщаговского «Кровь обвиняет».) Попал ты мне в темячко… Впрочем, мы с М.С. на Вы. Возбудилась очень важная и наиболее забытая и затоптанная «человеческими копытами» (Блок) ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ.

НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ НА ДРУГА ТВОЕГО СВИДЕТЕЛЬСТВА ЛОЖНА. НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХУЛЫ.

А теперь нырнём на глубину ровно в 50 лет.

Лето 1957. Праздничная Москва, фестиваль народов мира. Праздник у меня вот какой: пришли с обыском военные гэбисты, перетрясли дом – письменные столы, шкафы, где мог я прятать антисоветскую литературу. Таковой оказались письма ко мне моего друга и сослуживца по артполку А. Брейслера. Брейслер уже арестован в Шуе или в Гороховецких лагерях, он зло: антисоветчик, в письмах нападает на наш строй – я защищаю наш строй от нападений Б. Оба мы уже под сенью статьи 58-10 УК, я ещё не арестован, но таскаюсь на ватных ногах в Хрущёвский переулок, оставляя дома бедную маму… (Как потом выясняется, мой клеветник в это время в составе комсомольской дружины патрулирует улицы, обеспечивает порядок. «Били их ногами» – хвастается мне – гордый своей юной силой, правотой, жестокостью.) Брейслера и меня не били, меня допрашивали очень даже вежливо. Положили на стол одно из писем Б., рядом  – правильную статью из «Правды». Статья клеймила антисоветчиков. Строчки письма совпадали с текстом, заклеймённым газетой. Меня легко купили – я подписал, что мой друг высказывал антисоветские мысли. Так бы я и ходил полвека, оклеветав друга, но тут Господь меня надоумил:

Я протокол допроса подписал им,
настала ночь и навалился мрак,
ПОДВАЛЬНЫЙ МРАК. Назавтра я сказал им:
Я ТОЖЕ ВРАГ. ТАКОЙ ЖЕ ТОЧНО ВРАГ.

На стол я положил им объясненье,
где были эти самые слова –
страниц на 10 – 20 сочиненье,
где я доказывал как дважды два
свои парадоксальные слова:
Я ТОЖЕ ВРАГ. Я приводил мотивы.
С ног на башку я мир перевернул:
я был поэт! впервые! Жаль, в архивы
мой канул труд, безвестно потонул…

(Не потонул, наверно, так как после этого Брейслера освободили. Это было СЛОВО в деле. Это сработала ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ. Листая документы в своём РЕПКОМЕ, такого хода со стороны подследственных я не встречал. Надо спросить Шенталинского. Но ход был тот самый. И на дворе не 37, не 47, .а был уже предоттепельный 57 год.) Что я вынес из этой истории? Что они легко заморочили мальчишку, ПОДСТАВИЛИ меня на всю оставшуюся жизнь. И если бы… и так далее.

ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ имеет расширительные значения – и немало. Вот одно из них.

Съехались мы в Киеве у Дуси Ольшанской (Дуся – отдельная песня и песня прекрасная) – Саша Радковский, Борис Чичибабин и я помянуть Лёню Темина. Борис ворчал: и чего это взбрело Лёньке из Киева в Москву, а чем именно Б. был раздражён, не помню.

Лёню мы звали БОГАТЫРЬ В КОРСЕТЕ. Корсет предохранял слабый позвоночник. Богатырствовал Лёня и в грузинских застольях, но это о другом.

А вот то самое. Когда он был настоящим богатырём и без корсета, когда ему было лет 20, он вступился за девчонку, которую обижала киевская шпана. Его избили и кинули в яму. Едва нашли, но после этого началась болезнь кости. Один из светлых людей моей жизни – Лёня Темин. Зная его хорошо, задаю себе вопрос: а вступился ли бы он за ту девчонку, зная наперёд, что ему грозит инвалидность? И отвечаю: да, вступился бы. Такая натура. ТАКАЯ ЗАПОВЕДЬ.

У Булата был друг – Володя Львов. Володя, тоже хлебнувший войны, написал стихи об охрипшем теноре. Оперный герой, восходящая звезда эт сэтэра эт сэтэра. Но потерял он голос – когда простыл, вытаскивая из воды опять же девчушку, которая кинулась с моста.

Тот, кто стоял на мосту, не умел плавать.
Тот, кто стоял на мосту, не имел права
прыгнуть – чтоб утонуть? Невмоготу
слышать крик на воде – устоять на мосту.
Тенор плавать умел.

Разбирая володины бумаги, я понял, что написано тут – про себя. Тут вставал ХАРАКТЕР, тут была личность, готовая на поступки без заботы о самосохранении. Не слабые друзья были у Булата. Мне понятно, почему не мог он хоронить бедную Галю, не пришел проводить Володю, странным образом утонувшего в проклятом бассейне (где сейчас новый храм Христа Спасителя. Думаю, слишком новый.) Говорю «понятно» – понимая лишь малую частицу «неявки» на похороны. Говорят: чёрствый человек. Ерунда!

Некрасов тоже не хоронил мать… Эти аномалии оставляют нам необъяснимое. Объясняющий механизм слаб и поспешен.

Так лучшим подвигам людское развращенье
Придумать силится дурное побужденье.
Так, исключительно посредственность любя,
Спешит высокое принизить до себя.

(А «похоронщики»… Невыносимое племя постных личин, галочников! Как их знала Ахматова! Не велела допускать ко гробу С.М. и М.Б.. Не знаю про М.Б., но С.М. припёрся, куда его не звали. И ему ПОЗВОЛИЛИ люди, глухие к ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДИ. Иногда она мне кажется универсальной и читается в любом житейском положении!)

Двадцатые числа марта.

Даже по ТВ, канал «Культура» отметили день 17 марта – день гибели Галактиона Табидзе. К нему, старому, больному, явились гэбэшно-комсомолъские мальчики за подписью под осуждением Пастернака. Галактион любил розыгрыши и смерть свою разыграл великолепно. Мальчиков похвалил: молодцы, исполняете гражданский долг, текст телеги замечательный, но вот тут бы чуть пафоснее, а тут бы покороче… Дважды он их отправлял, а на третий раз помолчал, открыл балконную дверь и выкинулся с этажа. Было ему 67 лет.

Додумывать такие вещи надо до конца и не писать в энциклопедиях «покончил жизнь самоубийством». Это было прямое убийство поэта. В огромной стране не нашлось ни одного протестанта, когда учинила власть судилище над Пастернаком. ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДЬЮ и не пахло. Наиболее мужественный поступок наиболее порядочных людей был – сказаться больным или уехать из Москвы на дачу… Одна только Лидия Корнеевна Чуковская с дачи приехала бы, но дежурила у постели Корнея Ивановича. «Мне легче было пойти, чем не пойти». Положение спас Галактион. Не уехал, не промолчал, не разыграл идиота, что умел делать. Честь имени Бориса Пастернака спас он один. НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХУЛЫ…

Грустное наблюдение: до людей, за редчайшим исключением, НЕ ДОХОДИТ такая простота. «Сложное понятней им».
Если бы Галактион Васильевич подписал телегу, людское малодушие не удивилось бы. Возможность спасти честь имярек ценой собственной жизни – не по мозгам, не по сердцу малодушным. «Так не бывает». Юношеский зарок «я умру как лебедь» – возымел 17 марта 59 года прекрасный шанс. Эта смерть гениальна. Это – торжество ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДИ. Это обращенный и на систему власти её позор, её подлость, её жестокость. Такого зеркала этой харе ещё никто не подставлял. Это напоминание и своей, и русской нации о цвете её, о её рыцарях. Это Клюев на Лубянке. Это Гумилёв на расстреле…
Помню статейку в «Огоньке», заказанную сверху политическому писателю Николаю Яковлеву. А.Д. Сахаров был в немилости, был в ссылке, надо было облить грязью его жену-жидовку, что и сделал этот пёс, написав об «известном» поведении Елены Георгиевны в санитарном поезде. (Жену Галактиона, тётку Булата арестовывали дважды, сослали неизвестно куда – след теряется в Ярославской пересылке. Знали ЭТИ РЕБЯТА, в какое место бить, что требуется осквернить, какая ложь «понятней» массам.)

Перед отъездом Сахарова из Горького в квартиру его постучался Н. Яковлев, привёз извинения и проч. Что ж. Можно понять положение политписателя, «искренне» клеймившего то, что должно было клеймить по приказу Политбюро. Можно? А вот Андрей Дмитриевич не понял и влепил пощёчину человеку недостойному дуэли. Впрочем, это НЕ ЛЮДИ.

Будь выше сплетни… Но не дай
вам Бог испытывать на деле,
чтоб донимал вас негодяй
и не годился для дуэли.

Есть и у меня такой негодяй. (Слияние частицы и причастия в древней форме: не годяй.) Грусть в том, что зная его негодяйства, мои друзья подают ему руку. Послушествуют хуле. Но ещё большая грусть в том, что им всё равно, кто кого хулит, и вообще это такие пустяки…

В самом деле! В стране, где половина населения была оболгана, а другая половина пела песенки из «Весёлых ребят», а потом те, кто сажал и стрелял, реабилитировали уцелевших – не сознавая своего комически ложного положения, – в этой стране бурного или вялого геноцида безразличие к судьбе отдельного человека было охранным панцирем: «не суйся»… Довольно паршивый оберег. Довольно гадкое народное «моя хата с краю» ещё погадело: «это ваши проблемы» или «меня не ебёт». Уж какая тут 9 Заповедь! Обыдление народонаселения – тот желанный процесс и то больное состояние народа, когда его бодро обкрадывают, и законом жизни становится ответное воровство.

24 марта 2007 г.

Растравил меня Гарик, которому претит простая сноска в журнале: Астафьев сволочит С. М. X.. Точка. Даже без фразы С. М. И. тут ни при чём. Как не подать руку человеку, которого сволочит не замечательный писатель, он же и великий ругатель, а гнобит кучка моралистов? Подаю руку С.М. и пишу Гарику: на рубрике НАСТАИВАЮ. Настаиваю потому, что ЖУРНАЛ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, какое бы птичье имя не носил. Думаю, что под рубрику СНОСКА, весьма невинную, потянутся яркие эпизоды жизни, что называется, ИЗ РЯДА ВОН. Смерть Галактиона Табидзе. Одинокий гражданский подвиг: 30 лет костромской жизни Игоря Дедкова. Самоссылка Чехова на Сахалин (каких только глупостей не было насказано «людским развращением» и малодушием! Не избалованы наши подвижники добрым вниманием. Не ободрены пониманием.)
Да, журнал должен быть человеком – порядочным и хорошо воспитанным, который не промолчит, когда это нехорошо или даже подло. Который
мимо чужой растоптанности не пройдёт.

Свой 57 год я описал. Потревожу 58-й. Я учусь на филфаке. Саша Кибрик, сын художника, – редактор факультетской газеты. Наташа Горбаневская читает стихи в соседнем Геологоразведочном. В энциклопедии 2002 года про неё напишут: в стихах «мотивы одиночества и личной вины за происходящее… После участия в демонстрации протеста против вторжения сов. войск в Чехословакию в 1968 г. подвергалась репрессиям…» Из того, что Н. читала, помню только одну строчку:

ОЧЕНЬ НЕГЛУПЫЕ ЛЮДИ.

Это те, кто сжигал книги и рукописи. Над Лубянским ЧК часто курился дымок. (Ах, не совсем они были умные. Сожжено 90 томов надзорного дела Ахматовой. Сегодня эти ребята озолотились бы, продавая и правду и напраслину о поэте… Кусайте локти, ф-с-бэшники. Много чего было сожжено – великая зачистка русской литературы…)

Партбюро разнюхало дымок. Горбаневскую прорабатывали. Леонович написал стихи в её защиту, газета Кибрика их напечатала, Кибрик был снят, я – по другой причине – оставлял филфак и уезжал в Сибирь. Но досье моё пополнилось. Недавно журналистка, копнувшая университетский 1958, звонила мне, интересовалась, что да как. Горбаневская – мы не были знакомы – может быть, и сейчас не знает ни про меня, ни про Кибрика. Пусть знает…
Себя похвалю за интуицию.
Она меня не подвела в 1963 году. Опять 9 ЗАПОВЕДЬ.

В 1961-м Евтушенко был моим комсоргом, я работал в Бюро пропаганды Союза писателей, Женю величал «Шиллер моей юности». Я и сейчас НЕ ПОЗВОЛЯЮ говорить о нём плохо, надо всем этим улыбка самопародии «я разный… я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый…». Я знаю его – доброго и внимательного к чужой беде. Если вдруг кого-то надо спасать – операция? лекарства? трудное положение вроде долговой ямы и проч. и проч. – Женя протянет свою длинную руку, позвонит, напишет… Недавно звонил губернатору костромскому, просил за лит. музей, услышал уверения, что музей сохранят, а вот Леонович не умеет себя вести, возмущает, понимаешь… фамилиарничает, фанфаронит и нас не любит. А за что вас любить…

В 62 – 3 я работаю в многотиражке «Металлургстрой» (Новокузнецк) и в одной из статей защищаю Евг., на которого накинулась свора моралистов после того, как он напечатал в Германии свою «Автобиографию». Криминал! Расшатывание устоев. Расшатывает не анфан-террибль Е.Е., но статейка в сибирской многотиражке. Некто Л. посмел защищать того, кого приказано клеймить, презирать за хлестаковщину, преклонение перед западом и проч. ПОСМЕЛ ЗАЩИТИТЬ. Вот криминал. Этого не прощали. С работы меня выгнали, приказали выдать волчий билет… Тут один из праздников моей памяти… Принимаю от хмурого Анатолия Яброва свою трудовую книжку, там будет моя профнепригодность… Ябров мрачен и мне невесело… Открываю и читаю: ЗА АКТИВНОЕ УЧАСТИЕ В СТРОИТЕЛЬСТВЕ ЗАПСИБА, ЗА УЧАСТИЕ В КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ ПОСЁЛКА – редакция выносит Леоновичу В.Н. БЛАГОДАРНОСТЬ и награждает значком за это вот самое. Матрос Тихоокеанского флота, ответсекретаръ газеты, коммунист Ябров мог лишиться и работы и партбилета… Он не знал 9 ЗАПОВЕДИ – но не послушествовал воздвигнутой на меня травле. Праздник памяти.

