Из записок художника-реставратора

Реставратор, открывая живопись, внедряется в святая святых — творческую лабораторию мастера и прежде других определяет, насколько высок уровень профессиональности художника. Картины Е.В.Честнякова находились, как известно, в неодинаковых условиях. У когото из односельчан художника они висели в красном углу, у других лежали на чердаке — «на понебье», как говорят в Шаблове; а бывало, что их из-за недостатка холстины использовали в иных, чисто утилитарных целях. Сам художник располагал очень ограниченными средствами. Часто ему не хватало холста, и поэтому он писал на картонах, фанере, кусках ткани, не предназначенных и не пригодных для живописи. И тем не менее полотна Честнякова сохранились. Они дошли до нас в тяжелом состоянии, которое, однако, все же позволило восстановить их и вернуть к жизни. Это говорит о том, что художник был настоящим мастером, хорошо знал технику и технологию живописи и в любых условиях считал необходимым соблюдать профессиональные требования. Такая черта свойственна, к сожалению, не всем даже маститым художникам, которые зачастую пренебрегают техническими правилами и обрекают свои творения на скорое разрушение. О высоком профессионализме Честнякова свидетельствует и его серьезное отношение к работе над картиной. Многие современные художники строят композицию прямо на холсте и часто в поисках нужного решения переписывают по нескольку раз одни и те же фрагменты, нанося красочный слой один на другой, что отрицательно сказывается в дальнейшем на сохранности живописи. Честняков же в поисках правильного решения композиции делал множество предварительных эскизов и этюдов и только потом приступил к работе над полотном. Такой принцип характерен для очень требовательных к себе художников. Реставрация произведений Честнякова была не простым делом. И это понятно, если учитывать те условия, в которых они хранились. Почти на всех картинах имелись осыпи грунта и красочного слоя; требовалось их укрепление. На многих отмечались многочисленные утраты авторской живописи, которые приходилось восстанавливать. Все работы были без подрамников. Художник использовал их как декорации к своим театральным представлениям, часто перевозил, хранил подвешенными вертикально. Это послужило причиной деформации холстов и вызвало осыпи. Все полотна были очень загрязнены, покрыты слоем копоти и пыли, въевшихся в красочный слой. Многие картины крестьяне, по-видимому, пытались подновить, покрывая их красками и бронзой. Несколько произведений представляли особую трудность для реставраторов. Так, полотно «Город Всеобщего Благоденствия» было разрезано на пять частей, видимо, уже после смерти художника, когда каждому хотелось что-то иметь на память о нем. Все части находились в разных местах, но оказались в неплохом состоянии. Холст не дал усадки, на нем не было утрат даже по краям разрезов. Трудность состояла в необходимости состыковать все пять частей, как мозаику, и сдублировать так, чтобы швы остались незаметными; к тому же полотно было большого размера. По сложности реставрационных процессов на первое место следует поставить композицию «Коляда». Она написана на очень тонком холсте, похожем на полотно. Пастозная, густая живопись картины требовала более прочной основы. К тому же из-за отсутствия подрамника холст дал усадку, сжался, образовались складки вместе с красочным слоем. Эти процессы начались давно, еще при жизни художника. Под тяжестью толстого красочного слоя холст рвался на части различной величины, и Честняков сшивал их суровыми нитками через край, по живописи, а чтобы не было видно швов, прописывал по ниткам. С оборота он подшивал и подклеивал отдельные куски других материалов, и в результате холст оказался в заплатках из клеенки и ткани, нашитых в несколько слоев. Складки, морщины, вздутия при этом не выравнивались, со временем они стали жесткими, почти закостенелыми и расправлялись с большим трудом. Реставрация этого полотна была кропотливой и долгой. С оборота холста удалили все заклейки, заплатки и нитки. Был укреплен красочный слой. Особенно трудно выравнивался холст. Нужно было ликвидировать все изломы и вмятины, не повредив при этом деформировавшегося и принявшего форму складок красочного слоя. Это производилось с помощью рыбьего клея и воско-канифольной мастики с лицевой и оборотной стороны картины. Затем авторский холст был сдублирован и натянут на подрамник. Несмотря на сложности реставрационных процессов, ни одно из найденных полотен Ефима Честнякова не пропало. Работа над его картинами доставила не только профессиональное удовлетворение, но и большое эстетическое наслаждение.

Я давно родился на земле

Лариса Голушкина.

Ефим Васильевич Честняков удивителен во всем… Чем больше о нем думаешь, всматриваешься в его картины, тем все больше убеждаешься, как многогранен, глубок и чист этот человек и художник. В который раз перечитываю написанное им — и опять все нахожу и нахожу новые мысли и неожиданные, только ему явившиеся когда-то образы поэтической фантазии, настолько, однако, реальные, что ничуть не сомневаешься: «в грядущем эти помышления воплотятся» [1], — как говорил сам Честняков.

Он жил в маленькой, удаленной на сотни километров от областного центра деревеньке. Первая половина его жизни пришлась на предреволюционные годы: убогость, нищета, непосильный и непроизводительный крестьянский труд… Честняков — сын землепашца, и нужда, как неотступная спутница, всегда рядом с ним. А он рисует изобилие и счастье — словно они переполняют его до краев. Как смог он, живя в постоянной бедности, обрести то необыкновенное внутреннее духовное богатство, из которого произрастает его искусство? Что заставляло художника так щедро и самозабвенно, с таким самоотречением дарить его людям, отказываясь от всех личных благ? Что давало силы и позволило ни разу не опуститься до отчаяния и пессимизма в своем творчестве, противопоставив им мечту о счастье, изобилии и благоденствии, которых, по его глубокому убеждению, достоин человек?

На все эти вопросы Честняков ответил своим искусством: любовь к земле, к своему народу, сердце которого, считал художник, любвеобильно, а идеалы — высоки, вера в его талант, в неизмеримо глубокую народную душу, полную стремлений к «чудесно прекрасной, жизни».

Природа щедро одарила Честнякова. Живописец, график, скульптор, литератор, философ, музыкант, сказочник, педагог, организатор… Все, что он собой являл, словно бы подтверждает его собственную мысль: «человек приходит на землю, чтобы совершенствоваться самому и, создавать красоту вокруг себя». Честняков-крестьянин растил хлеб — это была одна его нива, одна создаваемая им красота. На ниве своего искусства он старательно и терпеливо творил другую: сеял в людях добро и веру в правду, радость и красоту.

Каждого, кто знакомится с творчеством Ефима Васильевича Честнякова, с необыкновенной силой покоряют его поэтичность и вдохновенный романтизм. Та самая «романтическая любовь к человеку», о которой писал в 1917 году А.М.Горький. «…именно благодаря силе социального романтизма мы — живы, а не погибли, раздавленные насилием, не сгнили под давлением монархии» [2], — подчеркивал писатель. Прослеживая историю развития русской культуры за последние сто лет, он заметил, в частности: «… в области искусства, в творчестве сердца, русский народ обнаружил изумительную силу, создав при наличии ужаснейших условий прекрасную литературу, удивительную живопись и оригинальную музыку, которой восхищается весь мир. Замкнуты были уста народа, связаны крылья души, но сердце его родило десятки великих художников слова, звуков, красок» [3].

Одним из этих художников был и Ефим Честняков. Впервые мы услышали его имя в 1974 году. Тогда, увлеченные самим открытием, как-то не обратили внимания на то, что это был год столетнего юбилея художника. А ведь и в этом временном совпадении есть что-то чудодейственное. Долгую, почти девяностолетнюю жизнь Честняков прожил в безвестности, и только потом, когда его не стало, но именно в тот, юбилейный год, как волшебство, явились в мир его картины, и вспыхнула его слава.

Сам Ефим Васильевич о славе никогда не помышлял и не любил этого слова, полагая, что «им увлекаются многие, мешая спокойствию ближнего». И все-таки обидно, что ему не довелось испытать радость признания своего искусства, чтобы убедиться самому, как нужно оно людям — ведь к ним он обращал все свои помыслы, работая до изнеможения. Но важно другое: многие годы в его родном Шаблове жила память о нем. В этой маленькой деревеньке, затерявшейся среди лесов на берегу реки Унжи, люди берегли как реликвии творения его рук и сердца, и по сей день полны любви к своему Ефиму, гордости за то, что он жил рядом с ними. Нет пока на земле памятника ему, но есть — Память… «Жила-была деревенька — дворов тридцать. Стояла в лесу, от жилых мест не близко… Деревня располагалась по склону горы, с полдневной стороны к солнышку. Хорошей дороги не было. Сообщались больше зимой, когда болота замерзнут.., а летом только в самое сухое время… Жители этой деревеньки не видели городов, железных дорог, пароходов. И кому приходилось слышать о таких диковинках, им это казалось совершенно чудесным, как сказка…»

Так в «Сказке о летучем доме» Ефим Честняков описывает деревню Выскириху /от слова «выскирь» — пласт земли, обнажившийся вместе с корнями сваленного ветром дерева/. А мы узнаем в ней его родное Шаблово, что тоже раскинулось по склону горы, называемой здесь, как всякое высокое место, «шаболой». Добраться до Шаблова, как и в сказке, нелегко: сначала до Костромы, от нее верст четыреста до старого русского города Кологрива, а уж оттуда — что рукой подать, но только летом, когда сухие дороги, или в мороз. Вокруг деревни — леса, внизу — серебристая лента реки, которая несет на своих спокойных волнах тяжелые намокшие бревна, и за это местные старожилы зовут ее труженицей. Поэтичный северный край, со своими красками, уединенный и даже немного таинственный. Наверное, поэтому и кажется, что нет на земле более подходящего места, где могла бы жить сказка. Здесь и родился Ефим Васильевич Честняков.

«Декабря девятнадцатого родился Евфимий. Крещен двадцать второго числа. Родители его временнообязанный крестьянин г[осподина] Лермонтова деревни Шаблово Василий Самуилов и законная жена его Васса Федорова… Восприемниками были: бывший дворовый господина] Баранова сельца Лучкина Ефим Артемьев и крестьянка деревни Суховерхово Екатерина Никитина…» — так в метрической книге за 1874 год под номером 47 зарегистрирован факт рождения крестьянского сына Ефима Честнякова.

Дед Ефима был крепостным, отец — временнообязанным. Ефим родился, когда после отмены крепостного права минуло более десяти лет. Однако реформа 1861 года, как известно, мало что изменила в жизни русского крестьянина, лишь придав его рабству более скрытые, чем раньше, формы. Очень образно и точно выразил суть ее Л.Н.Толстой, который отметил в своей записной книжке: «Как Гулливера, привязали мужика у нас бечевками. Прежде было рабство — цепь. Она была видна, а теперь — волоски» [4]. По словам В.И.Ленина, «освобождение» было бессовестнейшим грабежом крестьян, было рядом насилий и сплошным надругательством над ними» [5]. Процесс расслоения крестьянства, начавшийся уже с конца 50-х годов, после реформы усилился еще больше. Выделилась кулацкая верхушка, и увеличилось количество бедняков, которые будучи не в силах вынести тяготы своего положения, вынуждены были уходить на заработки в город, поэтому город рос, а деревня все более и более нищала. Еще свыше полувека, вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции, крестьянский вопрос оставался одной из самых важных нерешенных социальных проблем, волновавших общество.

Для Честнякова, который родился в деревне и был сыном крестьян, земледельцем, все это имело важное значение. Ефим был единственным сыном у родителей [6]. Это обстоятельство, по его словам, оказалось самым злополучным: родителям нужна была опора в хозяйстве, и потому они все время старались удержать Ефима при себе. Честняков вспоминает, как не пускали его к дядюшке Фролу, который учил в деревне «по буквослагательному способу». А когда все-таки удалось закончить земскую школу, родители и слышать не хотели об уездном училище, куда Ефиму очень советовала идти учительница. «Годы шли в неравной борьбе, — писал он в одном из писем, — и так бы и остался при них [родителях. — Л.Г.], если бы в одно прекрасное время не улепетнул из родительского дома в город».

Честняков закончил уездное училище, затем Новинскую учительскую семинарию. И все против воли родных. «Вся жизнь моя, — напишет он позже, — непрерывная борьба с преградами на пути к ученью». Нередко он испытывал угрызения совести из-за того, что мало помогает дома, не отдается целиком хозяйству. Но тяга к знаниям была у него неодолимая. И когда, вспоминает односельчанка художника, спустя годы, Ефима спрашивали, много ли он учился, он отвечал, как бы ощущая неловкость и извиняясь: «Сказать много — будете завидовать, сказать мало — перестанете уважать».

С детства жила в нем страсть к рисованию. В письме И.Е.Репину он вспоминает: «Мать моя отдавала последние свои гроши на бумагу и карандаши. Когда немного подрос, каждое воскресенье ходил к приходу и неизбежно брал у торговца Титка серой курительной бумаги, причем подолгу любовался королевско-прусскими гусарами, которые украшали крышку сундука, вмещавшего весь товар Титка… Когда поедут в. город, то со слезами молил купить красный карандаш,, и если привезут за пять копеек цветной карандаш, то я — счастливейший на свете и готов всю ночь сидеть перед лучиной за рисунками. Но такие драгоценности покупались совсем редко, и я ходил по речке собирать цветные камешки, которые бы красили…» Впервые карандашный рисунок Ефим увидел в комнате своей учительницы — «…контур дерева, обыкновенная плохая копийка…» Но юный художник был в восторге и невольно задумался тогда: почему у него так не получается? Он пытался разгадать эту тайну, «всматривался в деревья, хлестал ветвями и сучьями по снегу и смотрел на отпечаток», чтобы увидеть хоть что-то, «что бы помогло разрешить загадку». Ему бы поучиться живописи, но у кого? Да и до того ли? «Мое рисование — тяжелое и опасное было время для этой дорогой искры, она робко таилась в душе с раннего детства, только временами вырываясь наружу. И бережно хранил я ее, пугливую. В тех условиях, в каких я жил, об искусстве мог только мечтать», — с горечью писал он позже И.Е.Репину. После окончания семинарии Честняков стал преподавать в Здемировском народном училище в Костромском уезде. Затем — в Костроме, в начальном училище для малолетних преступников, а еще позже — в начальном училище в селе Углец Кинешемского уезда. Тяга к художествам, несмотря ни на что, жила в нем и заставляла брать в руки карандаш и кисть. От той поры осталось немало акварельных портретов его учеников. Именно в этот период рисунки Е.Честнякова «нечаянно» для него, как пишет он К.И.Чуковскому, «пропутешествовали» к И.Е.Репину, который отметил «несомненные способности» их автора и согласился принять его на рисовальные часы в свою мастерскую.

Осуществить, наконец, давнюю мечту учиться живописи было для Е.Честнякова великим счастьем. Но стать учеником И.Е.Репина — об этом он, сын крестьянина, не смел и мечтать. В тот год, когда Честняков родился, Репин закончил Академию художеств и ныне был уже известнейшим художником, профессором петербургской Академии художеств. «Фортуна случайно увидела меня и улыбнулась: во мне замерло сердце, я затрепетал от радости и — ожил…» — так сам художник несколько лет спустя писал Репину.

И оставив учительство, снова преодолев сопротивление родителей, Честняков уезжает в Петербург. Теперь все его мысли — только об одном: отдаться целиком учебе. «Я так поздно пробился на эту дорогу; поэтому, не теряя ни минуты, не отвлекаясь ничем в сторону, нужно только — учиться и учиться, чтобы не опоздать, успеть вовремя выступить: «пропустя лето. в лес по малину не ходят», — читаем в одном из писем Честнякова к Репину.

О годах своего ученичества на «художественном поприще» он пишет в одном из писем: «Учился я рисовать, писать с натуры сначала в Тенишевской мастерской под заведованием И.Е.Репина, потом Д.А.Щербиновского. После того был в общих классах Академии художеств /профессора Савинский, Ционглинский, Мясоедов, Творожников /, затем в натурном классе Казанской художественной школы /Скорняков, Игишин/, потом в мастерской Д.Н.Кардовского при Академии, художеств».