Образ и механизм поруки людей 9 ЗАПОВЕДИ – вставание, обратное движение костяшек домино, поваливших друг друга. А ведь именно этот ПОВАЛ происходит, когда образуется толпа. Замечательно описана вертикаль власти у Шевченко («Сон»):

Дывлюсь, цар пидходыть
До найстаршого… та в пыку (в рожу)
Його як затопытъ!.. Облызався нэборака (бедняга)
Та мэнъшого в пузо – Аж загуло (загудело) а той соби
Ще мэнъшого туза Межы плэчи. Той мэнъшого,
А мэнъший малого. А той дрибных, а дрибнота (мелкота)
Уже за поргом Як кынэтъся по улыцях,
Та й давай мисыты
Недобиткив православных….

Вертикаль от царя и тузов растекается по горизонтали площадей, где недобитки лупцуют друг друга и славят батюшку даря. Порука повиновения, на которую насмотрелся в армии Лев Толстой: привычка подчиняться сильнее привычки повелевать. Более сильная форма: страсть к холопству и вкус холопства – сильнее страсти властвовать и т.д. Есть отчего закручиниться…

По 9 ЗАПОВЕДИ люди не валят, но поднимают друг друга. Еще одна её редакция: НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХВАЛЫ…
За кахетинским столом советская делегация литераторов. Воины кахи любят героев, один из непременных тостов – «За великого Сталина!» Сидит Белла Ахмадулина, рядом Станислав Куняев и Георгий Маргвелашвили, который мне это и рассказывал. Наискосок в отдалении сидит Феликс Чуев – сын генерала авиации, сталинского сокола. И не кахетинец, но русский, этот самый Челикс Фуев, как мы его звали, поднимает тост за великого… Беллочка снимает туфельку с ноги и туфелька летит в Челикса. Кахетинцы вскакивают, готовые растерзать Беллу, но Белла женщина… Стасик на руках выносит её из того, что было минуту назад мирным застольем и сейчас превратится в свалку… Не превратится: всё же эта делегация – ГОСТИ.

Каждый раз после этого Гиичка Маргвелашвили при виде Чуева вставал в позу и возглашал: Я СЛЫШУ В ВОЗДУХЕ СВИСТ БЕЛЛИНОЙ ТУФЛИ! Надо видеть «самоварчик» Гииной фигуры, вздернутую ручку и лицо… Лицо, будто вынесенное на эту сценку с другой сцены, где всё серьёзно, страшно, гибельно. Розовое лицо становилось бескровным ликом.

26 марта 2007 г.

Где-то писал, переписываю с удовольствием, по пословице «себя не похвалишь…»

В книге Владимира Буковского «Московский процесс» автор приводит обширный донос возглавлявшего КГБ генерала Чебрикова на интеллигенцию, податливую на «подрывные устремления противника». «Вновь реанимируются и выдвигаются на арену идеологической борьбы политические перерожденцы типа Солженицына, Копелева, Максимова, Аксёнова, Вадимова и им подобные, вставшие на путь активной враждебной деятельности».

«В. Леонович в апреле сего (1986) года… публично призвал пересмотреть отношение к проживающим на Западе отщепенцам Войновичу и Бродскому. В марте с.г. на вечере в музее Маяковского он высоко отозвался о творчестве антисоветчика Галича, выразив недовольство тем, что «у нас не печатают его мужественные произведения». Окуджава, выступая в Эстонии, назвал Галича «первым по значимости среди бардов России»». Донос был разослан всем членам Политбюро. Фигурировали в нём Приставкин, Рощин, Корнилов, Искандер, Можаев… Но шёл уже перестроечный год. Передперестроечный, менявший выражение лица у коммунистических лидеров. (Когда в июне 89 Горбачев сгонял с трибуны Сахарова, лицо М.С. не светилось добротой и умом…)

Не стану описывать того, о чём доносил Чебриков. Скажу только, что про Галича ни словечка я не сказал. Это «приписка» моего следопыта. На Лубянке нужен материал – отчего не приписать Леоновичу того, что он мог бы про Галича сказать? За качество и количество матерьяла ведь ПЛАТЯТ. Вот и от Лесючевского, директора издат-ва «Сов. писатель», я услышал о себе и то, что было у меня в жизни, и чего НЕ БЫЛО…

30 марта 2007 г.

Чего это я так расписался? ТОГО, видимо, что 9 ЗАПОВЕДЬ неисчерпаема, порой неуследима, она и о хуле и о хвале…

Кому быть живым и хвалимым,
Кто должен быть мёртв и хулим,
Известно у нас подхалимам
Влиятельным только одним.

Она, эта заповедь, спит в презумпциях виновности или невиновности, спущенных сверху. Она диктует и формирует репутации. Всегда бывает приятно узнать, что человек, худой понаслышке, оказался не так уж худ…
Карикатура в старом журнале: длинный и бескостный циркач, ЧЕЛОВЕК-ЗМЕЯ ОКАЗАЛСЯ ЧУТКИМ И ОТЗЫВЧИВЫМ ТОВАРИЩЕМ.

И повторяю с удовольствием: М. С., которого знаю чуть не 40 лет, благороден, талантлив и добр. То, что приписывают ему моралисты, живущие, «на всём готовом», есть ложь и клевета.

Дни нашпигованы событиями и датами.

4 – родилась наша Маша. 1 – Рае 50 лет.
7 – убили Анну Политковскую.
7 – разбился Алеша Герасимов. Вчера похоронили.

Звонок из «Костр. ведомостей»: вы были учителем Алексея Александровича… Был. Рассказал все, что можно по телефону за 5 минут. Его как чиновника я не знал, он мне пенял, что не захожу и НЕ ПРОШУ ничего, в то время как… Я, Алешинька? не проситель… Но собирались к нему с Тоней просить деньги на издание Николая Федосеевича Чалеева-Костромского, актера и беллетриста, нар. артиста Федерации, умер в 1939 году, родился в 74 (?) позапрошлого века. Перо прекрасное. Издадим книгу — будет новое имя в литературе. Такое талантливое бытописательство незаметно решает остальные задачи и сверхзадачи т. н. гражданского порядка. (Сегодня «Записки охотника» читаются, а «Что делать?» нет).
Так вот, теперь не у кого просить на издание Чалеева.

8 апреля Нина Ганцовская жаловалась: «Никак не удается напечатать словарь «Живое поунженское слово», посв. Ефиму Честнякову. 7 лет над ним работала… Лежит мой труд 4 года… деньги, выделенные Департаментом культуры, КУДА-ТО ПРОПАЛИ…»

5 лет лежала книга Дедкова, деньги крутились, очевидно.

Характерно: Тамара Д. не благодарит администрацию за издание, что означает почти плевок в ее сторону. БРАННОЕ МОЛЧАНИЕ, конечно, — не опустится же Тамара до бранного слова.
Что делать с книгой Кильдышева???

На переписку Григорова Зонтиков ДОСТАЛ 50 тыс. — меня вызывает на соревнованье… Как раскаянье опережает грех, так у меня уже оскомина от безуспешных просьб, хотя ничего никогда ни у кого я не просил. Как тот черный кот:
каждый сам ему приносит и спасибо говорит.
(Одна из заповедей Воланда: никогда ничего не проси — так, кажется?)

По телефону тогда же спрашиваю Лидию К., откликнется ли газета на убийство П. Нет, говорит. И вся Кострома СМОЛЧИТ: редакторы не позволят…

– Ну и сидите в дерьме!

Чего больше тут: подлости? идиотизма? гнусного расчета? страха? мести?

Всего больше, кажется, СТРАХА ИУДЕЙСКА. Политковская – Кадырову по случаю дня его рождения: «ЭТО ВООРУЖЕННЫЙ ДО ЗУБОВ ТРУС… Моя личная мечта в день рождения К. только об одном. Я говорю об этом совершенно серьезно. Я мечтаю о там, чтобы он сидел на скамье подсудимых. И самая строгая юридическая процедура с перечислением всех преступлений, со следствием по всем его преступлениям происходила».

Политковская не сказала, КАКОЙ ДЛИНЫ должна быть та скамья. Этой женщины испугались и те, кто по праву должен сесть рядом с этим амбаловидным наследником чеченского престола.

Александр Подрабинек:
П. была надеждой обездоленных, гонимых, бесправных. Для многих из них — последней надеждой. Когда уже нет правосудия, защиты и сострадания… Слово П. вселяло в людей силы и уверенность в том, что они не брошены на произвол судьбы в царстве всеобщего страха, насилия и беззакония.

Нордостовцы:
Мы узнали о жестоком убийстве родного, близкого, чуткого и отзывчивого человека… С самого начала трагедии по сегодняшний день Аня была с нами. Именно А. П. террористы потребовали в качестве парламентера в здание театра… она носила для заложников воду и соки… ВЕЛА ПЕРЕГОВОРЫ с террористами… в сотнях статей раскрыла всю правду о «блестящей операции» по спасению заложников, о судебном беспределе…

Вл. Лысенко:
Анну знала вся Чечня. Большая часть ее любила, меньшая ненавидела. Она была совестью России в этой проклятой войне.
Нижегородское общество Российско-Чеченской дружбы (только что ЛИКВИДИРОВАННОЕ – нота бене!):
…Убита самая мужественная женщина России. Убит ее самый честный журналист. Убит человек, безусловно воплощавший совесть нашей страны…

Невозможно словами выразить ужас произошедшего, горечь нашей общей потери и степень нашего презрения и гнева. Да будет память о ней светла вовеки. Да будут во веки прокляты те, кто празднует сейчас свою КРЫСИНУЮ ПОБЕДУ.
Подписали: Станислав Дмитриевский, Оксана Челышева, Татьяна Банина, Наталья Чернилевская, Елена Софронова.
Подпишите и меня, ребята.
Я твердил, писал, переиздавал:

ЯМБОМ ПЕРЕВЕДУ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ВОЙ,
В СТЕНУ СТУЧАСЬ БЕТОННУЮ ПОВИННОЮ ГОЛОВОЙ
В журнале, в книге одной, другой.

Ан Вселенная – место глухое. Глухи удары в бетонную стену. Проверил на вшивость читающую публику. Шесть лет как висит в пустоте и эта строка:

ВОЙ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ЯМБОМ ПЕРЕВЕДУ.

Херовый пошел читатель.

Предлагаю, прошу (вот где ПРОШУ!): дайте, переведу! Глухо. Потрясающее легкомыслие в нашем ЛАУРЕАТНИКЕ. Скользнуто по страничке, перевернута страничка. Потом эти СЛЕПОГЛУХОНЕМЫЕ будут ахать: не услышали… не сберегли… Говори так: я не услышала, я не сберег. Будет верней. Когда А. Яковлев в красно-черной книге своей кается: мы, рабы, мы, идиоты, мы, холопы, — я пишу ему через газету: не греби всех одними граблями… Не я ли, Александр Яковлевич, тебе объявлял личную голодовку из-за Оли Сушковой? А когда пошел к тебе выяснять отношения, на дверях демократических твоих апартаментов стоял ЧЕЛОВЕК С РУЖЬЕМ. Судорога брезгливости — и я повернул назад, передав пакет с бумажками, где казус (вопиющий по стыдности своей!) был описан. Не был я, имярек, рабом ниже холопом у тех, у кого был ты. Пушкина читал? Токмо у Царя небесного, да и то рабом ленивым, БЕЗИНИЦИАТИВНЫМ. Зане привержен был апокрифу паче канона.

5-го в 5 утра родилась девочка. Безымянная. В красном родильном доме, где я родился 73 года назад.
Самое большое впечатление: еле заметный сквозь отсветы окна на 4-ом этаже сверточек на руках у Вики. Похожий на завернутый в тигровую шкурку кабачок — дар викиной тетки. Но весит 2.800 — кажется, так. Я весил 4.500 — ну и что? Куда все девалось? Деградация мною была замечена в 14-летнем возрасте. В 7 классе. «Что-то я поглупел» — четкое ощущенье.
Так чего вы от меня хотите сегодня?
Ничего не хотят.
Конкретно: это кому, как не мне отвечать за самую тонкую ниточку грузинско-русской дружбы? Духовности? Ибо мы, переводчики, мы, душеприказчики, мы, «почтовые лошади просвещения», ниточку эту берегли и на этой струнке играли как Паганини. Мою ответственность – хотите? Не хотят. Какая струна соединяет двух президентов, двух военных министров? Ах, совсем другая, и совсем другую ноту она дает, когда ее теребят и вот-вот разорвут!
Пишу Киму Смирнову: закажите мне статью о том, что я знаю СЕРДЕЧНЕЕ ВСЕХ, ОТВЕТСТВЕННЕЕ МНОГИХ в области дружества и братства грузина имярек и россиянина имярек. В грузинской щебнистой земле лежит Отар Челидзе — мой БРАТ. Лежит Нодар Тархнишвили — мой БРAT.
Что значило для жизни мое занятие переводами из груз. поэзии, знал Игорь Дедков, о них писавший в «Сев. правде». Теперь она и другие газеты заняты, в основном, материями срамными. Игорь заметил: сначала Леонович читает переводы — потом стихи. (Будто знал: чистоган сметет это занятье, это СВЯТОЕ ДЕЛО. Умные армяне имеют ДЕНЬ ПЕРЕВОДЧИКА — великий нац. праздник, куда я, так мало сделавший для них, имел честь быть дважды приглашенным).
Но, и то сказать, когда я слышу риторическое и пошлейшее «кому это надо?» — обычно чувствую и отвечаю: мне. И пошли вы все — в толпу! Если не сказать проще.
Наш глава усугубляет МОЮ ВИНУ перед колонией — мы ж были и остаемся метрополией — вину историческую, с которой я приехал в Грузию в 1969 году. Сегодня он сравнивает Саакашвили с Берией и нарывается на ответ весьма нелестный. 1969. А в 1989-м было побоище на просп. Руставели. А в 1979, кажется, — этот Кащей Суслов — ему сегодня цветы, неувядаемые! — под мемориальную доску на Б. Бронной — покушался на ДЭДА ЭНА — материнскую речь, которую предписывал заменить кремлевской ЭНА. Спасибо Брежневу и спасибо Эдику — сумели предотвратить кровопролития, самосожжения. (Можно и не улыбаться: в тот день я занимался, в своем роде, тем же самым — писал статью, послесловие к книжечке ВОЛЬНЫХ переводов из Галактиона). В № I нашего «Коростеля» — грузинская подборка Вовы Саришвили. Блеск! Посильнее будет остальных. Этого мальчика я заметил и отличил давно. Теперь он, кажется, профессор филологии — на хрен ты нужен, Вова со своей русской филологией стране Саакашвили? Профессорство не помешало, как ни странно, стихотворству. Интересный случай.
Надо бы сказать Саше Эбаноидзе: напечатайте Вову. Сейчас их, бедных, ПРОВАЛИВАЮТ еще глубже, чем провалили. Печатать надо и других, менее талантливых, но все равно надо. Пусть подышат через соломинку, а то ведь совсем задохнутся. Спасибо Элке (Элке под 90), мне эту соломинку передавшей. «В сторону», как в пьесе: Элочка! Такими как ты, я еще жив. Твоим пониманием — утешен. В твоем с Петей доме — я как в родном. Можно нам поставить рекорд Гиннеса: сколько суток эти двое-трое могут говорить о поэзии и обо всем, ОХВАЧЕННОМ ЕЮ? Много и без сна. (безо сна, как говорят в костр. деревне) Семь? До упаду — как та крыса, жмущая лапкой на «центр наслажденья» и умирающая от истощенья рядом с куском мяса.
Поэзия спасала лагерников. «Как слово наше отзовется…» Кострома оглохла. Никак не отзывается, хотя СЛОВО так обогатилось ОТЗЫВАМИ за прошлый проклятый век! И за этот постыдный. Чавканье и рыганье глушат его надежнее тюремных стен. А я что-то оглох и оравнодушнел к московскому лауреатнику*. (Тут «мои проблемы», конечно, мое незнание и нежелание знать. Но и не только мои. Вот хочется мне ВСЕ узнать и ВСЕ прочесть и пережить, что написал, что пережил человек и поэт подлинный — Леонид Попов, умерший в Вохме…)
* Где награждают Маканина и не награждают Петкевич и т.п.

ПОЖАРНЫЙ ПЁС БОБКА
Памяти
Леонида Андреевича Колгушкина,
Автора книги «Костромская старина»

Кони не спят ночами.
Дремлют пожарные кони,
в стойлах переминаясь
и поводя ушами:
не ударят ли в колокол
на каланче пожарной?

Зорко следи, пожарник,
все ли темно в округе.
Прислушивайся, пожарник,
все ли в округе тихо.
Спи, мой город, спокойно
под одеялом ночи.
Спи, деревянный город,
спи, Кострома родная…

Эй, гляди-ка, пожарник:
видишь? — вот там, над крышами
чуть посветлело, и красным
дерево озарилось…
Вспыхнуло ярко! Видишь? –
звездочками золотыми
искры вырвались в небо
как воробьиная стая…

Колокол бьет тревогу!
С факелами, с бубенцами
по мостовой грохочет
пожарная колесница!
Мчится другая, третья –
просыпается город.

Люди бегут на помощь.
с ведрами, топорами.
Люди кричат спросонок…
Всех впереди несется
с гулким и хриплым лаем
БОБКА – огромный, рыжий
пес — бессменный пожарник.

Вот и первая тройка
лихо во двор влетает:
красная бочка, помпа
и команда пожарных ?
все в сверкающих шлемах,
будто в древних шеломах,
в грубых пожарных робах,
будто в стальных кольчугах!
Кони, телеги, лица —
розовы от пожара.
В дело, ребята, в дело
шланги, багры, лопаты…

Только… Чудится, что ли? -
в криках, в треске пожара –
будто бы плач ребенка –
там, за дымным проемом,
за распахнутой дверью…
Неужели забыли
люди, выкинув вещи,
вытащить и младенца??
Батька ли, матка — где вы???
Надрывается, плачет,
задыхаясь, ребенок…

Бобка работу знает.
В дым, уже красноватый,
Бобка, водой облитый
словно в воду ныряет.
И на одну секунду
в страхе всё замирает.
Слышен лишь треск пожара,
да и тот — будто тише
и младенца не слышно…
Господи, помоги нам!

И Господь помогает:
появляется Бобка.
Шкура его дымится.
Бобка тащит младенца,
за спину перекинув –
тащит то ли за ножку,
то ли за рубашонку.
(След зубов на ножонке
навсегда остается –
остается НА ПАМЯТЬ…)
Жив ли мальчишка? Нет ли –
но к груди прижимает –
не оторвать насильно –
обгоревшую куклу.

Криком кричит мамаша
от ужаса и от счастья.
Ох, непутевая баба,
где же ты пропадала?
Воет и причитает,
обливая слезами
еле живого Бобку.
В нос и в глаза целует –
и пожилой пожарник
трет глаза отвернувшись.
Бобкина мокрая морда
выражает смущенье.
Бобке от слез щекотно.
Все его хвалят, гладят –
этого пёс не любит –
фыркает и убегает.

…Бобка любит во время,
свободное от пожаров,
с детворою возиться.
Окружен малышами,
их на спине катает
по двое-трое сразу –
ух какая собака!
Разбежится и скинет
всех на песок, на травку
или в сугроб повалит.
Куча мала? Хохочут.
Куча мала! Всем любо –
и пожарной команде,
и прохожим случайным.

Этот скверик зеленый –
на углу Пастуховской
и крутой Воскресенской
(Подлипаевой ныне.
Впрочем, чужое имя
улицы носят недолго).
Обрывается круто
здесь городское плато.
Сквер и пожарка — будто
У ГОРОДА НА ЛАДОНИ.
Так на старых иконах
церковку-невеличку,
нам даруя, Святитель
протягивает в ладонях.

Посередине сквера
мы и поставим памятник
мальчику и собаке.
Мальчик, СПАСИТЕЛЬ КУКЛЫ,
с меткой зубов на ножке
там, в позапрошлом веке,
вырос благополучно,
Стал и отцом и дедом…
Долго в семье хранилось
родовое преданье
о чудесном спасении.

Сказало же в Писании:
ДА СПАСЕТСЯ — СПАСИТЕЛЬ
И ДА СГИНЕТ — ГУБИТЕЛЬ.
Много с годами рухнет
памятников поспешных,
идолов, возведенных
в слепоте иль гордыне,
или в рабском покорстве.

Памятники иные
будут стоять вовеки.

В бронзе или в граните:
Бобка, ребенок, кукла.
На постаменте напишем
имена меценатов
(если они не против)
буквами золотыми.
Всем спасибо! Спасибо
и богатым и бедным!
Эту нищую мелочь,
что дороже мильонов,
мы заложим в фундамент.
Как тушили ВСЕМ МИРОМ
городские пожары,
помогали ВСЕМ МИРОМ
погорельцам несчастным,
так ВСЕМ МИРОМ на Бобку
деньги мы собирали…

На зеленой ладони –
памятник и скамейка.
Здесь помедли, прохожий,
ибо МЕСТО СВЯТОЕ
ГОРОД ЗДЕСЬ ОБРЕТАЕТ –
это редко бывает…
Ты согласен, прохожий?
Посреди пустосвятов –
этот пес бессловесный.
Скольких спас он — кто знает?
А погиб он прекрасно,
как и жил, — на пожаре.

Здесь помедли прохожий
да присядь на скамейку:
ты обязан, быть может,
СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ БЕСЦЕННОЙ –
этой рыжей дворняге.
Ты подумай о многом,
ты подумай о ЖЕРТВЕ…
О себе… О России,
что спасала Европу –
не однажды, мой милый!
Ты подумай, прохожий,
О СПАСЕННЫХ ТОБОЮ –
это счастье бывало?
О ПОГУБЛЕННЫХ — если
этот ужас изведал…

И спасибо ты скажешь
всем, кто к делу благому
был причастен. Кто помнит
дорогие преданья,
в ком живет и хранится
БЛАГОДАРНАЯ ПАМЯТЬ.

В люсином детском садике, где я канителился с досками — что сжечь, что складировать — воспитательница на площадке:
– Дети запинаются ОБ ЭТО, пожалуйста, уберите.
– Но это — корень, видите? Тополь пустил корни поверху, вырубить нельзя. Хороший ветер дерево опрокинет, да и засохнуть может. Корень славный, опорный. Как не сообразить, что трогать его нельзя? Но эта милая курица ничего такого не соображает. Придется или призасыпать корень, или пару бревен положить ПОВДОЛЬ.
Все думы выскажет глубокого многоязыкая листва,
но многие проходят около, лесные не поняв слова.
Он выпрет, погребенный листьями, на свет подобно колесу –
и вдруг о корень, как об истину, споткнешься, проходя в лесу.
Миниатюрку написал Игорь Грудев, почему-то запомнилось. Но как комфортно жить с куриными представленьями о жизни, о причинности и связи явлений! Булки растут на дереве. Армия воюет за конституцию, самую умную в мире. Эт сэтэра.
На дамбе нижнего и верхнего прудов шеренга школьников. Урок физкультуры, две курочки его проводят.
– Ребята, -я говорю, попросив у куриц этих полминуты, — слив из верхнего пруда засорен, вода поднимается и топит берег, а там сосны, они этого не любят, будут болеть и сохнуть. Кто смелый? Надо…
И объясняю, что надо.
– У нас урок! Пусть об этом заботятся взрослые! А это дети.
– Дети эти уже могут делать детей…
Один из двух десятков вызвался, но ему не разрешили выйти из строя. Святая простота. Санкта симплицитас. Хоть и санкта, а плюнуть хочется.
Пишу это на фоне куриного непонимания: зачем памятник — Бобке? В самом деле: не меня же спасала собака! Я-ТО ТУТ ПРИЧЕМ?
– А если твою бабку? Прабабку?
(Ни одной морщинки на глади лобика):
– Мы в Костроме недавно.

26 сент. 06

Заходил А. М. Матюхин, отец без кавычек восьмерых сирот, пионер Шаблова, где теперь и музей Ефима Честнякова и три дома. Гордону отправлены фильмы: открытие Музея, панихида по Ефиму в Илешове, виды тех мест, рассказы о Ч., умершем в 1960 году — рукой подать… Умер в полном бесславии, но успел заронить в погибельную нашу жизнь СЕМЯЧКО, которое не дает покоя многим. Посреди умирающей или умершей крестьянской жизни — росток надежды на что-то настоящее, прямонаследное. На имеющее ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ — возрождение деревенской, крестьянской жизни, на этом этапе — без былых дикостей, без вопиющего неравенства между рабом и господином, с некоторыми благами цивилизации, каким-то образом просеянной, отобранной, культурной, доброй, красивой и т. д.

На мой закат печальный — это мне подарок. Дар. Гётевский выход из печали. Вика, в крещении ВЕРА.

Надо переписать из книжки «Явь» обращенье к Петровичу, белорусу с темным прошлым, в Карелии работал серогоном, жил в нашей деревне с бабкой Васиной, избушка на его делянках стояла на берегу Кулгомозера.
В овраге недалеко от моста
осину помнишь? Лет ей, может, триста.
Земля забагровела от листа,
трепещет крона, льется как мониста.
Другое имя — это бытиё
другое… Вспомнится или помстится –
когда гляжу, Петрович, на нее,
откуда-то находит: ТРЕПЕТИЦА!
А младшенький разумный отпрыск мой
ей «здравствуй» говорит, ладошкой гладит…
Пока он гений, школа с ним не сладит.
Бог даст, приедем как-нибудь зимой.
А лучше в марте: свет и красота!
Приедешь — а деревня и пуста -
и все. Разор дошел до точки. Точка.
И что теперь, писатель-одиночка?
Была деревнюшка — и больше нет.
Всех схоронили за 15 лет…
Все ждал КРЕСТЬЯН ПОСЛЕДНЕГО ПРИЗЫВА.
Как мог крестьянствовал летами сам.
Звучат призывы — но звучат фальшиво:
крестьянин крепкий ни к чему властям,
ни власть — ему. Как сирота, она
отныне лишь сама себе нужна…

Такие вот вирши. Так что ПРИЗЫВАЮСЬ давно, но в отрицательных смыслах: многие НЕ, многие НЕТ нажиты в городах.
Прочь! Гнушаюсь ваших уз!..
Живу далеко от лауреатника. Не доплюнуть.

27 сент. 06
Михалыч в тревоге: власть хочет делать бизнес на Честнякове. Это и моя тревога. Мозоль — наш Литмузей, где уже торгуют то ювелиркой, то самоцветами, и мадам Павличкова показательно шелестит валютой прибыли. Показательно-победительно.
.. на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.

Разумная мысль Евгения Шиховцева — зарабатывать, имея хорошую рекламу, на великих именах писателей, так или иначе связанных с Костромой, — в головы павличковым не приходит. Губернатору я писал, но тот вельможно молчит, пока его зам зама сочиняет отписки, чье достоинство в стиле, коего мне даже не спародировать. Блеск! как блеск их иномарок. Ихних, то есть. Школа — студия — академия вранья. В языке, в словаре русском — сплошной изюм иностранщины -совершается ТРАГЕДИЯ. Мы перестаем понимать друг друга – это путь к вырождению особи, называемой и т. д.
В отчаянии, в стремлении достучаться до здравого смысла властьимущих, начинаю хулиганить. Евтушенко ИМ звонил — ОНИ на меня жалуются, уж не знаю как. Женя пеняет мне: нельзя, дескать чего-то от НИХ добиваться, честя их надменными потомками
Известной подлостью прославленных отцов.
(Женя провел вечер… Дата холокоста совпала с днем его рождения. Настригли кусков вечера, скомпоновали, удивив зрителей ТВ ракурсами и планами. Впечатление должно накапливаться, если вечер живой. Тут «мастера» сделали все, чтобы этого не было. Серьезное дело превратили в шоу. Мелодекламация не срабатывала, мелос весьма был посредственный, часто некстати. И какая-то во всем условность, выпирает НАМЕРЕНИЕ, мешает известность результата 2×2=4. Грех мне — разбирать и судить это предприятие. Но улыбнитесь: я женился на Софье — спасая еврейство. Это было сильное побуждение среди остальных… Палиевский где-то меня зачислил в ЖИДОВСТВУЮЩИЕ — и был прав. Невольно сравниваю телеверсию вечера с тем, что было со мной и, вероятно, со всеми в Музее геноцида в Ереване. Экспозиция — нельзя бедней. Не картины — наброски — то ли ватман, то ли грунт, не помню, да и НЕ ЗАМЕТИЛ. Но девушка, умница, ни словечка не сказала ВСУЕ. Ничто не претило ни вкусу, ни знанию о том ужасе. Даже как-то она скрадывала моменты, от которых вздрагиваешь. НИ ОДНОГО ЛИШНЕГО СЛОВА. Ни одного преувеличения… Едва живой я из этого подвала вылез).