Уже в самом перечислении учебных заведений и профессоров угадывается какая-то тревога… И действительно, учеба Честнякова шла беспокойно. Преподавание в студии М.К.Тенишевой, где готовили к поступлению в Высшее художественное училище при Академии художеств, Репин в скором времени перепоручает вернувшемуся из-за границы Д.А.Щербиновскому. Затем студия и вовсе прекращает свое существование. Боясь пропасть без руководства Репина, Честняков просил Илью Ефимовича принять его в академическую мастерскую «…как-нибудь частным образом, хоть временно, на месяц, на испытание, в уголок куда-нибудь». Отчаянием и надеждой проникнуты строки его письма к Репину: «У Вас я всегда бы чувствовал себя в курсе дела… Ведь я изведусь совсем, Илья Ефимович, если Вы не спасете меня. Дайте мне хотя одно перышко из тех крыльев, которые взяли обратно… И так как идеалы свои и стремления не могу я менять, как сапоги, то теперь для меня свет клином сошелся. Все, чем жил, чем горел, угрожает уйти от меня… Ведь это сама смерть для меня». Честняков был принят вольнослушателем в натурный класс Высшего художественного училища, после чего мог попасть к Репину. Однако пока он учился в натурном классе, снова произошли перемены: Репин фактически передал преподавание в своей мастерской Д.Н.Кардовскому. Кроме того, Честнякову не хватало серьезной подготовки для учебы в натурном классе, и Репин советует ему поехать в Казанскую художественную школу, чтобы получить хорошую основу для продолжения занятий. Честняков следует совету учителя и, после года учебы в Казани, где он был вольнослушателем в натурном классе, поступает в мастерскую Кардовского. Кажется, все определилось: наконец, он в Академии художеств, у одного из лучших ее профессоров, под руководством Репина. Однако надвигались события, которые резко изменили его жизнь. 9 января 1905 года, в день Кровавого воскресенья, занятия в Академии художеств были прекращены, многие студенты подверглись преследованиям за участие в демонстрациях, а чуть позже приказом великого князя петербургская Академия художеств была закрыта. И Честняков возвратился в Шаблово. Лишь один еще раз, в 1913 году выберется он ненадолго в Петербург, чтобы поучиться у Кардовского в его мастерской.

Петербургский период, хоть и оказался незавершенным, многое определил в дальнейшем творчестве художника. Учеба у известных мастеров, освоение грамоты изобразительного искусства, изучение композиции, перспективы, анатомии человека, техники и технологии живописи — все это сказалось потом в самобытном искусстве Честнякова. Сохранились работы тех лет: обнаженная натура, пейзажи, выполненные в духе академизма. На некоторых — оценки и подпись Репина. Эти «штудии», а также заметки, письма художника, относящиеся к годам учебы, говорят о его упорстве, упоенности любимым делом. «Усердие и любовь к искусству все только растет, и я не вижу границ этому росту: так и должно быть, когда изучаешь предмет глубже, понимаешь его все совершеннее. Моя душа, горевшая искусством с раннего детства и только временно задавленная жизнью, воскресала с каждым днем», — читаем в одном из писем тех лет. Только теперь Честняков по-настоящему понял, как мало для художника одной живущей в нем интуиции и как важно изучение предмета. «Чтобы любить до упоения, до трепета, до поэзии красоту форм, линий, тонов, мало природного чувства: оно говорит безотчетно, смутно. Изучение раскрывает целый мир наслаждения, недоступный для непосвященных…» С опытом приходит и необходимое художнику умение мыслить образами. «Начинающий думает больше идеями, чем образами… Только опыт показывает ему, что и как можно изображать на картине… Недаром учатся композиции — в ней постоянно освобождаются от данных недостатков. Идеи доступны всем, а картины только немногим и, после продолжительного ученья. Например, идею о фигуре человека имеет всякий, но изобразить могут немногие». Чтобы добиться настоящего, он отдается учебе весь, отрекаясь от того, что отвлекает и не служит делу: «Уж изучать предмет, так изучать, и любить, так уж любить безраздельно…»

Отношение Честнякова к занятиям раскрывается и в отзывах о нем. «…Честняков обладает темпераментом художника, проникнут стремлением к искусству, и тому успеху, какой от него ожидается по его способностям, мешает, главным образом, недостаток в материальных средствах. Профессор И.Репин, 7 мая 1902 г., СПб., Академия художеств».

И как бы в подтверждение репинского мнения пишет Д.А.Щер-биновский «… Успехи Честнякова прекрасны. И.Б.Репин признает в нем талант, вполне заслуживающий поддержки на поприще искусства. Совершенно разделяя мнение профессора, подтверждаю также самое серьезное и деловитое отношение Е.В.Честнякова к занятиям».

Потом, когда Честняков привезет в Куоккалу свои работы, чтобы показать их Илье Ефимовичу, тот скажет, рассматривая картины: «…талантливо. Вы идете своей дорогой, я вас испорчу. У вас способности… вот и продолжайте дальше… кисточкой заканчивайте, как вам самому нравится… Вы уже художник. Это огонь, этого уже ничем не удержишь. Что еще сказать вам? Участвуйте на выставках. Создавайте себе имя, выставляйте на «Мир искусства».

Вчитываясь сегодня в строки писем Честнякова к Репину и читая репинские отзывы о нем, невольно задумываешься: при той приверженности школе своего учителя, какую испытывал Честняков / «всем своим существом принадлежу к Вашей школе, и мне отстаивать ее с моими еще некрепкими ресурсами»;, Репин, казалось бы, должен был больше помочь начинающему художнику. Вместе с тем понимаешь, что и в жизни самого профессора это время было сложным: уход от канонов академизма, увлеченность «Миром искусства» во многом повлияли на его отношение к педагогической деятельности, да и к самим ученикам. И все-таки остро ощущаешь какую-то внутреннюю парадоксальность ситуации: Честняков стремится к Репину /хоть «в уголок куда-нибудь…»/, а Репин: «… я вас испорчу». И в то же время оба понятны в своих устремлениях: и ученик в желании поучиться у великого мастера, и учитель, который, распознав самобытность в ученике, дал ему творческую свободу /«как самому нравится»/. О том, что Репин был прав, говорят строки из письма к нему Честнякова: «Вы мне… помогли выбраться на это поприще, многому научили, положили фундамент всего, показали Вашим руководством — как нужно учиться и в чем суть искусства, показали мне меня самого, я увидел — что я такое — благодаря Вашему руководству». Репина он будет вспоминать всю жизнь. Много лет спустя напишет сыну художника, Юрию Репину: «Передайте Илье Ефимовичу, что в итоге я всегда благодарен ему: чем бы стала жить душа без искусства? Оно — жизнь души…» И, может быть, в том, как отнесся Репин к Честнякову, и есть истина, которая всегда должна лежать в основе отношения учителя к ученику? Ведь в искусстве важнее всего отыскать ту грань, за которой кончается ученичество и начинается в одних случаях подражательство, в других оригинальность и самобытность творчества. Не попади Честняков к Репину, показавшему ему, что он такое, стал бы Честняков тем художником, каким мы знаем его сегодня? Но и вряд ли он остался бы таким, если бы Репин, переступив эту грань, не увидел его самобытности, или, увидев, не оценил, или, даже оценив, не уберег? Учиться у большого мастера и не стать хоть в чем-то его повторением, а, впитав все лучшее из его школы, создать свое, индивидуальное и глубоко своеобразное искусство — в этом равная заслуга и истинная творческая радость обоих. Прошло много лет, ушли из жизни и Репин, и Честняков, но, рассказывая о «своем Ефиме», как называют его в деревне односельчане, они прежде всего вспомнили, что «он, сказывают, у самого Репина учился…» Время навсегда соединило их имена. В Петербурге Честняков не только учился живописи и рос как художник. С этим периодом жизни связано и формирование его личности, мировоззрения, общественных взглядов. Ведь рубеж XIX и XX веков был временем, отмеченным глубокими социальными и политическими сдвигами, предопределившими революционные преобразования в нашей стране. Вступление России в период империализма повлекло за собой развитие производительных сил в экономике, пробуждение самосознания широких народных масс и связанное с ним нарастание революционной борьбы. В Петербурге все это проявлялось особенно ярко.