30 сент. 06

День рожденья моего Сашки. Сашенька, будь здоров, не прогляди жизнь, уставясь в компьютер. Поцелуй маму. Мы идем параллельными курсами. Нас пересекут потом-потом — по закону Лобачевского.

Воображение живет уже на берегу Унжи. У Вики — в торжественных случаях ВЕРЫ — трое своих, один наш, и двое усвоенных, пригретых этим ангелом. Итого — пятеро. Господи, помоги. По крайней мере, не помешай. За язык повесишь меня ПОТОМ.
За тэе тило
На свити що грешило смило.
Позвонила Гуська в ответ на мои звонки мужу… Отлегло.
Не звонил непростительно долго, а ведь лежала тогда со своим пузом, ходить не могла. Не звонил, накапливая вину (комплекс Ж.Ж. Руссо) Разрешится через пару недель.
Господи Исусе, помоги Викусе!
Помоги, Исусе, разрешиться Гусе -
То-то мне бы счастье хоть перед концом:
стану в одночасье дедом и отцом.
С улыбкой лежать буду и в гробу — иф эни.

Звонил Сережа Яковлев. Делает один работу за всех нас, членов редколлегии. Не успел послать, — я не успел, — послать страничку надгробного слова Толе Кобенкову.

От Оли Коловой рукопись — второе издание «Здесь, в России». Фольклорное приложение дошлет. Меня — опять редактором.
Еще две рукописи в «Коростель» — на троечку, к сожаленью. Из Казахстана, из Красноярска.

Закончил, неделю промучив, нечто про Бобку. Белый стишок.

…На граните напишем
имена меценатов
(если они не против)
БУКВАМИ ЗОЛОТЫМИ.
Первым — имя Александра Николаевича Лихачева, Парфеньевского главы. Дает 5 % стоимости Памятника. Буду упрашивать Котляревскую: Ксения Игоревна, ну пожалуйста! Ну на другой грани! Ваше ИМЯ…
Штаб по Бобке ждет «решенья по Бобке». Импотенты. Решайте БЕССПОРНОЕ. Где вы были, когда уродовали центральную красавицу-площадь? Ну как их не хулиганить? Господин русский Синтаксис, позволь…
Я буду вас прощать (Слуцкий). Их я буду хулиганить.
Нет, то Мартынов.

Нет недели — как корова языком слизала.
В 70 номере «Новой» Алик Зорин пишет об Александре Мене.
16 лет как его нет. Алик истовый прихожанин. Был и на днях в Сретенском храме, где служил А. Мень. Новый батюшка — из породы Хамовой. Такие годятся и в убийцы. Убийство — духовный подвиг в этой среде.
Лет 10 тому мы с Аликом и отдельно Володя Корнилов приезжали в Кострому на поэтический фестиваль. «Свобода» еще цвела и еще не обронила цвета в ту пору:

От черного моря до Балты -
Нет мест, где б меня не … ты.

Радения происходили в зале «ПАЛЕ», там же на витринах раскинуты были книжонки новой вольной русской поэзии. (Неприятно удивил меня один хороший поэт из Тамбова модернистским штукарством, а я знал его стихи, ответственные за происходящую жизнь…)
На одной из витрин жалась книжечка Саши Зорина — об отце Александре, чьим духовным сыном он был. К Саше у меня давнее и доброе чувство — родной человек, родная душа. То-то и он меня терпит с моей фамильярностью ко Всевышнему. (Булату не прощал «кощунств» вроде

Я знаю, ты все умеешь, я верую в мудрость твою,
Как верит солдат убитый, что он ПРОЖИВАЕТ В РАЮ…)

Тогда в «Пале» меня поразило полное отсутствие интереса к Меню, к его подвигу, о чем Алик написал несколько новелл в прозе и стихах — по праву духовного родства и таланта. Теперь — не поразило бы. К этой книжечке не подошел никто, никто ни одной не купил. Алик психанул и уехал от сборища НЕЧЕСТИВЫХ. А я прочел им

… толпа вошла, толпа вломилась…

И вот уж несколько лет дышу тяжелым воздухом со взвесью невежества и неведения, хамства и покорства. Разумеется, есть пузырьки и чистого воздуха — дыхание дорогих мне людей.
Баба Надя у Зорина говорит — это в храме, там еще две старушки:
«Славная смерть, богоданная… Кровию умылся… Погоди, я принесу его образ.
Пошла в придел и вынесла обернутую в тряпицу, наклеенную на картонку цветную фотографию. Известная фотография из книги Ива Амана «Свидетель своего времени». Действительно, образ. Иконописный лик. Все три женщины, перекрестившись, приложились к «картонке». Картинку эту — да в очи патриарху. «Белые платочки», спасающие христианскую идею и церковь, как говорит о. Георгий Эдельштейн.
Как мне, спускаясь по Осыпной ко храму Воскресенья-на-Дебре, правым глазом и не видеть наглую роскошь палат нынешнего нового духовенства? С Аликом мы — прихожане в «Другой Храм» Я думал, он открестится от стихов про костромскую Лорелею — ан нет! Стихи ему и посвящаются. Об этом я писал – не грех и повторить.

И православный черный плат не удержал Господня Дара:
как некий райский водопад, как золотая Ниагара,
как лавы жаркая волна… Тихонько вскрикнула девчонка:
летит мне под ноги одна ЗАКОЛКА, ЧЕРНАЯ ЛОДЧОНКА…
Избытку храмовых прикрас, огням, столпам иконостаса
пришлась ты в масть и в самый раз — сиятельна и златовласа.
Помянем лодку-на-лету, свергающуюся в каменья!
Помянем Александра Меня, убитого за красоту.
Души от Бога не тая — на это благо, это злато,
нахлынувшее из-под плата, перекрестился б он — как я.

*
Умер Толя Кобенков.

И смеемся мы и плачем, зная наперед:
будет смерть, потом — удача, не наоборот.

Вот и наступила удача. Толина. Толина? Да мы и познакомились-то только в июне сего года! В гостинице, в Михайловском, у Пушкина. Дарит мне книгу: «Давным-давно любимому Владимиру Леоновичу. Толя». Издалека любили друг друга.
Добрая слава несказанно, неизмеримо сильнее худой. В отхожем месте человечества, именуемом Интернет, можно потонуть именно как в дерьме. Так я думаю ВЧУЖЕ — сроду не коснувшись клавиш компьютера, лично мне противопоказанного «удобства» общения с кем хочешь, т.е. с кем не хочешь. «Удобства» узнавать подноготную заметных людей, известную информаторам больше, чем самим тем людям.
Анатолий Кобенков сам у себя как на ладони! Без заботы о самом себе! Какая-то кедринская доброта, близорукая в лучшем смысле.
Близко ему то, что видит, что любит. Цветаева ценила этот дефект зрения — вероятно, из гордости? Туман обобщает лица и не мешает их прописыватъ: резкие черты подсказывает воображенье.
Толина поэзия — мирская, домашняя, ощутимая… в общем, неповторимая: обязывает приглядеться.

Две колыбели

Умирает отец — на седьмое десятилетье
покатилась звезда его… Гаснут его ордена,
вянут шляпы, худеют костюмы; на свете
было много вина — не осталось ни капли вина…

Были дети — они разбежались куда-то –
ползунки разлетелись, захлопнулись дневники,
а потом сапогами стучали по дому солдаты,
а потом — мужики… Это мы с тобой, брат, мужики.

Это мы загасили для жизни привычные звуки –
тише Леты течет на подушку отцовская прядь –
растекается ночь, наливаются силою руки –
им баюкать отца, убаюкивать, не отдавать…

Мы закрыли пивные, поставили крест на получке,
запретили собранья, переделали календари…
– Подожди, я сказал, я еще подарю тебе внучку.
– Буду ждать, ? отвечал, ? только ты не тяни, подари…

И была мне любовь — как декабрьское поле привольна, –
и была мне волна, и теченье, и сила – чтоб плыть,
и была мне жена, и даровано было ей больно
нашу дочку носить, нашу жизнь от беды относить –

отнесла — защитила: больничный халат обревела
позабылась в бреду, обругала меня -
родила…
И явилась мне дочь, и пришли пред отцовское тело
свет и мгла.

И сошлись в него сосны, сбежались березы и ели,
и была мне печаль, затопившая душу мою,
и приставило время к губам моим две колыбели:
- Баю-баю-баю, баю-баю-баю…

Сколько людей по его Сибири вздрогнет как от шока, скольким помог он, ДЯДЬКА талантливых и юных и не очень юных, сколько их напиталось светом «Зеленой лампы», его супергазеты, осветившей из Иркутска огромные пространства! Он успел нам, ныне родившим альманах «Коростель», подарить нескольких талантливых поэтов и прозаиков. Мы прочили его в редсовет — согласье быть с нами дали нам Михаил Кураев, Андрей Битов, Лев Аннинский, Валентин Курбатов, Сергей Кузнечихин. Мою статью о Бобкиных бабках -деньгах, собираемых на памятник пожарному псу, спасавшему младенцев и украденных теми, кто НИЩ ДУХОМ не в библейском смысле, но в самом современном и подлом, — эту статейку изъял он из компьютера, обещал открыть мне дверь к Сергею Филатову, большому человеку в культуре — уровень министра. Ведь надо же «что-то делать», как пишет Чичибабин, хоть «неизвестно, что». Боринька, ты не прав. Известно, каждый миг известно! Только иной раз противно.
Статья о Бобке. Сиротская статья: газета моей надежды, наши «Костромские ведомости», обошлась без нее. Стилистическое не-до-разуменье: не принимает моего словаря — а чего уж проще? -редактор. Милый парень — и делать бы с ним добрые дела, да вот осечка. Нужны были два материала, и один мне заказан, и написан, и собачка нарисована. Газетная полоса: посередине пожарный пес, рядом младенец, спасенный им, кукла, спасенная младен­цем, — журналист крепкий материал плюс мой «писательский» завиральный, плюс банковский счет, куда растроганный нувориш перечислит…. Не растрогается никто. Материал-однодневка.
Просят многие. Рефлекс: надоело, зарабатывайте сами!
Случай с Бобкой – особенный. Пес ничего не просит. Спасал детей- теперь дарит всем благие мысли, дарит лучшие чувства. Не просит – дарит.
«СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ»
…Звонкий пожарный колокол своими частыми ударами извещал о пожаре. Тотчас же поднималась тревога. Дежурный расчет мгновенно одевал бушлаты, медные каски и специальные пояса. Лошади сами рвались из станков, подбегали к упряжкам и сами просовывали головы в хомуты… За вестовым на полном скаку мчится четверка лошадей с брандмейстером в никелированной каске, трубачом, непрерывно подающим сигналы, топорниками, ствольниками и пожарниками других специальностей. На этих огромных красных дрогах — багры, лестницы, ломы, кирки и прочий инвентарь…
Факелы с медными рукоятками, медные каски, брандспойты и большой колокол — все блестело на солнце или ночью от зажженных факелов и создавало какую-то торжественность момента. За первой упряжкой мчалась тройка с пожарными машинами, за ней несколько парных упряжек с большими красными бочками и пожарными рукавами.
Пожарники в черной форме с синими погонами и синими околышами фуражек. Лошади Главной пожарной части (на Сусанинской площади) сначала были белые, а потом чисто-вороными, у пожарников Вспомогательной части (угол Пастуховской и Воскресенской улиц) были гнедки, на Добровольной пожарке, на Мясницкой — рыжие….
Рядом с обозом, гремящим колесами по булыжнику, неизменно мчался большой рыжий пес Бобка. Собаки боятся дыма, и никто не верил, пока не убеждался, что этот пес выносил из горящих домов ревущих там младенцев. Кто его приучил, скольким малышам спас он жизнь, неведомо. Но так было. Бобку все любили, матери обливали слезами собаку – как пожарники обливали ее водой прежде чем ей нырнуть в окно или дверь дома, откуда слышался плач ребенка. Бобка погиб под колесом пожарных дрог. Памятником ему стало чучело, искусно и любовно сделанное пожарниками Главной части. Лет 20 рукотворный рыжий Бобка сидел, говорят, возле конюшни. В смутные годы революции и гражданской войны о нем позабыли, чучело пропало. Но живая картина пожарной тревоги нарисована знатоком костромской старины Леонидом Кодгушкиным — откройте 4-й выпуск альманаха «КОСТРОМСКАЯ ЗЕМЛЯ».
Экология — понятие универсальное. В городской жизни, как в жизни любой среды, нет неважных и ненужных элементов. Жил-был пожарный пес. Потом жила легенда о нем. Потом наступило беспамятство, а это беда. На пустое место, покинутое памятью, часто приходя те, кто достоин памяти недоброй. Но не в русском характере долго помнить зло или придавать ему важное значенье. Это как «слепое пятно» в нашем зренье: почти под носом у себя человек не видит того, что видел он, когда предмет был дальше или стал ближе «пятна».
Памятник говорит многое о том, КОМУ поставлен, и о том, КТО его ставил.
…Племя поклоняется солнцу или звездам, божествам воды или огня, чтит лесного зверя и домовых духов, имеет строгие табу и заветные поверья… (Через тысячи лет ученый признает, что такое-то древлянское племя было стихийно ЭКОЛОГИЧЕСКИ ГРАМОТНО). Однако племенной тотем никак не вписывается в единый религиозный свод, простираемый над многими племенами. Летописец, возможно, преувеличивает, говоря о древлянах, что те «живяху звериньским образом». Возможно этим оправдывает жестокость князя Киевского Георгия, прозванного Долгоруким, который, огнем и кровью учреждал христианство, уничтожая древние поселения и традиционные капища, не щадя ничего и никого, предавая временных союзников, преступая собственные клятвы. Основатель городов и зиждитель храмов «не прославил себя в летописях ни одним подвигом великодушия, ни одним действием добросердечия, свойственного Мономахову племени… Он играл святостию клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию для выгод своего честолюбия… Народ Киевский столь ненавидел Долгорукого, что узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжеский за Днепром, называемый Раем, также имение Суздальских бояр, и многих из них умертвил в исступлении злобы. Граждане, не хотев, кажется, чтобы ж тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города…»
Так пишет Карамзин, величайший из историков русских, дававший глубокую НРАВСТВЕННУЮ оценку историческим деяниям и лицам. Нам он нарисовал не больше не меньше как портрет «первого большевика» на Руси.
Так КОМУ и КТО ставит конную статую на Советской площади в Москве — в советское время? И кто пересаживает уже в наши «демократические» дни этого же героя с коня в кресло — уже на костромской Советской площади?
А на площади Конституции в скверике стоит прямой убийца царя и его детей, которых спохватились мы любить и чтить. «Поскребите убийцу», перефразирую я известное речение, «и вы обнаружите вора» В сейфе Свердлова после его смерти найдены были кроме золота и бриллиантов документы и паспорт на чужое имя — в случае, если придется драпать из России.
«Бронзы многопудье», тонны гранита и чугуна… Замысел скромного памятника пожарному псу возник из простого соображения: бронзовый Бобка со спасенным младенцем, СПАСШИМ любимую куклу, потяжелей будет памятников идолам советской эпохи. Весомее будет — в том смысле, что крупица добра весомее глыбы зла.
3.
– Что пригорюнился, Бобка? Поднимай голову выше — навесим тебе
медаль СПАСИТЕЛЯ на пожаре. Ушки опустил — в чем дело?
– «Уши вянут»… Вот и повяли, когда узнал, что кто-то украл деньги на мой памятник. Признаюсь: дорога мнение слава – дорог пример.
– Пример прекрасный! Ты даже не представляешь, что он значит не только для Костромы — для всей России, для ее гостей со Всего света.
– Вот ты родился в Костроме лет через 50 после моей смерти. Кто был твой прадед? Кто прабабка?
– Прадед — священник, служил в Любиме. Прабабка – костромская мещанка… Постой! Кто-то из Боголюбских — это наша фамилия — что-то говорил… Будто дом их сгорел, а девочка чудом спаслась. Уж не ты ли…
– Откуда мне знать? Не мое дело — помнить всех, кого тащил из огня — кого за рубашонку, кого и за ногу — верещали все одинаково.
– Верно, не твое. Это дело тех, кого ты спас. Это их вечная БЛАГОДАРНОСТЬ и Богу и тебе, безродному псу. Ты же должен помнить, как рыдали от счастья матери спасенных!
– Помню. Целовали в самый нос – щекотно терпел, потом убегал.
– Знаешь, Бобка, и мне грустно и как-то странно подумать, что может быть, пра-правнучка спасенного тобой младенца как раз и украла те первые и невеликие деньги. Но деньги самые чистые — и от людей очень хороших, сердцем отозвавшихся твоему ПОДВИГУ.
– Что-то в мою собачью голову такая мысль не убирается — уж слишком дико.
– Как бы это сказать… Какое-то НРАВСТВЕННОЕ ОСКОРБЛЕНЬЕ лучших чувств. Эта дама действовала по закону, но ведь надо прилагать закон к человеку с его достоинствами и репутацией, к уникальному случаю, законом конкретно не предусмотренному — случаев тысячи, а на то мы и люди, чтобы разбирать каждый. Честные деньги от порядочных людей хранились в сейфе Литмузея — за честность его директорши я ручаюсь и считаю изъятие «бобкиных бабок» оскорблением, нанесенным, всем нам этой особой. Она заподозрила, что «дело нечисто». Она ошиблась. В общем, села в лужу и не чувствует мягким местом…
– Не обижай женщину, а то обидится. Честность, как я понимаю из твоих слов, у вас мало чего стоит. Закон, вероятно, тоже не в цене.
– А кто ворует по закону – тот и есть ВОР В ЗАКОНЕ. Ничего, деньги еще соберем. Это НАРОДНЫЕ ДЕНЬГИ, Бобка. Вон Лихачев, парфеньевский глава, готов отвалить нам 5% ото всей стоимости памятника и дубовой скамьи перед ним. Деньги немалые. Но, как сказал Шота Руставели,
ЧТО ОТДАЛ — TO ВСЕ ТВОЕ.
– Кострома в мое время была ПЕРВЫМ посреди волжских городов по благотворительности. Честному слову верили…
– Больше чем закону. Это РОССИЯ, мой милый! Тут иностранцы запинаются, тут им загадка. «В Россию можно только верить», говорит поэт. Да, воистину — в ту Россию, где ВЕРЯТ друг другу, а не наращивают охрану — охранять, как правило, то, что уворовано. Решетки, коды, замки, слежка и подозренье ? не наш путь. Дом за решеткой и СТАЛЬНОЙ ДВЕРЬЮ уже не дом. Это почти камера добровольного заключения. Грустно…
– Ну и хватит о грустном. Ты сказал: СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ?
– Скамья.

4
Угол Пастуховской и Воскресенской (теперь и пока Подлипавой), четверик пожарной каланчи, пара ворот, за которыми теперь красные машины, а были гнедые рысаки. Дальше к Волге на краю городского плато гостиница и ресторан. Перед пожарной ? газончик, сегодня зелененький и пустой, а завтра…
Завтра тут посадим Бобку — стараниями благодарных костромичей, попечением нашего главы И.В. Переверзевой, растроганностью людей и богатых и не очень. Ну как же…
Ведь так просто вообразить, что именно ты, проходящий мимо — куда тебе? в гостиницу? в ресторан? или обратно? — именно ты обязан своей драгоценной и неповторимой жизнью вот этому рыжему псу. И посидишь на дубовой скамье, и подумаешь — уже не о себе. Подумаешь о благородстве и отваге, о жертвенности: родина твоя спасала когда-то Европу, образовав 300-летний жертвенный заслон. Сумеешь подумать о добром и вечном. Оттенит это людская жестокость. Нет не об этом! Но как забыть, что собак-санитаров, помогавших сестричкам вытаскивать раненых из-под огня, вместо благодарности свезли на живодерню? Нет, нет, не об этом!
Вспомни Пушкина:

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…

Вот о чем! О ПРОБУЖДЕНИИ ДОБРЫХ ЧУВСТВ. А другой поэт (увы, сгинувший в лагерях) примерно о том же пишет:

Народу нужен стих таинственно родной,
ЧТОБ ОТ НЕГО ОН ВЕЧНО ПРОСЫПАЛСЯ.

И ты спросишь себя: сплю я? Но если и не сплю, то способен ли к жертве, которая есть ТВОРЕНИЕ БЛАГА — ближнему, дальнему — но сначала им, а потом и себе?

В седьмом часу утра девушка из-под дождя: — Вот и я!
Кто ты такая ? Прямо из стихов Уитмэна. Столкнулись в две рях домофонных. День будет хороший.
Пейзаж прощанья состоит из улыбающихся лиц.
Вчера вернисаж Пшизова, целиком впавшего в абстракцию ? воз можно, это реакция на фоторепортерство. В этом постмодерниз ме я ничего не понимаю. Но развлечение глаз игрою линий и света с тенями можно уподобить какой-нибудь душевной сумятице.
«Вот что со мной сейчас происходит».
Ира. Под наигранной пошловатостью моей — ясное чувство БЛАГОДАРНОСТИ этой женщине с оттенком вины.

Так гнева нет
В душе твоей небесной, Дездемона?

10 утра. Расшил книжку «ЯВЬ» — стихи, где дерево, вклеить в книгу и подарить Юрию Петровичу — отвезу в Следово. Следово таково, что пожалеешь: нет Дмитрия Сергеевича — полюбоваться парком, прудами, дорожками, куртинами, древесно-кустарниковой теснотой.
В Париже, не помню у какого парка, бронзовый садовник. Юрий Петрович, слава Богу, жив и здрав, но поклониться ему надо поспешить. Лихачев дарил нам Монрепо — Ю.П. — усадьбу Карцовых.
Задыхаешься от невысказанного в двух случаях: от такой яркой деятельной любви ко всему живому — к дереву, цветку, воде прудо вой — и от идиотизма, всего этого лишенного. От побоища на Сковородке — от красоты ухоженной земли.

Была красавица — теперь уродка.
Что сделали с тобою, Сковородка?
Кому так ненавистна красота,
что Микельанджеловская Пьета
становится мишенью идиота,
и неопределенноличный кто-то
В ЛИЦО СТРЕЛЯЕТ МАТЕРИ ХРИСТА…

Диковата родная моя Кострома.
Но вот эффект любви к земле и ее красоте — эти ЛЮБЯЩИЕ ЛЮДИ С БОЖЬЕЙ ПОМОЩЬЮ содержали в Костроме Театр, что-то еще, надо узнать у Нины Федоровны. Именно с Божьей помощью. И уж если и правда меня потянуло на памятники, то не премину заметить тем, кто будет лучше нас: Внуки, будьте еще лучше, поставьте памятник Садовнику. То есть, посадите его, усталого, на садовую скамейку, сумейте найти счастливую линию усталости и силы, пусть спина говорит столько же, сколько у Опеку шина наклон головы у его Пушкина.

Золотеющий колос умрет на корню.
На пустую страницу голову уроню.

Антипамятник, надеюсь, временный, — большая свинья под орифламой «ПАРК КУЛЬТУРЫ БЕРЕНДЕЕВКА». Всего жальче детей. Ведь ни кому из владельцев качелей-каруселей, в ком хоть крупица любви к ребенку, хоть МОЛЕКУЛА КУЛЬТУРЫ под черепом, — никому не могла бы прийти в башку мысль разорить веселый детский мирок под вековыми соснами. О том, как засраны пруды, как болеет вода, нет слов — одно ЗАДЫХАНЬЕ. Властя, властя! Что же вы и за что боролись эти 20 лет?
Детей прогуливают по свалке и разору. Две девушки — Катя под 50 и Ариадна Ивановна за 60 каждое утро выносят мешки со свинством – от бутылок и тарелок с не дожранным чем-то до презервативов. Утешал старуху обещаньем Переверзевой подумать о бетонных контейнерах — та махнула рукой.
Но свой берег чистят. Надо придумать проект под Гордоновский грант: поощренье таких кать. На них-то все и держится. Благода ря им — мы еще люди, еще не все захрюкали. Но где, Сашенька, обещанная тобой Чулпан Хаматова? В Венеции, понимаешь, она рядом да и получше Катрин Денев — а за столом экспертов нет ее. Не — хо — ро — шо! — как говорил старик Твар довский в таких случаях. Небаско.
М.В. Нестеров пишет году, кажется, в 18-м из Киева своему другу: храмы заколочены, зато кабаки все открыты. ПРОСВЕЩАЙ СЯ, РУССКИЙ НАРОД!
Наш Литмузей скукоживается — открываются все новые и новые бардаки. Сауна «Дельфин» под шапочкой ВИП?КОМПЛЕКС . Вот что сегодня вэри импортант мэттэр. Нынешний «князь Иван, колосс по брюху» в теплом бассейне, где резвятся русалочки, КЛЕОПАТРА, ГЛОРИЯ, ГАЛИНА… ИРИСКА ! Маргарита, Шалунья. НИМФЕТКА…
Старуха Цветаева: если б я встретила Набокова, надавала бы ему пощечин. Тут я с нею, а не с ним.
Князь Иван — из «Современников» Некрасова. Их начало:

Я книгу взял , восстав от сна,
И прочитал я в ней:
Бывали хуже времена,
Но не было подлей.

Это все помнят. Но не все оценили МЫСЛЬ одного из персонажей трагикомической поэмы –
МЫСЛЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО Д0МА ТЕРПИМОСТИ.

В самом деле! И даже не дом в нашем богоспасаемом городе, нет. ГОРОД В ГОРОДЕ ! По мере опусканья культуры неизбежно возрас тать будет спрос на бедных этих девок, роскошных телом и мерт вых глазами. Такой же мертвоглазый потребитель построит и будет потреблять-блятъ его горожанок. Денег не пожалеют новые Чижовы…

Лишь бы нам утвердили концессию,
Учредим капитал на паях
И, сгубив МЕЛОЧНУЮ ПРОФЕССИЮ,
Двинем дело на всех парусах!

Мудрый мафиози остерег, однако, энтузиастов: ПРЕЖДЕВРЕМЕННО. Смело, художественно — но преждевременно. Но смотрю я на этих очаровашек, их штук 20 в рекламе, и вижу, что в самый раз проголосовать, утвердить и пополняй бюджет и карманы.
Кострома перегоняет Амстердам. Год назад в статье о Дедкове я представил себе его, выходящего на проспект рядом с его домом и стоящего перед витринами зазывного свойства : «ОТДАМСЯ ЗАДЕШЕВО», «Я ТАК НИЗКО ПАЛА», «ПРИХОДИТЕ С ДРУЗЬЯМИ — РАЗВЛЕЧЕМСЯ». В трех витринах соблазняет низкими ценами магазин «Эльдорадо» покупателей с бардачным воображеньем. Постепенно призывы стали мягче, теперь совсем другие. Тогда газету со статьей хотел послать мэру города, ко подумал: и так прочтет. Прочла? Не знаю. Но кто-то-нибудь и устыдился, раз эта похабель исчезла. Пост хок? Проптэр хок? Если проптэр хок, тогда не статью — теперь я без газеты – хоть эти странички пошлю Переверзевой. Когда сидели ШТАБОМ по Бобке по ее приглашению, у нее одной было живое лицо. Остальные — каменные. Эмоций или нет или есть они, но нет команды. Никто не сказал: да. Никто не сказал: нет. Вопросов не было. Когда у меня появились вопросы и понадобился телефон начштаба г. Невской /?/ — телефона мне не дали. Презумпция: если звонят, то чего-нибудь просят. А то, что имярек не проситель, а БЛАГОТВОРИТЕЛЬ, в голову не приходит.
Памятник собаке будет. Слишком уж понятно, что 2×2=4. Что-то будет с ЦАРЬ-СВЕЧОЙ? Движенье сильное и дерзкое для тех малодушных, кто это мог бы разрешить. 2×2 никто не знает, сколько. Отправили на тот свет миллионы лучших –

поставить надлежит СВЕЧУ
за упокой невинноубиенных…

Да, но что скажет Хозяин? Может, нынче и не поставят, но слово сказано и вопрос стоит. Мертвые ждут — и все настоятельней.