В столице Честняков смог более широко ознакомиться с жизнью искусства и литературы, которые все чаще обращались к теме народа. Именно в это время было написано «Воскресение», в котором Л.Н.Толстой показал простой народ как «подлинный большой свет» и выступил против различных форм его угнетения как «адвокат стомиллионного земледельческого народа» [7] — так назвал он себя в одной из статей. В это же время зарождалась и пролетарская литература, крупнейшим представителем которой был А.М.Горький. Немалую роль в развитии демократических традиций русского искусства сыграли передвижники —- первая самостоятельная организация художников.

Таким образом, приехав в Петербург — и в первый раз, и затем в 1913 году, — Честняков, естественно, оказался в самом центре событий политической и культурной жизни. И прежде всего здесь гораздо острее, чем в Шаблове, он ощутил социальное неравенство людей, которое, судя по его записям, поразило художника с необыкновенной силой. «Одним удобство и почет, сребро и золото течет, а у других не жизнь пока — томятся в голоде, нужде, дрожат без хлеба на дожде», — находим стихотворные строки в его записях. Он четко осознал, что перед человеком, который одет в «домашний тулуп и не золочен», здесь все двери закрыты. «Чьи ноги в лаптях, того туда не пустят», — пишет он, имея в виду официальные учреждения и салоны петербургских буржуа.

Осваивая столичную жизнь, порядки и устои этого города, его официальный мир, где «то вежливо скучны, то холодно строги», Честняков ощущал все большую и большую неприязнь к этой каменной глыбе, бездушной и бессердечной, где одни сокрыты в домах-сундуках, за окованными дверьми со стальными замками, а другие живут в жилищах, похожих на норы, где грязь и смрад. «О нет, холодный город для меня, — восклицает он искренне, — и чужд, как будто не родня». Нечто подобное происходило и с Л.Н.Толстым, когда он, прожив почти всю жизнь в Ясной Поляне, приехал в 1881 году в Москву. «Громада зла», открывавшаяся ему здесь, острые социальные контрасты подавляли писателя. Е.Честняков, крестьянин по происхождению, с очень ярко выраженным крестьянским чувством, естественно, ощущал это еще острее. Он убежден, что город никогда не поймет деревню. «Город с его культурой во всем превосходстве над деревней… Л это не совсем так. Не опасайтесь, что низко вам спускаться с пьедестала, может быть, он не так высок», — записывает он свои размышления, которые одинаково можно отнести как к представителям городской власти, так и к тем «деятелям» буржуазной культуры, которые, говоря о народном искусстве, на самом деле не имели никакого понятия ни о самом народе, ни о его творчестве.

Неприятие Петербурга отягощалось и личной драмой художника. Его страстное желание учиться по-прежнему наталкивалось на невыносимые условия жизни, связанные с материальными трудностями. Репин был прав в своем отзыве: в достижении еще больших успехов Честнякову мешала нужда. Петербург требовал денег. «Идут на хлеб четвертака, и на трамваи пятаки, от шляпы старой до сапог стоишь, одеждою убог»,—-читаем в автобиографических заметках «Приехал к невским берегам*, написанных в 1913 году, после второй поездки в столицу. Родители, безденежные крестьяне, тоже не могли ему помочь, напротив, ждали помощи от него. Настаивали, чтобы вернулся в Шаблово, потому что трудно в хозяйстве. Подыскали для заработка и работу по художеству: «Льзя ли расписать церковь? — спрашивают в письме. — Себя прославишь и нас обрадуешь…» Просят выслать денег — хоть сколько-нибудь… В поисках заработка Честняков готов «исполнять хотя бы и розничную малую работу то здесь то там: у одного на рубль, у другого на полтинник». Но чопорный бездушный Петербург глух к его бедам. Не оправдывается и надежда на то, что, посмотрев его работы, кто-то посодействует денежно, что дало бы ему возможность совершенствовать свое искусство: «Таскаюсь с грузом по городу {верст по семи, может быть!. Пальто изорвалось на плечах от лямок. Смотреть, кажется, не скупятся,.. но для дела толку никакого… Знакомлю со своими произведениями и идеями».

Можно представить себе, какое отчаяние овладело им. «Я никогда не выражал нежелания к действительному учению, — пишет он в одном из писем, — и теперь стремлюсь, но город и теперь поступает отвратительно. Нет жизни, душе моей, как и моим соплеменникам». В раздумьях о причинах столь бедственного и унизительного своего положения он впервые задается вопросом: «Не имеет ли значения, что [он] сын бесправного племени? » Это было не просто неприятие города со стороны деревенского жителя. Это был конфликт личности и порожденных социальным и политическим строем условий жизни. В Петербурге Честняков стал свидетелем острой классовой борьбы. Демонстрации и стачки, народные волнения, особенно участившиеся в это время, — все убеждало его в том, что изменилось что-то в людях, проснулись они от вековой спячки, подняли голову.

Революционные события большого города втянули и его в свой водоворот, — не случайно же, вернувшись в Шаблово, он попал под полицейский надзор. В феврале 1901 года Честняков был среди студентов, устроивших демонстрацию перед Казанским собором, чтобы выразить протест против отлучения от церкви Л.Н.Толстого — отлучения, которое, судя по записи в дневнике С.А.Толстой, «вызвало негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа» [8]. Он был, как мы уже говорили, и свидетелем событий Кровавого воскресенья, показавшего истинное лицо царизма.

В условиях обостряющейся борьбы, когда так явственны стали перемены в людях и так отчетлива необходимость общественных преобразований, Честняков, несомненно, ощутил, что он нужен сейчас в деревне, где сможет принести гораздо большую пользу и где, он слышал, тоже начались волнения и бунты. С этим ощущением он, вероятно, и возвращался в Шаблово, считая, что конечная его цель — деятельность в деревне. Тогда же И.Е.Репин писал В.В.Стасову, что «художникам уже нечего держаться Петербурга, где более, чем где-нибудь, народ — раб, а общество перепутанное, старое, отживающее; там нет форм народного интереса. Судья теперь мужик, а потому надо воспроизводить его интересы» [9].

Честняков, действительно, как ни старался, не нашел в Петербурге никаких «форм народного интереса». Но, уезжая в деревню, он не «шел в народ» — он сам был частицей его, и «воспроизводить интересы мужика» было для него не задачей, вдруг продиктованной временем, а самой сутью творчества. Об этом писал, он И.Е.Репину: «Вот перед Вами русский, сын народа, из самого сердца его, и страдающий за него до глубины души, и жаждущий только труда для служения жизни». Из чужого, не понявшего и не принявшего его Петербурга он возвращался в родную стихию, на взрастившую его землю, чтобы служить тому мужику, который рядом с ним пахал и сеял. И в этой слитности, причастности к народной судьбе он, как увидим далее, все больше набирал духовную силу, обретал себя как личность и как художник.

1 — Здесь и далее курсивом выделены отрывки из литературных произведений, рукописных книг и писем художника.

2 — А.М.Горький. О русском искусстве. — В кн.: Избранные литературно-критические произведения. М., 1954, с. 108.

3 — Там же, с.107.

4 — Л.Н.Толстой. Записные книжки. — Цит. по кн.: Русские писатели в Москве. М., 1973, с. 580.

5 — В.И.Ленин. Полное собр. соч.,т.20,с.173.

6 — В деревне единственного в семье сына называли «честняком». Отсюда и происходит фамилия художника.

7 — Л.Н.Толстой. Собр. соч. в 12-ти томах. М., 1959, т. 11, с. 474.

8 — Русские писатели в Москве. М., 1973, с. 587.

9 — Цит. по кн.: И.Е.Репин. Далекое близкое. М., 1964, с. 15.

Честняков и раньше видел, «как задавлен и духовно, и мате­риально» народ, какая во всем бедность. Но теперь, вернув­шись в Шаблово и став хлебопашцем, он убедился, как тяжек труд крестьянина, как выматывает он человека, не давая под­нять головы, не оставляя ни сил, ни времени. «Множество людей- делают что-то для своего пропитания, мало думая о бо­лее существенном… Душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь… жизнь мало совершенству­ется, тянется по ночкам и болотинам… тогда как давно пора устраивать пути и дороги…, могучую универсальную культу­ру», — писал он Н.А. Абрамовой через несколько лет после возвращения из Петербурга.

Что имел в виду художник, говоря об устройстве «путей и до­рог» и о «могучей универсальной культуре?» Вот, опять же в письме Н.А.Абрамовой, он пишет о том, что «деревня мало имеет культурных основ, при которых, не выходя из нее, мож­но бы было разрабатывать изобретение… Русская изобретателъность у нас беспомощна», а она имеет «первенствующую ценность для улучшения жизни». Он озабочен и тем, что «ис­чезает русская самобытность», истоки которой — в далеком прошлом народа, «все обезличившее себя заняло первенству­ющие места», а великое русское задавлено и осмеяно и вы­нуждено молчать «до будущего: тогда око польется могучей рекой…» В литературных произведениях Честнякова, в запис­ных книжках немало волновавших его мыслей и о переуст­ройстве деревни: о новом землепользовании, о механизации хозяйства, об основанных на научных достижениях проблемах орошения земель и выращивания разных сельскохозяйствен­ных культур.

Сопоставив все это, можно предположить, что под «могучей универсальной культурой» он имел в виду развитие мате­риальной культуры, которая даст необходимую основу для преобразования деревни, и духовной — идущей от народной самобытности и включающей в себя культуру крестьянскую — быт, труд, фольклор, народные обряды и обычаи, и культуру городскую — искусство, литературу, науку, мораль, просвеще­ние и так далее. Все это художник постиг, будучи в Казани и Петербурге. При этом Честняков предполагал и взаимосвязь с другими культурами: придет время, когда «русский … от культуры других народов возьмет все, что ему нужно, и вме­сте со своим элементом создаст великую, универсальную культуру, — писал он Репину.

Понимал ли Честняков, что достичь всего этого в дорево­люционной деревне было невозможно? Что при том социаль­ном и политическом положении народа, которым характери­зовалось капиталистическое общество, о культуре, служащей народу, не могло быть и речи?

Можно полагать, что понимал. Прежде всего он видел, что «нужда доконала» народ и ему не до искусства. Сам он зады­хался от изнурительного труда на пашне. И о своем собст­венном творчестве писал с горечью: «На крестьянскую ломо­вую работу у меня … уходит лучшее время. От нее и питаюсь. А от искусства в деревне жить… нельзя… Ведь это не лапти плести, при лучине вовсе неловко… В деревне в эта годы мне с искусством беда». Особенно стало ему трудно, когда умер отец, и «жребий его, ломовой труд, перешел по наследству» Ефиму. В семье — мать и две сестренки, и Ефим — единствен­ный кормилец. «С весны до осени на земле, пока не снег, дня досужего хне нет, а за труд учений мой я садился лишь зи­мой, да и. то не всегда», — напишет он позже К.И.Чуковскому. Нельзя не привести здесь и отрывок из его записи, где он вы­сказывает свое мнение о кустарной выставке, организованной княгиней М.К.Тенишевой. «…хоть искусство и должно прони­кать во все скважины жизни, — пишет он, — но мы. еще так бедны для этого… Хотите воскресить задавленное, осмеянное самобытное русское? Действительно ли вы уважаете русскую нацию? Если да, то покажите на. деле, во всем — в государст­венном строе, во всех деталях жизни…»

В несовершенстве государственного строя — «потому что в стране не мы хозяева», — как писал он в 1902 году в письме И.Е.Репииу, — виделась ему причина всех народных бед. И все-таки, считал Честняков, делать что-то «по возможности желательно». Вера в талантливость народа, который «вынуж­ден стыдиться высказывать свою душу», «скрывать» себя, так как знает, что его не уважают, — эта вера рождала в нем желание помочь людям раскрепоститься, почувствовать живу­щую в них силу, энергию, талант. Одним словом: пробудить самосознание человека.

Как художник Честняков понимал свою миссию очень широко. В одном из писем к Репину он делился замыслом картины,

воплощающей творческий мир художника. «Реальная фигура — художник, остальное — воплощение его идей,стремлений. Муза с факелом и венком в руке, наука в образе старца, указываю­щего на книгу мудрости; добро — кроткое дитя; борьба за правду — фигура с энергичным движением… Душа художни­ка—хаос сильных желаний; он чувствует, любит жизнь… он мучится ночи без сна, ломая беспокойную голову: как бы. за­хватить все — искусство, науку, бороться за правду..; чтобы и он жил и кругом бы кипела прекрасная жизнь, чтобы жизнь пела сплошной музыкой, чудными аккордами…» Здесь четко определен смысл творчества художника как человека, преоб­разующего жизнь, борца за правду и сеятеля добра. Исходя из этих художественных позиций, Честняков и созда­вал «свою культуру». Ее конечной целью было совершенство­вание крестьянской жизни, в которой ему виделась гармония свободного от насилия труда и искусств. В своей деревне, на пятачке русской земли, он пытался построить прообраз «вели­кой универсальной культурна, в тех условиях, которые ему предоставляла жизнь небольшого коллектива людей, объеди­ненных общим трудом, его односельчан, работавших рядом с ним в поле.

Он ощущал в себе силы для этого. Годы учебы научили его самостоятельности, выработалось, по его словам, «свое миро­ощущение… критическое отношение к жизни во всей ее слож­ности. Мнение о себе теперь я имею самостоятельное, не разу­бедить меня в том, что я такое», — писал он Репину. Молодой, полный сил, окрыленный репинской оценкой своего творчест­ва, с присущим ему упорством, неистовством и аскетизмом, не­смотря на все материальные трудности, Честняков самозабвен­но и с упоением работал в свободное от хлебопашества время. «Искусство поэзии, музыки, живописи… и простой быт жизни /родной край/ влекли меня в разные стороны, и я был полон страданий., и думал и изображал, и словесно писал: меня зовет искусство, и может быть соединю вас всех воедино и выведу миру во всем величии, красоте и славе», — объяснял он позже в письме писателю И.М.Касаткину.

В простой быт, иными словами, в крестьянскую жизнь долж­ны были, по его замыслу, органично войти искусства — музы­ка, живопись, поэзия. Чтобы «общественные вопросы, которые были, так сказать, сухи в рассуждениях, стали проявляться образами через искусство живописи и словесность». Быт и труд крестьянина художник стремится опоэтизировать, обла­чить в сказочные одежды. О сложностях жизни рассказать людям не сухим языком, а в образах поэтической фантазии, чтобы пробудить в человеке эмоции, победив равнодушие и безразличие. Только через активное отношение к жизни он способен осмыслить ее и, осознав свое положение, как следст­вие — испытать стремление к его изменению. В.И.Ленин писал в одной из своих работ, что без человеческих эмоций «никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания ис­тины» *.