Хлебным еще перегноем крапива сыта,
и непролазны черемуховые оплетья.
- Худо, хозяин!- и ворон кричит: — Воркута! -
ЭТОГО ХВАТИТ ЕМУ НА ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТЬЯ.

Яков Свердлов, если не врет та телепередача, трус и вор кроме того, что палач. В его сейфе были бриллианты и документы на другое лицо — в случае если надо будет драпать из страны. Вот когда вспоминаю Леничку Темина, киевского еврея, любимого мной человека. «Когда вхожу в ЦДЛ и вижу Аркадия Семеныча, я становлюсь антисемитом». И я становлюсь — на ту минуту, когда прохожу мимо памятника этому жиду. Почему верится той телепередаче? Убийца детей уже нечеловек. И трус прежде всего. Ишь, убоялись Романовых… А Аристотеля не читали — его заповедь великодушия к побежденному сильному противнику. Позор на наши головы… Спи, Кострома, и во сне БОЙСЯ. Бойся всего. Бойся себя. Правды бойся. Мысли бойся. Бойся поэтов — ужасных носителей всякой заразы!
Серьезно: Лидия Корнеевна начинала дневное чтение с «газетных» стихов. Несмотря на цензурный фильтр, там иногда угадывалась их причина. СЛЫШАЛСЯ ТОН. Сказывалась ПРИВИЛЕГИЯ ВПЕРЕДСМОТРЯЩЕГО — угадывать и предсказывать. Матрос на клотике с биноклем… И глядит он не только вперед.
Дико мне, Ирина Владимировна, что Кострома обделила себя поэтическим зорким словом. ПОШТО ездили в Следово и за что корми ли-поили стихотворцев?
С Виктором Игнатьевым наперебой читали мы русские и украинские стихи. Был язык общенья. Со смертного одра поздравлял он выход №1 культурного приложения к «Сев. правде». На месте Игнатьева — Павличкова, обнаружившая блистательное невежество в отношении к СЛОВУ — как раз к тому, что было в Начале…
Искони бе слово. Люди посвящают ему жизнь. Газетной Костро ме сие невдомек. Да просто наплевать. Язык общения беден до примитивности, засорен до невозможности. Как нижний Берендеевс кий пруд отходами цивилизации. Язык — мысль — поступок /очеред ность варьируется/ связаны как углы треугольника его сторонами. Человек пять-шесть юношей и девушек. Что-то обсуждают. Парню приспичило — отошел на два шага, отвернулся и ОТЛИВАЕТ.
ЭТОГО мы хотим назавтра? А завтра он уж не отвернется. Но, милые мои, мы ж не дикая Монголия: соступил с дороги, сидит на обочине и, прости господи, серет.
Писательских завиральностей, объяснимых теснотой смысловой и лексической, авторских тропов, рассчитанных на доверие к читателю, газета не терпит. Между тем, паразитирует на речениях классики. Едва ли не каждый заголовок что-то перефрази рует.
А теперь ДОНОС на. редактора «Костр. ведомостей». Испортил дело: заказав мне и Кате Смирновой статьи о Бобке, дал ее «жур налистский» материал — внятный, порядочный, талантливый — в углу полосы, ЦЕЛИКОМ рассчитанной на нашего пса. Пес премилый : Оля Швейцер нарисовала двух спасителей — младенец держит спасенную им куклу. Но где моя «писательская» статья? Где номер благотво рительного счета — не тот, что я, а что Вы предлагали? Увы, колготки Аллы Пугачевой важнее РАССКАЗА о подвиге и судьбе нашей собаки. А я писал его долго… Кон аморэ… С Варламовым я простился. А в «штабе» моего текста ждали, напоминали…
Итак, «моей газеты» у меня нет. Через Алешу Герасимова, ныне начдепа образования и науки, а в 71 — 73 моего ученика, определю своего Бобку в серую «Северную правду». При Дедковых была замечательная газета. Про Бобку НАДО печатать, надо знать, надо думать о нем, сидя на скамейке перед ним. Статья так и называется: «СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ». Такие были длинные скамейки-пуфы в Третьяковке, стояли стулья. Сидит Иисус Крамского в пустыне — и сидишь ты перед картиной, пе реставая замечать, что ты в зале, что люди ходят…
Такого бы теплого скульптора, как теплая Оля Швейцер. Люся Богу славская — не возьмется ли? Ведь дело такое: сначала взяться, а уж потом спросить, сколько стоит работа. 0. Ш. не спра шивала — СНАЧАЛА нарисовала. Игорю Варламову сказал: надо ей непременно заплатить. Кажется, выписали — ответил.
Мне казалось, этот человек понимает главные вещи. Нужна была крепкая полоса — наш дуэт и внизу подготовленный текстом банковс кий СЧЕТ. Уби эст???

1 сентября 2006

Где мои ученики? Ау!
Недавно звонили из Николы: мы вас любим! А уж я-то!
Чему же я их учил? «Девчонки, КАК вы ходите? Вы трюхаете, вы канаете, вы шкандыбаете. А тебе, Валя, надо ВЫСТУПАТЬ.

А сама-то величава,
Выступает, будто пава…

Тебе, Валя, надо себя НЕСТИ. Лапти сняли давно, а ходите…»
«Коля, зачем ЛИШНЕ материться? Матерное слово — слово МАТЕ РОЕ, стволовое, если верно стоит. Изыскания профессора Галкиной-Федорук… Впрочем, как-нибудь потом. Понятнее будет на частушках: бывают гениальные. Матерщинники Пушкин с Лермон товым умерли бы от зависти…

Я на мельнице была, видела Шарапа.
У Шарапа . . . большой как медвежья лапа .

Видишь, Коля, тут и мельник-бобыль, мельница на отшибе, медведи ходят, одичаешь, ОДИКНЕШЬ, коли мало везут, тут и девка любо пытная да еще и бесстрашная — поет ДАК, бесстыдница. А чего подсматривать за мужиком? Толкнись к нему: особый вид милосердия… Но звук: Шарап – сам когтистый. Но пре-образованье… Учись, художник! Что еще? И Шарап и девка – оба в силе. Там деревня — тут мельница, СВОЯ, деревенская. Шарапа еще не кулачили, меленку еще не разорили эти ЧЕРНОКОЖАНЫЕ страшные ребята…»
Вохомский край — пример всероссийского разора. Коля слуша ет, вспоминает мельницу на ручье, от которой остались только сваи, державшие плотину.
…Учил я их глядеть вокруг, спрашивать о том, что было, когда их не было на свете. Ходит вот Олеша-истопник как медлен ный маятник от села — КО школе и назад. В 37 году Олеше было 4 года, родителю его о. Феодосию Чулкову лет 50. Впрочем…

Ливмя не льет великая вода — сочится из небесных мелких сит.
Олеша мало пьет, но пьет всегда как тихий этот дождик моросит.
В печи осина тлеет, а в щели свою свирельку пробует сверчок,
и сыплет мелкий дождичек, или поласковей сказать: МУСЕНИЧОК.
Олеша извинит, что я не пью. Ну, по одной, пожалуй — помянуть
родителей — попа и попадью, о всех, тогда погубленных, вздохнуть;
Мне надо описать Олешин вздох порушенной сердечной глубины -
кряхтенье-оханье: ДАК ОЙ !.. ДАК ОООХ! -
как достояние родной страны.
Нет, шутки в сторону:
такой фольклор заслуживает пленок или нот.
По крайней мере, некий сводный хор мне слышится -
так дышит мой народ.
НИКОЛА с переломанным хребтом,
с обрушенными ребрами стропил,
как мертвый кит, темнеет за окном.
Лохмотья крыши дождик окропил.
Близ алтаря шалман и коновязь.
Сортира нет, понятно, ну и вот…
Чужим умом однажды соблазнясь,
премного наглупил честной народ.
Ты не мочи, Олеша, в водке хлеб,
женись, продлится род.
Отец Чулков был просветитель, отправитель треб,
политик: одобрял большевиков,
в ТРАКТАТЕ предлагал им сочетать
Христа и Маркса, дабы жить ЛЮБЯ -
за что его и надо было взять
у всей округи здешней, у тебя…
Отец учил детей и книги вел
рождений и успений — все сожгли.
Коробились листы и ПЕПЕЛ ЦВЕЛ…
Известно было, как произошли
Баданины, Костровы, Шадрины –
их родословье до семи колен.
И пепел — достояние страны.
И дым отечества, и тайный тлен.
В Никольске был отец еще живой,
на пересылке, но ходил едва.
А где уж там добил его конвой,
ТО ВЕДАЕТ болотная трава.
Дорогу ту я помню: мы по ней
ходили в любознательный поход
со старшим классом… Гати все черней,
все каменнее в крепости болот.
Не надо краеведов-знатоков
о многом спрашивать — я не спрошу,
где сгинул мученик отец Чулков.
А только постою да подышу,
как сын его, как все мы или как
болота эти дышат… Вот они
и знают о пропавших мужиках.
Во Царствии Твоем их помяни,
о Господи! –
ДА КАК ЖЕ ТЫ… ДАК ААХ…

Стихи были написаны потом, да своих я , кажется, — детям и не читал. НО БЕЗ СТИХОВ ОНИ У МЕНЯ НЕ ЖИЛИ. Приезжал Авенир Петрович Борисов из Вохмы, историк и педагог Божьей милостью /о нем у Солженицына в ГУЛАГЕ/, жаль, не приезжал его подопечный “Ленька Попов». Для меня он стоит рядом с Колей Рубцовым и Пашкой Мелехи ным — плеяда, пару звездочек еще примет и сегодняшнюю яркую и новую — Николая Зиновьева, с юга, с Кубани. О нем пишу в «Коростеле»… Пилотный номер альманаха жду в октябре. Презентовать будем в Костроме — с высочайшего разрешения начальницы над литературой, чье имя я вынужден прославить далеко за пределами Костромы. ПО ДЕЛАМ ИХ УЗНАЕТЕ ИХ.
Вчера в Литмузее наперебой и БЕЗЗАКОННО читали мы друг другу сти хи — Нина Смирнова из Буя и я. Часа три.. Живая, с напором, талантливая и диковатая, несмотря на 5 книжек. В Костроме такой нет. Жадная до всего как моя Леся. Говорю: на празднике города выступали все, потребные народной толпе. Поэтов не потребовалось. Тут она взвилась: как?! Почему загодя не пошли, не пробили, не настояли?! Ах, Нина, говорю, один замечательный поэт болен, еле дышит остатками легких, другой пьет, у третьего вместо крови те чет лимфа, четвертого соблазнила другая муза… Буйская Нина живет в Калуге, СКОЛАЧИВАЕТ ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ, восхищена тем, что нашему музею 10 лет. Имеет издательство в легендарном городе… Люблю горячих людей! Конечно, патриотка, но не читавшая Чичибабина:

Не говорите русскому про Русь –
Я этой прыти до смерти боюсь.

В американских фильмах бесперечь объясняются в любви /установив, «в порядке» ли предмет/.
Нина кричит: люблю тебя, Русь! — гром че и чаще, чем того, вероятно, Руси бы хотелось. Так вот , мы друг другу отвечали, дуэт получился в 3 часа. /Часов шесть был у нас дуэт с Лилей Наппельбаум, дочерью знаменитого фотомастера/.
У прямых объяснений в любви есть обратная сторона: ненависть к врагам, в число которых попадают жиды, чурки и прочие черти. В ответ на такие стихи читаю ей:

Вся ты в яблоках
как я в облаках.
Искушения не осилю.
Мне до святости не домучиться.
Господа, хоронить Россию
не получится.
Красоты ТАКОГО ЗАПАСА хватит на пять колен.
Мне до смертного часа — этот плен.
Мне волос твоих грива — Золотая Орда!
Мне -
холмы Кологрива,
а не вам, господа!

Тосканские холмы Мандельштама… Северные Увалы вологодские…

По состоянию умов не знают здешние крестьяне,
что эта линия холмов повторена у Модильяни.
Хоть ни единого увала художник этот не видал,
но вдохновенно передал все то, что землю взволновало…

Представьте же художника, для которого вот этот бор, вот эти холмы – учебное пособие для тех, кто делит с ним прогулки по АКАДЕМИИ костромских окрестностей — для его учеников. Впрочем, что представлять — поглядите на Наталью Николаевну Суслову — «Боль шую медведицу» — и ее студентов. Умница, она связывает свою ма тематику, которая зиждется вся на гармонии и закономерностях, — с пейзажем, который прекрасен в этих качествах, если не обезобра жен человеческой глупостью, корыстью и проч. И на всем и везде — поэзия. Родина подарена человеку вместе с именами ее красоты. С ИМЕНАМИ , родимый ты город мой! Как же могу я, знающий, за что отвечать, позволить СЕРЫМ людям явно вторгаться в те великие святцы, что подарены нам гениями русской поэзии?

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора.
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…

На Пастернаке обрывается эта живописная линия, после обрыва, как водится, идет ПОДОЛ, а за рекой стелется равнина, ровень.

Вот вам учебное пособие. А теперь вернемся — и будем пораже ны тем явлением, что зовется Иннокентий Анненский. Будем ли? ДОСТОЙНЫ ЛЬ МЫ СВОИХ НАСЛЕДИЙ?

2 сент. 06

Барахлит телефон.
К остромское ТВ, вероятно, избыточно. Это наследие мировой холодной войны — ракетного кольца обороны, напоминающего время земляных валов.

У меня заболел телефон
воспалением СРЕДНЕГО УХА.

Ребята, вы понадобитесь завтра, а пока научитесь работать как работают в цирке. Или как Бродский пишет стихи. Как бы ни было велико стихотворение, оно — изделие. Брак в вашем тонком и разборчивом деле — таково оно по идее — преступен. Гэбэшники Воркуты меня уверяли: мы — другие. Бакатин говорил, что его ведомство наименее подвержено коррупции. Помните Жавэра в романе «Отверженные» Гюго? Кончил жизнь самоубийством, поняв, что преследовал невиновного. Неплохой урок. Чреватый… Предлагаю вам не выуживать крамолу из меня: я люблю родину, но пользуюсь своим словарем. Что вам надо? Спросите прямо. Полис тайте мое досье.
20 лет назад генерал Крючков подал Горбачеву донос на интеллиген цию, куда попал и я. И что? Те НЕХОРОШИЕ, к кому генерал пред лагал принять меры, составляют и уже тогда составляли славу России. Булат защитил доброе имя Галича. Я — ошельмованных Бродского и Войновича. Гэбэшный КОНФУЗ должен же чему-то учить вас!
Однако Феликс Кузнецов, старый ваш дворовый пес, и ныне в чести: юбилеи, орден, милости свыше. /Хорош Феликс в Дневнике Дедкова — отворотясь не насмотришься/.
Наша любовь продолжается полвека. 51 год. Я устал, ребята. Пойдемте к чёрту.