На пробуждение эмоций и фантазии человека была направлена вся разнообразная деятельность художника. Причем все, что он делал, существовало в тесной взаимосвязи, составляя единое целое. Свои картины и скульптуры, так называемые «глинянки», он использовал как декорации в театральных представле­ниях. А многие картины сразу рождались как декорации, чем объясняется их необычная композиция: персонажи поверну­ты лицом к зрителю, как актеры на сцене, словно в любую минуту готовы заговорить, заиграть на своих незатейливых инструментах. Честняков представлял им же сочиненные сказ­ки, делал музыкальные инструменты, на которых играли, ко­гда шли колядовать или ко время свадеб. Это был созданный художником неделимый мир, из которого изъять что-либо, его составляющее, — означало разрушить «предмет деятельности по причине удаления относящегося к ней». Вот почему худож­ник отказывался продавать свои картины и скульптуры, не­смотря на крайнюю нужду. Они были для него не только про­дукт — произведение его рук, но и средство — «вроде того, как пахарю нужна соха,.. музыканту — скрипка…» Чаще всего во всех своих произведениях он обращался к сказ­ке. Уже в старости, чуть иронизируя над собой, он написал в одном из своих стихотворений:

Ах, проказ же наш Ефимко —

Рыцарь сказочных чудес:

Умудрился невидимкой

В сказке жить всегда и весь!..

Сказка была жанром фольклора, наиболее близким народу издревле. Без нее не обходился репертуар древнерусских артис­тов — плясунов, песенников, скоморохов. С тех давних пор она прижилась в крестьянской среде навсегда и жила здесь «пол­ной жизнью», по словам известных собирателей сказок брать­ев Соколовых*.

* Русское народное поэтическое Творчество. М., 1954, с. 233.

В творчестве Честнякова сказка жила в каком-то своеобразном дву-, а то и триединстве. Сочинив сказку, он ее иллюстрировал или писал на ее сюжет живописное произведение, а нередко и представлял в своем импровизированном театре. Так возникли «Чудесное яблоко», «Тетеревиный король», «Город Всеобщего Благоденствия» и другие полотна. «Мне хотелось теперь для людей такой же жизненной радости, шуток, юмора, комизма всякого рода, что гений русского народа так великолепно раз­вернул в своих сказках — на них я и воспитывался», — писал Честняков.

Сказки он полюбил с детства. Часто сидел в овине, где дедуш­ка сушил снопы, и слушал его сказки про кикимору и сосе-душко, про Лесного и Вихра, бабу Ягу и Вещего Бурку. «Де­душка был мастер рассказывать про свои приключения, рас­сказывал он и сказки, и не забуду, как чудесно рассказывал…» Отец хранил несколько лубочных картинок, подаренных когда-то посредником, учившим его грамоте. «Мудрец юноша на бе­регу моря» больше всего нравилась Ефиму. Она «навевала осо­бенные впечатления, мечту,.. смутно грезились какие-то чудес­ные страны, где никогда не бывает зимы,.. горы,.. море. Что-то такое хорошее, умное, неизведанное. И я задумывался…» Часто сказки рассказывала и мать. Но больше всего он любил слу­шать бабушку, которая, по его словам, в раннем детстве имела на него самое сильное влияние. «Она много рассказывала ска­зок и про старину, которую любила и хорошо умела переда­вать… Поэзия бабушки баюкала, матери — хватала за сердце, дедушки — возносила дух». Вымышленное в детском сознании переплеталось с реальным и становилось столь же понятным и близким.

Так, с детства полюбив этот мудрый сказочный мир, он хотел теперь приобщить к нему других. Чтобы люди поверили в его сказки, нашли в них не ложь, но намек, научились мечтать и фантазировать, отрываясь от обыденности.

Сказки Честнякова очень своеобычны. Детские — интересны и взрослым, взрослые — понятны детям. Когда художник пока­зал их Корнею Ивановичу Чуковскому, известный писатель-сказочник посоветовал ему обязательно напечатать эти «сочи-нушки». И в 1914 году в Петербурге в издательстве «Медве­жонок» вышла книжка сказок Честнякова, им же иллюстриро­ванная.

Для художника сказка — повод к размышлению о жизни и од­новременно способ ее преобразования. Свою мечту он лучше всего мог выразить через сказку, потому что она дает простор

для фантазии, позволяет широко и объемно мыслить. Кроме того, сказка учит состраданию и доброте, о самом важном и сложном рассказывает доходчиво и просто. Щедрое яблоко, ко­торое выросло в лесу, и везли его общими силами все от мала до велика, и которым наелась вся деревня: «Кушали сырым и печеным, и в киселе, и перемерзлым… И хватило им яблока на всю осень и зиму…»,— это символ изобилия, достигаемого людьми только в общем, свободном и радостном труде. И по­знавать его необходимо с детства, потому что в нем проявля­ется щедрость человеческого сердца.

На полотнах Честнякова все чаще оживают образы, знакомые по сказкам литературным и фольклорным, — кикимора, лизун, баба-яга, всякие «чудалы». От них он приходит к своим, при­внося элемент необычности в самые, казалось бы, жизненные ситуации и вещи. Фантастическое тесно переплетается с ре­альным. Радуют, удивляют зрителя его домишки, похожие на снопы, птицы-сирины с ликами деревенских девушек, лошадка, что катит по снегу на колесиках, кувшин с огромным ртом, из которого низвергается молочная река. И грибы-великаны, такие, что «насолят из трех груздков кадку в десять ведерков». Рядом с традиционными Аленушкой и Иванушкой появляются честняковские герои — Стафунька, Назарка, Ягодкины, Брусничкины… И вроде бы все знакомое на его полотнах, виденное уже и даже привычное в деревенском обиходе, и все-таки дру­гое, обновленное, словно волшебное. И дивятся люди на Ефи­мовы чудеса, и задумываются…

Образ поэтической фантазии, родившийся из объективной при­роды, заставляет по-иному взглянуть на нее, как бы приближа­ет изображаемое. Солнце, представленное фантазией художни­ка в образе такой знакомой деревенской девушки, одетой в простую крестьянскую одежду, словно становится ближе и теп­лее, помогает людям понять, что солнце и для них, оно светит всем…

Сказка Честнякова, по мере того как рос и мужал ее созда­тель, становилась мудрее, обретала красоту и силу. Ф.Буслаев говорил, что один припоминает в сказке прошедшее, а другой гадает о будущем. И когда художник рисовал в своей сказке будущее, он тем самым приближал его, давал возможность прикоснуться к нему, осмыслить и понять. Нищее Шаблово в его фантазии превращается в сказочное царство «Город Все­общего Благоденствия». Эта картина — живописное воплоще­ние сказки «Шабловский тарантас». Она повествует о том, как крестьяне деревни Шаблово построили огромный тарантас, впрягли в него всех лошадей и отправились в Кологрив. Наку­пили там всякого добра, а вернувшись домой, «надумали об­нести всю деревню каменной стеной с воротами, дверями и окошками.., и получился необыкновенно большой дом, а внут­ри стоят избы и растут сады… Устроили общую большую печь… и тепло по трубам стало расходиться по всей деревне… Перестали топить печи в избах.., и лепешки и пироги стали печь в большой печке… И пироги большущие, с сажень, если не больше… И зимой в деревне стало лето — пташки перезимо­вывают, скворцы остаются и ласточки… и зимой распевают…» Этот же город /более четырехсот фигур/ он изготовил из глины и назвал его «Город Кордон». Начался он, как когда-то и Шаб­лово, с одной избушки, и разросся в город будущего, с двор­цами и разными замысловатыми обителями. В образе этого города, где все трудятся сообща и создают изо­билие, где труд соседствует с праздником, а люди радостны и счастливы, отразились представления художника о будущей жизни, его мечты о народном благоденствии. Пока этот город лишь в воображении художника, это поэзия вымысла. Но у во­ображения есть замечательное свойство — человек верит ему,

и эта вера заставляет искать воображаемое в жизни, создавать его в действительности.

Очень точно выразил это русский демократ Д.И.Писарев, кото­рый прямо утверждал, что если бы человек не умел мечтать, если бы не мог представить в ярких и законченных картинах будущее, он никогда не стал бы вести ради этого будущего упорную борьбу или жертвовать жизнью.