4 сент. 06

Наконец-то!
Звонок от Шенталинского, на которого я успел надуться /налиться — сиб./ до ЛОПА — а как сказать? Это ведь секунда — на ВСПЫХ, на ЛОП, на ШОК — на миг.

И гриву свою отпустила на ветер,
на солнечный вспых!
Наталья, какое светило
в твоих волосах золотых…

Все еще вижу их, набегает, когда вижу подобное — но с тобой ни кому не сравниться. Где ты, однако? В Питере? Что ж — там в самый раз, почти по Пушкину:

Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой.
Туман, морось — и вдруг ты! Золотая Ниагара…
У ней коса расплетена,
пройдет по Невскому она –
и останется за нею солнечная сторона.

Так, Шенталинский. Пропал потому, что Татьяна в реанимациях — тут, конечно ни до чего, ни до кого. Мне бы самому позвонить а не наду ваться.
Моя статья, говорит, лучшее, что мыслимо и чего никто во всем мире /!/ не написал бы. Статья — к его трехтомнику. Кое-что он сократил, но дополнил кусками из моей же рецензии на какую-то книгу в «Дружбе народов». Называлась «КЛОКОЧУЩЕЕ ДЫХАНЬЕ» — не слабо? »Строчки с кровью?» Гм, гм… Не знаю… А тут безо всякой литературы, возникшей от «пусканья на дебют». Тут нары и ченстоново /?/ взахлеб кровью последнее дыханье какого-нибудь Мандельштама. Тут Бог: носом тычет нас, чтоб ПРИЧАСТИЛИСЬ. Клокочущее — что-то от океана, от кипенья стали. Не помню, чье. Но уводит, куда я сказал.
Хлопочу о Свече, а сам повторяю:
ПОСЕЙТЕ НАМ ТРАВУ -
строка Александра Гладкова. Какая богатая… «Продавец и поку патель, будьте взаимно вежливы!» Не надо кричать, милая. Торгуй те, торгуйте, а я пошел к е… матери. Да и ТАКАЯ /богатая/.

Тут аудитория, умники, им — задание: растолковать эту ВОЛЮ:

Посейте нам траву.

Смирение того, за ком победа – безусловная. В веках.

Ездил на велосипеде в Сумароково. Воспитываю свою одышку, свою астму. Пью Энап НЛ и Кордарон. Но велосипед важнее. Чешутся руки взять топорик… Господи, помоги дожить до весны хотя бы в сегодняшней форме. Дело — Твое, дело — Господне. В одной отдельно взятой Тобою за ж..у стране, где дичает земля и вымирает народ… В точности по Менделееву: столицы пухнут, обжираясь и жаднея, остальная страна скудеет, спивается, дичает. Исключения — люди, этому противостоящие.
Они возникают, когда возникаешь сам. Жизнь, собственно, ими нашпигована, это незаметно, но это так. А топорик, а весна…
Отдельно взятое место в этой беспечной стране — кологривское Шаблово. Рождение ДЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ — по завету Ефима Честнякова. Предпосылки хороши: озабоченность Гордона в русле озабоченности Путина;  показательная конкретность безупречно доброго «малого» — не такого уж и малого — дела — строительства трудовой деревни, где сироты перестают быть сиротами, имеют и маму и папу, умеют что-то делать на земле и в мастерской, читают, умнеют…
Ну-ка, привезу часть двухэтажки со льнозавода, по зиме, конечно, а весной — полы, рамы, печи!
У Матюхиных ? ВОСЕМЬ РОДНЫХ. У Светланы — ЧЕТВЕРО. У Вики — посчитаем по осени.
Губернаторский чиновник энтузиастке Литмузея Виктории Борисовой Нерсесян пишет успокоительное лживое письмо: «Уважаемый Виктор Борисович…»Она такой же Виктор Борисович , как я Марья Иванна и настолько, господин хороший, тобою уважаема, насколько и ты ею уважаем. Ну хорошо, чиновник — бог, переменил человеку пол без дальних модных операций — мне-то что делать, мужику, при такой оказии?
Положение подсказывает: поеду в Шаблово как ДЕКАБРИСТКА.
…Сумароково благоухает, яблоневые ветви гнутся и ломятся, садовая земля усыпана яблоками, по яблокам ходит бутуз Андрюшка, мы сидим за столом под нависающими ветвями, на всём сквозное солнышко и тени, на столе беззаконная водка: тому нельзя, этот за рулем… Но все-таки, оказывается, всем можно.
Сестре моей Наталье 78, столько же ее Николаю, держатся тру дом и заботами. Натальина внучка, мать Андрюшки, рассуждает в духе времени: никакой любви не бывает, а просто договор такой и печать в паспорте. Подожди, говорю, Ольга, вот пристигнет она, которой не бывает, тебя врасплох… Но весьма характерно такое сужденье по нынешним временам. Юное поколенье обокрадено в высоком смысле. Это раньше, в отсталые времена стихов и романов была эта химера ? любовь, а теперь мы умные и деловые:

Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле…

Дальше Ахматовой ОТКРЫВАЕТСЯ ТАЙНА, и в этом провале нет и правда никакой любви. А наша Оля это знает помимо всяких тайн. Да их и тоже ведь не существует… Тихонько расчелове чивает людей ОБЩАЯ МЕЧТА — насаждаемый изо всех сил и всеми средствами МЕНТАЛИТЕТ современного успешного человека.

24 авг. 06

Сегодня едем в Шаблово с Матюхиным, ПАПОЙ восьмерых сирот, и Павлом Романцом, он большой, чиновник, а лучше сказать: большой человек. Чуть меня моложе, а за ним Чернобыль, за ним — Байко нур и еще много чего. Провоцирую его на воспоминания, а он взял да и роман написал… Ужо мне! / Как редактору, понимаете?/
Жадность до жизни — и до упаду. Вот Паша Романец.
Все больше думаю о Честнякове. Никакой не Пиросмани он, никакой не Руссо, не Шагал… ОТКРЫТОЕ УМИЛЕНИЕ , благоговенье перед миром детства, перед каждой круглой мордашкой — их сотни, они и похожи и все — единственные. Надо свозить в Шаблово Чулпан Хаматову. Даром, что ли, мы соседи в кругу экспертов «Образа будущего»? И не по причине ли Ч.Х… — далее многоточье. А то Гордоны меня побьют.
Еще одно серое письмо из губернской администрации. Чиновник ссылается на закон №…, по которому законно изъяты деньги на Дедковскую книгу и на Бобку. Законно? Так вы, стало быть, ВОРЫ В ЗАКОНЕ. Если депутат Госдумы получает в 10 раз больше маститого профессора МГУ и в 100 раз больше рядового работника культуры, то он — ВОР В ЗАКОНЕ, ибо сам себе его сочи нил, обворовав российские 3, 4 и 5-е сословья.
А мы, Игорь, давали
Присягу чудную четвертому сословью.

Ленин пишет 90 лет назад свою романтическую поэму «Государство и революция». Лежит в шалашике на пузе и строчит, строчит свои, как он говорит, «наивности», сладко вспоминая французс ких коммунаров, явивших своё ПРОФЕССЬОН ДЭ ФУА как раз в год, как ему родиться.
Представляю лицо депутата, впервые открывшего томик Ленина со статьями 1916 года. Юродивый какой-то! Это юродство мы и наследовали, мой дорогой. Это юродство и всколыхнуло Россию вместе с великими ее поэтами и учеными. Я занимался ПРОЛЕТКУЛЬТОМ в свое время, просиживал штаны в ЦГАЛИ. В основе всего была святость — СВЯТАЯ ВЕРА в жизнь по справедливости. В основе — было детство, невинное и наивное, была наша Эллада.
Великие поэты, повторяю, с удовольствием в это детство впада ли, великие художники, актеры, Орленевы и Станиславские, Мейерхольды и Эйзенштейны сколачивали студии, сеяли свой та лант в жадную девственную почву…
Надо бы обновить память. Время сонное, зажравшееся, забарах лившееся, залгавшееся — мордой окунуть в то святое начало, не упуская из виду и другие истоки.
Что пишет Михаил Кураев? У меня главная надежда на него – нашего члена редсовета и задача как бы «под него» делать журнал. /Я им любовался, когда Солженицын вручал премию Лиснянской — какое лицо!/

Звонил Сережа Яковлев, наш рабочий ЛОШАТ, жалуется, что слаба проза. Я ему спел частушку:

Что ты милая унылая?
Должна же ты понять:
Тебе надо по колено,
А где такого х.. взять?

Вот именно: где? Два конверта из Красноярска. Проза на четверочку, есть одно живое положенье. И книжка Гамлета: стихи невозможные, но отовсюду гладит автор — симпатичнейшее лицо. По везло больным Красноярского края, которых он лечит!

25 авг. 06

Вчерашний день — в Шаблове у Матюхиных. Детки танцевали русский танец, поставила им москвичка Галина /?/ толком не познакоми лись. Приятная пара, чем-то напоминают Зерновых в Матвееве. Очевидно, радостью, с какой вырывается житель этого чудовищно го идеала цивилизации — в примитивную и благословенную дере венскую жизнь. Честняков эту радость изобразил в лицах, хотя время и условия ЕГО «эмиграции» несравнимы с нынешними. Мегаполисы упорствуют в идиотизме роста.
Километрах в 10 от Шаблова село Илешово. На песке, в соснах, по-над берегом Унжи… Слегка холмистое место, когда-то здесь была полная жизнь: приходская школа при двух церквях, обе стоговидной формы, больница, магазины, крепкие пятистенки. Тут бы и жить. В школе еще 60 учеников. Цифра! /Недавно было 160. Скоро останется 16. /Но в рай Илешова не пустит Шаблово. Именно там может и должна возникнуть СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ. Некоторые матюхинские дети уже определили, где стоять их будущим домам.
Пока детки плясали, я сидел и хлюпал носом. Марина Матюхина тоже комкала платочек. Потому что ТАК МНОГО ВСЕГО сказалось разом под эту магнитофонную музыку. Дети, которых осиротили их бедолаги-родители, пригрели чужие, учат вот плясать, учат рисовать, готовить, ходить за скотиной. Дай Бог всякого счастья всем этим МАТЮХИНЫМ! Плясали пять девочек и один мальчик /остальные мальчишки стесняются/, что-то грациозное намечалось в движениях двух девчонок — что будет дальше? Все личики были серьезны и озабочены правильным чередованием фигур. Тоненьким Янам лет по 9, высокой Наташе лет 16, красные юбки легкой ткани с черной оторочкой по подолу — невольный траур и УКОР неразумной и жестокой жизни, которую понять всем им ещё предстоит.

26 авг. 2006

Ночью грезилось Илешово. Дом на обрыве. Обрыв и небо. Небо! Вороные!..
Обрыв илешовский не то что в Бахмуте. Нынешняя жизнь моя — как бы посмертная. Но эти мысли правит Вика: так да не так. Романец загорелся красотой этого места. Надо покупать дом Синельниковых — 50 тыс. р. Романцы, двое, плюс гости — двухэтажный домина. И в Илешове — ШКОЛА. Романец — прирожденный педагог. Люба — подстать ему. А илешовская УЧИЛКА говорит «сотрать с доски». Приходская школа, ее останки сторожит инок Леонид. На избе инока: «женщинам ход воспрещён» — белый плакатик.
Вика говорит: эта яйцевидная церковь живая. /Что погост живой, видно по новым крестам/. Тонет Русь и хватается за соломину якобы возродившейся религии. Убийство Меня многое говорит о муках «возрождения». Слава Тебе, Господи, что я далек от этого р аздрая. Истинному священству Место по-прежнему вне государственной церкви. Отец Георгий Эдельштейн вряд ли облачается в золотые ризы. В спецовку — да. И вся его надежда на «белые платочки». Но они-то на белых уже головах…
Мы живем в состоянии войны. Костромской владыка благословил разорение культурного музея внутри Ипатьевского монастыря.
А мог бы пригреть, УСВОИТЬ, усыновить. Но история и культу ра новому «духовенству» — помеха. Хотя мы, владыки, пишем исторические книги и собственные жития. Для этого, правда, нам надобятся грамотеи с хорошим пером, с научной степенью. Так советские маршалы писали свои мемуары. Так Брежнев соз давал свою «Малую землю».
Так вот: не взбодрить ли начальство инока Леонида ради продле ния жизни этого дивного места?
Но не будет ли оно ОТТЯГИВАТЬ вероятный приток культурных сил от Шаблова, где пусто и нет дороги?
Все сообразить трудно. Пока надо сделать гостевыми два илешовс ких дома.
Грезится: гну лодку, как обычно: полуканоэ-полубайдарку с двумя шпангоутами, выпиленными из доски, обтягиваю, крашу, навожу киль из колесной кованой шины, потом весло, двулопастное, лопасти из оцинкованного железа. Чтобы поднимала троих взрослых или шестерых скотиков-карандашиков-гвоздиков. Лебедка — втягивать СУДН O наверх по слипу. Еще — струнку от якоря наверх, черпать воду. ИЗ УНЖИ МОЖНО ПИТЬ, господа. А грезить вот таким образом можно и днем, и во время разговора, и во время сна…

Сплю и складываю печь.
Просыпаюсь от догадки:
дыма женские повадки
глиной-кирпичом облечь.
Днем уверенно кладу
путь лукавый из-под свода:
ЭТА ГИБКАЯ СВОБОДА
ЛЮБИТ КРЕПЬ И ТЕСНОТУ.

Представляю грезящего, скажем, архитектора. Можно помешаться, нагрезив город-ансамбль.

28 авг. 06

Звонок из Москвы от Розы Тевосян, дочери сталинского наркома черной металлургии или тяжмаша. Много хороших вечеров спроектировала и провела Роза в Доме Архитектора. Было престижно… Выпустила книгу, где все мы, такие-сякие великие.
Роза сделала два письма за подписями чуть не сказал «маршал Конева» — подписала дочь его и какие-то еще люди УРОВНЯ. Стыдно сказать: я и забыл, что просил ее об этих авторитетах, о ТАКИХ, то есть, — о письмах в защиту Музея. Мунира на работе, автограф Исаича меня ждет. Получил ли он мое посланье, вдохновленное его заметками о Волжских городах? Как отнесется к натяжке «Солженицын в Костроме» — стенка или угол — ему в Литмузее? То есть предлог реальный, а его натянет на всю географию, на всю судьбу…
То-то порадуется Павличкова и тутти кванти. Ее муж, говорят, ГБ. С большого ума, который все болшеет, придумала отчислять процент с продаваемых в Музее книжек. Отнесу свою, цену обозна чу в ОДИН РУБЛЬ. Богатей, Наталья!

Московская неделя. Украшена лицом Ирины Ковалевой.

У Вас прекрасное лицо.
Душа моя как ни капризна -
Я Вами занят бескорыстно…

Огорчение: нельзя в Альманахе печатать рассказ Дм. Новикова «Кло», т.к. дважды был уже напечатан. Сережа Яковлев такой у нас чистюля: перепечаток в «Коростеле» быть не должно.
Этого я понимать не хочу. Перепечатывай, делай вводку или сноску, плати, наконец, автору за талант, но печатай, сожалея, что не впервые, талантливую вещь. А она стоит того. Рассказ сильный: повалил меня с ног, еле справился с истерикой. (Раньше кровь открывалась. Теперь сопли, прости господи). Ирина Юрьевна – Ира – говорит: спокойно печатайте. Но Сережа — ответственный секретарь, он и должен блюсти чистоту. И его надо слушаться: действительно работник – рядом со мной и Гариком.
Евтушенко все же дозвонился до заместителей Шершунова, те жалуются на меня – много себе позволяю. Женя пеняет мне: чего то хочешь от них, так не говори им «надменные потомки известной подлостью…» Женя, отвечаю, эти ребята врут, или сам не знаешь. Врут…

Они возьмут с меня подписку невыезда из Костромы –
я положу на них пиписку и буду возмущать умы.

Утомили они меня за полвека.
65 лет со дня того УЖАСА – Бабьего Яра. Распределились билеты в ЦДЛ – с небывалой строгостью. В воздухе висит скандал. Я помню шизофреника Асташвили и его замороченных мальчиков, пришедших быть жидов в Б. зал ЦДЛ. Одного из них я держал крепкой тогда плотницкой рукой, он шипел «убью».

Он мне шипел убью,
Как ненавистный Ю.

- Как же так, Ю.? Вчера ты — коммунист, сегодня ? ярый прихожанин, крестишься правильно, справа налево, а хочешь меня убить?
…Был ли человек, кого я мог убить? Морду набить тому и этому – да. Меня – можно было убить. Когда стоило. Когда я стоил дуэли, а так бывало.
Любопытно: абсолютный негодяй лет через 15 после своего не годяйства встречается мне на ускоренном московском тротуаре — протягиваем друг другу руки…

Свобода, солнышко, покой,
зеленый домик над рекой.
Летит дыхание реки
Сквозь яблоневый сад –
на майских яблонях висят
мои клеветники…
(из Гейне)

Но как я мог НЕ ВСПОМНИТЬ, что Ирину К. видел в Сахаровском му зее, кажется, даже выступали — или я или она? Такое лицо нельзя забыть, что-то нынче в Михайловском смутно мне виделось… Хорошо было Алесю Адамовичу – всегда видеть это лицо, а уж сквозь него остальную жизнь. И как перенесла Ирина смерть мужа? Это непостижимо. Слава Богу, дети. Дети не пускают…
А моя Вика?
Истинная трагедия притягивает. (Или отталкивает? Кого-нибудь – непременно). Для какого-то возмещенья.

* * *

Слепили первый номер «Коростеля» (никак не привыкну к названью) К амертон — н e опубликованная страничка Короленки, а точнее — само ИМЯ В.Г. Талантливые стихи Саришвили — гостя из грузинской неволи. Надергал стихов у Ник. Зиновьева, сочинил мостики. (Получилось ни то ни сё). Перепечатал бы эти стихи талантливейшего кубанца — приличия не велят. Зиновье ва надо ТИРАЖИРОВАТЬ безоглядно! Распутин пишет: это голос самой России.

В степи, некрытой пылью бренной,
Сидел и плакал человек.
А мимо шел Творец Вселенной.
Остановившись, он изрек:
«Я друг униженных и бедных.
Я всех убогих берегу,
Я знаю много слов заветных.
Я есть твой Бог. Я все могу.
Меня печалит вид твой грустный
Какой нуждою ты тесним?
И человек сказал: «Я – русский»,
И Бог заплакал вместе с ним.

18 авг. 2006

Кострома. Утро. Сижу корсетно обмотанный шарфом — для тепла и неподвижности натруженных мышц спины — там где радикулиты. Это я натрудился увязывая ящики с книгами у Дианы и Вали, увязывал целый день. Наконец-то они переезжают, нако нец-то закончены обмены, получены деньги — сделано то, о чем и помыслить страшно. ( Есть такие области, от которых страшно и наперед устаешь, еще не переступив порога. Голова заболева ет).Письмо от Илюши Фаликова — в ответ на мое приглашенье содейство вать усилиям Альманаха. То есть создавать бурун, когда течение тебя сносит, а ты стоишь или продвигаешься ВСУПЭРЭЧ ПОТОКУ.Уже давно я не видел читающих толстые журналы. Илюша знает дальневосточников и сибиряков — возможных наших авторов. Но на провинцию, мне показалось, смотрит сквозь московский смог. 0 стихах пишет лучше всех. Писал я ему — благодарил за статей ку о «Дневнике» Дедкова в «Воплях». Ким Смирнов написал о них в «Н овой»: И ДОЛОГ РУССКИЙ ДОЛГ — строка известного автора.Кострома событие проспала. Я уже надоел и сам себе и всем остальным своими писаниями о Д.В разврате каменейте смело,

писатели-читатели газет!

Письмо от зам. губернатора — вялые пустяки. Эти все ребята еще не родились, когда я ходил по костромским улицам со стихами Гейне. К старости понял, что этот немец-еврей у меня в крови, эта заноза в сердце. Ужо вам, ребята…
Костромичи-поэты меня побьют: в первом номере наш маленький «Г ейне» — Тишинков. Понравился до восторга Гарику , Сашке, Та нюшке. Как давно мы с ней не пели… Давняя тихая прелесть. Мало с кем поется.
Да, не Салтыков-Щедрин. Хайнэ — игла, в их толстокожесть. Но игла обоюдоострая. «Я натолкнулся на нос этого человека — нос чуть не выколол мне глаза» и прочее для Сальвадора Дали. Господи, вразуми: теперь они хотят, чтобы каждый, кто положил в мою кружку деньги на собаку и на Дедкова, объяснился в том смысле, что деньги не краденые и что я не великий махинатор. Как бы отвечал Хайнэ? Что гений может сказать примитивным глуп цам? Пожать плечами…
На улицах что-то много беременных. Животики ласкают глаз. Когда касаешься этого места, возникает религиозное чувство. Оно было, видимо, у ваятелей скифских баб, все они красавицы. А эти наши будто путинского призыва. Мощный ход, В.В.. И где-то покаянный:

оставь герою сердце….
Мне все едино. Едно вшистко,
и за тобою в край любой
поеду я как декабристка.
Но — за тобой. Лишь — за тобой.

Гляжу на Элку. Легендарной Элке 82. Продли, Господи, дни рабы твоей Комунэллы Маркман! Как мне легко с ними — с нею и Петей! С Эллой можно проговорить сутки и не заметить. Ничего не умею записать -

СЛОВА ПОЗАБЫВАЯ ВПРОК.

А какой прок? Опомниться? Нет. От некоей полноты, все позабыв — сочинить . Это моя Катька так же утешается. Далеко мой ребенок. На Виа-дель Корсо, господа жулики, ее ДОМ МОДЫ — единственный в мире зарубежный русский дом хай фэшн.
- Папа, ну что ты как юродивый собираешь БАБКИ НА БОБКУ в эту черную банку? Давай я поставлю этот памятник, издам вам серию костромских классиков…
- Нет, милая. Не лишай толстосумов возможности проявить велико душие, а бедняков — радости участия в деле благом…
Катькины одеяния для тех, кто с жиру бесится, по 100 — 200 – 300 тысяч долларов.
Притом, я не отец Горио, сюжет совсем другой. Парадоксальный:

Он не требует не просит, жолтый глаз его горит,
Каждый сам ему приносит и спасибо говорит -
примерно такой.

* * *

Как быть с еврейскими вечерами «в рамках» проектов для Гордона? Возможны погромы. И что ж так мало грузин костромских? Армян 1770, грузин ? 540. (Эскимос — 1. Остальные вымерли на родине. За эскимосов спросится на Страшном Суде).

Я загадал на тебя.
Вот что сказал мне Исайя:
ИЛИ СПАСЕШЬСЯ – СПАСАЯ,
ИЛИ ПОГИБНЕШЬ — ГУБЯ.

А то, что нарисовала нам Оленька Швейцер, включает и сверхзадачу. Она в том, что младенец УЖЕ спасает куклу, что на портрете — двое спасающих! А может быть и третий — вне портрета — в ком сердце открыто всякому благородному чувству. А может… таких людей — половина города?
- Гораздо больше! Девять десятых!
- Ты, Бобка, пес прекраснодушный. Так говорят обычно с улыб кой, снисходя к этому замечательному качеству с воображаемой высоты своего понимания вещей. Но, возможно, ты и прав: девять десятых. Возможно, и еще больше. Но В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРО ДА. — пословица из времен больших семей. Город — в общем, семья…
- Город — семья! Как хорошо…

* * *

Екатерина Май — мне очень нравится ее статья — пишет о знамени тых собаках. К ним прибавлю еще одну. Тот пес 16 или 17 лет ждал на аэродроме улетевшую хозяйку, его верности, его ВЕРЕ японцы — дело было там — поставили памятник.

Пес ждет хозяйку, а хозяйки нет.
Хозяйки нет уже 17 лет.
Собачий век, по счастью, не длиннее,
и пес приходит на аэродром.
Сидеть и ждать. На месте. На одном
и том же — постепенно каменея.
Ваятель выбрал серый диорит,
который нам о вере говорит,
о беглых проблесках в ночном ненастье…
Очнулся — и покажется со сна: ОНА!
О Господи… Нет, не она — а сердце разрывается от счастья.
Когда-нибудь, в невероятный год,
но к статуе старуха подойдет,
запричитает, будто улетала
и ненадолго, и недалеко…
И вот когда свободно и легко
выходим мы из камня и металла!

Бобка — главный пожарный пес Костромы
Что мы знаем о Бобке? Вот что пишет об этой собаке Леонид Колгушкин в своей энциклопедии быта и нравов Костромы начала XX века «Костромская старина».
«Выезд главной пожарной части всегда сопровождала большая, рыжая, мохнатая собака по кличке Бобка. Она была общей любимицей всех пожарных работников. Говорили, что на пожарах Бобка не раз выносил из горящих помещений детей и вещи. При звуке пожарного колокола этот бессменный дежурный первым выскакивал в открытые ворота и всегда бежал сбоку головной упряжки. Будучи уже старым, Бобка как-то в момент выезда команды по тревоге подвернулся под пожарные дроги и был задавлен насмерть. Все очень жалели эту умную собаку, и кто-то из её шкуры сделал чучело, которое поставили в дежурном помещении. Оно долгое время находилось там даже в послереволюционные годы».
Говорят, чтобы поставить кому-то или чему-то памятник, нужно доказать значимость деятельности человека или события через сто лет. В случае с Бобкой как раз прошло чуть больше века. А говорить о значимости этой собаки в жизни Костромы и вовсе не имеет смысла. Достаточно уже того, что он спасал из огня детей. Дети нарисуют Бобку.
Для создания памятника пожарному псу Бобке нужны деньги и желание действовать со стороны властей. Городская администрация уже делает небольшие шаги в этом направлении. Конечно о проектировании и установке памятника речи пока не идет, но « KB » стало известно, что в управлении по делам культуры, международных связей и туризма администрации Костромы создана рабочая группа «по Бобке». Уже подготовлены документы с положением о проведении в сентябре-октябре этого года конкурса детского рисунка, посвященного героическому пожарному псу. Его итоги планируется подвести в декабре, а лучшие работы маленьких костромичей попадут на выставку. Возможно, история Бобки будет включена в образовательные программы городских школ. И хотя эти планы пока еще находится на самом начальном этапе, есть надежда, что со временем памятник пожарному псу Бобке все-таки перестанет быть химерой и обретет реальные очертания.

Екатерина МАЙ

bobka

Нужен ли Костроме памятник Бобке?

«Отношение к животным является одной из основ, которые определяют цивилизованное общество», — сказал в одном из своих интервью столичный скульптор Александр Цигаль. Его слова — отчасти ответ на вопрос: «Зачем в Костроме нужен памятник пожарному псу Бобке?»
Сочувствие и страдание в бронзе Александр Цигаль — автор памятника «Сочувствие», установленного в переходе станции метро «Менделеевская» в Москве. Он поставлен собаке по кличке Мальчик. Несколько лет бездомный пес жил в переходе и был всеобщим любимцем. А потом его у всех на глазах зверски убила психически неуравновешенная топ-модель. Теперь станцию метро охраняет бронзовая беспородная псинка с лисье-овчаристой мордой, очень похожая на Мальчика. «Это памятник страданию, сочувствию и вообще отношению к животным», — говорит Александр Цигаль.
Памятники собакам — спасателям есть во всем мире. Если оглянуться на мировую историю, то мы найдем там немало подвигов «друзей человека», за которые впоследствии им были установлены памятники. Например, в Швейцарии есть памятник собаке-спасателю. Отважный сенбернар спас из-под снежных лавин 186 человек. Два памятника установлены собаке по кличке Балт, спасавшей людей во время эпидемии дифтерита на Аляске. Бронзовые изваяния собак-спасателей есть в Нью- Йорке, Осаке, Эдинбурге… Всех городов, где установлены памятники собакам-героям, не перечислить. Но у нас в Костроме тоже есть своя история, достойная людской благодарности. И имя ей — Бобка.