Фантазия для Честнякова — не что-то ирреальное, существую­щее в воспаленном мозгу мечтателя, а мечта — не воздушный замок, в который он возносился, чтобы отдохнуть от земных забот. Это способ его мышления, особенность художественного взгляда. Фантазия — «проекция всяческого строительства», она «несется впереди практического дела» как прообраз дей­ствительности, считает художник. По способности человека мечтать и фантазировать он определяет его духовную напол­ненность и жизненную активность. «Фантазия — она реаль­на. Когда фантазия сказку рисует, это уже действительность… и потом она войдет в обиход жизни так же, как ковш для питья. И жизнь будет именно такой, какой рисует ее наша фантазия. И если идея есть о переселении на другие миры, например, то она и осуществится… И те люди, которые в идей­ном мире от земли не поднимаются, они отстали. Гляди впе­ред и покажи свои грезы… и по красоте твоих грез ты займешь свое место…»

Какое удивительное по глубине содержания и поэтичное по форме наблюдение! И как перекликается оно с высказывания­ми известных всему миру художников и писателей, которые в своем творчестве обращались к фантазии и к вопросу ее со­отношения с реальным. Франсиско Гойя, например, называл фантазию матерью искусств и всех их чудесных творений. М.Горький писал, что фантазия не противоречит реальному и что нет фантазии, в основе которой не лежала бы реальность. А Достоевский утверждал, что фантастическое должно так соприкасаться с реальным, чтобы мы могли почти поверить ему.

Наверное, нет особой необходимости сегодня доказывать ре­альность фантазии Честнякова. Само время уже доказало ее. По сути все, о чем он мечтал, что рождалось в его искусстве как «проекция» действительности, стало ею. И это говорит о высоком духе его искусства, о жизненности его поэтических устремлений.

Фантазию Честняков вносил во все — в игры и занятия с деть­ми, в общение со взрослыми, в работу, в праздники, которые он устраивал на селе. Ею рождены и театральные представле­ния, которые он любил «казать», как говорят шабловские кре­стьяне, в деревне.

Как они выглядели — можно представить по рассказам одно­сельчан художника.

На двухколесной тележке /она хранится теперь в Костромском художественном музее/ он привозил свой импровизированный театр. Выбрав удобное место у какой-нибудь избы или сарая, расставлял декорации — картинки, глинянки. Занимали свои места герои спектакля — куклы. Честняков выступал в роли актера, режиссера, певца, музыканта. Все оживлялось его искусными руками, голосом, мимикой — начиналась сказ­ка. По ходу действия он не только сам пел, плясал, играл на дудочке, гармонике, свирельке, вел диалог с куклами /типич­ный прием кукольного театра/, но и постепенно втягивал в дей­ствие зрителей, делая их соучастниками спектакля. Это было своеобразное театральное действо, подобное тем, какие устра­ивали скоморохи и петрушечники. Деревенский мир расцветал в Ефимовых спектаклях-сказках, преображался, очаровывая и взрослых, и детей.

В основе театра Честнякова лежало умение художника видеть мир в движении, во всем находить что-то живое, что может двигаться или что можно заставить двигаться, говорить и тем самым развивать действие, доводя его до логического заверше­ния. Ефим Васильевич обладал богатым даром импровизации. Он умел общаться со зрителем, втянуть его в свою игру. Сво­бода мышления, изобретательность и находчивость — самые необходимые компоненты импровизационного искусства — по­зволяли ему быстро развернуть «игру» и заставить людей иг­рать вместе с ним.

Театральные представления Честняков устраивал часто и не только в Шаблове, но и в окрестных деревнях. Его нагружен­ную «искусствами» тележку везде встречали с радостью. В де­ревне о представлениях сообщалось заранее в объявлении, ко­торое вывешивалось на самом видном месте и в шуточной форме зазывало зрителей на представление:

Соходися, весь народ.

По копеечке за вход,

Четверть денежки, полушку

Опускайте в нашу кружку,..

Если ж нечего — чудак:

Подходи, гляди и так…

Иногда плата за вход была и совсем необычной: с ребенка маленькая луковица, со взрослого — большая и по галанке /так в Шаблове называют брюкву/.

Много физических и духовных сил вкладывал Ефим Василь­евич в эту работу, о которой позже писал в своих стихах:

Фим трудился многи годы,

Окруженный хором муз,

И носился по народу

С грузом созданных искусств!..

Близким к театру было и ряженье, так как в нем тоже присут­ствовали зачатки театрализованной игры, использовался ко­стюм, грим. Ряженье устраивалось на рождество, на маслени­цу и во время других земледельческих обрядов. Наряжались медведем, лисицей, обезьяной или принимали облик бытовых персонажей, например, старика и старухи. Одну из старых святочных масок — ряженье цыганом — любил, по рассказам очевидцев, сам Честняков.

Нина Андреевна Румянцева, которая в детстве участвовала в театральных представлениях, вспоминает и о том, как лю­били они колядовать с Ефимом. Колядки были и народные, и сочиненные самим Честняковым. Участвовали в них и взрос­лые и дети. «Всех нас, бывало, обредит (именно так произно­сили в Шаблове) в костюмы, «личинки» — так называли мас­ки. Первая девочка была одета как солнышко — в цветной широкой юбке, с короной на голове. Всем Ефим давал музы­кальные инструменты: дудки, свистульки разные, и сам играл — на гуслях, колокольцах, гармошках. Мы шли, пели, плясали, приходили на чей-нибудь двор и прославляли его хозяев:

Коляда, коляда,

Вот пришла коляда,

Ко Ивану на двор,

Ко Васильевичу…

Славили и хлеб:

И веселый — млад и стар,

И несется слава вдаль…

Славу хлебу поем,

Хлебу честь воздаем…

Семье желали сказочного урожая, большого стада, богатства и благополучия. А в конце, по старинному обычаю, требовали от хозяев благодарность за славу:

Но не просит коляда

Да ни пива, ни вина,

По яичку со двора,

По пряженичку…»

Празднику коляды художник посвятил и одно из живописных полотен — «Коляда». Своеобразна композиция картины. Пер­вая ее часть воспроизводит обряд коляды, вторая — сценки труда и отдыха, картины изобилия — те самые «пожелания», с которыми обращается коляда к хозяину дома. В ярких на­родных характерах художнику удалось передать деревенский дух веселья.

В обрядах художник видел истоки творчества народа. В них люди проявляли себя, выражали свою душу, любовь к природе, земле, друг к другу. Поэтому к теме обряда Честняков обра­щался постоянно.

В серии графических и живописных работ он отразил кресть­янскую свадьбу. Свадьба, которая с древних времен разыгры­валась согласно определенному ритуалу /мы до сих пор гово­рим «играть свадьбу»/, была очень близка театральному дей­ству. Честняков как бы разыгрывает ее по действиям в своих работах. Из живописных полотен сохранились «Крестьянская свадьба», «Свахонька, любезная…» и «Ведение невесты из бани». …Свадебный поезд жениха и невесты встречает деревня. Им поют величальные песни, дарят цветы и подарки… Кроме же­ниха и невесты, основными лицами на свадьбе были сваха и дружка. В ритуал входили приговоры дружки, обращенные к гостям, или, как у Честнякова, к свахе: «Свахонька, любез­ная, повыйди, повыступи, по полу по тесовому, ко мне, дружке веселому».

Свадебная обрядность включала в себя и магические элементы, в частности, веру в чудодейственную силу воды. Поэтому ри­туал предусматривал посещение невестой бани — места пребы­вания домашнего духа, к которому невеста должна обратиться с благодарностью за покровительство. Посещение бани рассмат­ривалось как рубеж между девичьей и женской жизнью: не­веста смывает свою девью красоту, расстается с девичеством. «Ведение невесты из бани» — одно из лучших созданий ху­дожника в этой серии.

Театральное действо, лежащее в основе свадебного ритуала, так увлекало Честнякова, что он просил односельчан специ­ально для него разыгрывать старинные свадьбы. «Я люблю, когда люди играют. Мужичок, изуставший над со­хой, при встрече с товарищем пошутит, расскажет анекдот, прибаутку. В том и красота, чтобы человек возвышался над жизнью в искусстве. Жизнь такова, какова она в творчестве людей, как отражается в их существах… Разным людям жизнь кажется разной. Человек создает красоту жизни, и чем даль­ше, тем прекраснее ее красота…»

В этой записи раскрывается весь смысл работы Честнякова в деревне — его театральных представлений, колядования, «бе­седок», в которых он тоже принимал участие и для которых специально писал стихи и сценки: помочь человеку возвы­ситься над жизнью, оторвавшись от повседневности, «прови­деть духом», как говорил художник.

Очень хорошо — просто и точно — ответили шабловские кре­стьяне, когда у них спросили, зачем, по их мнению, устраивал все это в деревне Ефим Васильевич: «Чтобы заинтересовать людей, — сказали они. — Чтобы не в унынье были…» Лучше всего игровое отношение к миру воспитывается у детей. Игра — это форма их существования. С помощью игры у детей можно воспитать самые лучшие человеческие качества и при­вычки: любовь к труду, к природе, наблюдательность и т. д. Вся его система воспитания — а Честняков, как увидим далее,

уделял этому вопросу очень большое внимание — была осно­вана на любви детей к игре. Здесь фантазия художника тоже неистощима. Он увлекал ребят разными затеями, во все за­нятия с ними вносил выдумку. Сказки сочинял самые неве­роятные и называл их по-своему, по-чудному, например, «Сказ­ка про чудало, соседушко-домоведушко, кикиморы, лизуна, хвостатушко-хвостулюшко, мохнатушко-рогулюшко». Собира­ясь с детворой на шаболе, высокой горе по-над ключом, он учил ребят летать… Это была одна из самых любимых игр. И часто спрашивал: «Ну что, летаешь во сне? Хорошо… Зна­чит, растешь…» Как добрый волшебник, он опускал руку в ог­ромный карман своего холщового халата и вынимал оттуда подарки — книжки, глинянки, конфеты, свистульки. Детям всегда было интересно с ним. Сохраненную им непосредствен­ность, умение всем восхищаться и всему удивляться, его от­крытость и щедрость они чувствовали сердцем. После революции Честняков организовал в Шаблове Детский дом — прообраз Дома пионеров и школьников. Здесь все было создано его руками, и все кружки вел он сам. В одной из записных книжек художника сохранился интерес­ный документ: черновик отчета руководителя шабловского Детского дома Отделу народного образования. В начале его перечислены занятия ребят: «Смотрели иллюстрированные книжки, журналы… Чтенье и рассказы, рисовали от себя и по образцам карандашом и красками на бумаге. Работы их /лист­ки и тетрадочки/ хранятся все. Делали разные разнолепестные цветочки из бумаги. Лепили из глины, пели, играли представ­ления в детском театре: «Чудесная дудочка», «Чивилюшка», «Ягая баба» и разные мелкие импровизации». А ниже следует: «Столярных работ и работ ручного ремесла не было по недо­статку инструментов и помещения» и приводится список не­обходимых для налаживания этого дела материалов и принад­лежностей. А после расписания занятий и собраний родителей приписка, из которой явствует, что Детский дом Честняков считал «началом универсальной коллегии шабловского образо­вания всех возрастов».

Вот о чем мечтал уже тогда Ефим Васильевич — о всеобщем образовании, о народном просвещении, доступном для всех. Может быть, сегодня все это звучит чуть наивно, но не будем забывать, что происходило это вскоре после революции, в ма­ленькой бедной деревушке, где и грамотных-то людей можно было пересчитать по пальцам.

С детей, считал художник, нужно начинать строительство но­вого, так как их души — это нива, на которой пожнешь в бу­дущем то, что посеешь сегодня, и добрые семена дадут добрые ростки. Ведь прекрасные порывы детских лет во взрослом воз­расте становятся принципами.

«В его Детском доме мы учились всему, — рассказывала мне одна из бывших учениц Ефима Васильевича, — учились рисо­вать, мастерить, слушать музыку и играть на музыкальных инструментах, он приобщал нас к литературе, читая свои «со-чинушки», и к театру: мы всегда с нетерпением ждали, когда он скрутит в трубочку полог, закрывавший сцену, и нам откро­ется вся эта несказанная красота… Он учил наблюдать при­роду, видеть красоту. Воспитывал в нас лучшие человеческие качества: уважение к родителям и старшим. Нельзя, говорил он, обижать других, хвастать и браниться, обманывать и зави­довать. Все, что есть во мне хорошего, начиналось там, в его Детском доме. И я навсегда благодарна Ефиму Васильевичу. Как и все, кто у него учился, кто его знал…» Его уроки труда («труд готовый не бери, свой как новое дари»), любви к природе и стране («люби свою землю!»), уроки реме­сел, художеств, музыки, этики — это последовательная система

воспитания гармонично и всесторонне развитого человека. Именно так выстраивал он и каждый день своей жизни, соче­тая — вполне возможно, следуя Л.Н.Толстому, которого очень любил, — умственные занятия, физический труд, увлечение искусствами и ремеслами и общение с людьми. Видимо, имен­но такое сочетание, считал Честняков, обеспечивает необходи­мую гармонию жизни, и воспитывать это нужно с детства. В письме Юрию Репину в 1937 году Ефим Васильевич спра­шивал о его сыновьях: «Мальчики уже выросли? Что делают, где учатся? Какие возрастают человеки?» Этот возвышен­ный стиль — «возрастают человеки» — говорит о том высоком значении, которое придавал воспитанию Честняков. Не слу­чайно в Кологриве художнику выдали справку: «Ефим Чест­няков — воспитатель».

Вся педагогическая система Честнякова строилась прежде все­го на любви к детям. «И славы не нужно, и мнения в мире людей, и мила мне одна лишь улыбка детей»,— писал он в одном из своих стихотворений. И среди огромного ко­личества его полотен трудно найти такие, на которых бы не были изображены дети. Их глазами он смотрит на мир, их устами доносит до зрителя свои мысли, со свойственной де­тям искренностью, непосредственностью и чистотой. Будь то мысль о щедрости коллективного труда, как в «Чудесном яб­локе», о мире, так нужном на земле всем, и прежде всего де­тям, — в картине «Мир», или о талантливости русского чело­века, так вдохновенно выраженная им в картине «Слушают гусли».

Это полотно было задумано Честняковым еще в годы учебы в Петербурге, а возможно, и ранее. Сохранился эскиз к нему, выполненный в стиле мастеров «Мира искусства». Символизм, эскизность, экспрессия, особенно в фигурах, прослеживаются в некоторых работах Честнякова, относящихся к годам его учебы в Петербурге. Это своеобразная дань времени, слабый отголосок влияний, которым подверглись в тот период многие художники. Но этот «мирискуснический» этюд, с которого начиналась, надо полагать, его картина, еще более подчеркива­ет самобытность таланта живописца, так ярко проявившуюся в полотне, — и в самой теме, и в ее живописном воплощении, в колорите — во всем, что мы вкладываем в понятие стиля художника.

…Посреди импровизированного концертного зала — деревен­ского полуразрушенного сарая — гусляр. Крестьянский пар­нишка, босой, в домотканой рубахе. Закрыв глаза, он переби­рает струны гуслей… «Бегут по звукам быстро пальцы, аккор­ды будят чувства сон…»

Он возвышается над всеми, а вокруг — слушатели: деревен­ские ребятишки и взрослые. Одни задумались, ушли в свои мечты под звуки музыки. Другие с восторгом глядят на гус­ляра. Те, кто сзади, тянут шеи, становятся на цыпочки, чтобы взглянуть на музыканта. Старик закрыл глаза — сосредото­чился на музыке, вслушивается в переливы гуслей. «Люди музыки хотят… и улыбка играет на лицах и музыка скромная баюкает их, и струны души говорят и играют, и музыка манит куда-то, к творчеству, к жизни зовет…»

Жизнеутверждающая сила искусства, вера в талант русского человека, заложенный в нем самой природой и проявляющий­ся с детства, переданы художником очень эмоционально и убе­дительно. «Слушают гусли» в творчестве Честнякова, пожалуй, самое поэтическое произведение, в котором глубоко передан дух народа. Вся живопись художника певуча, музыкальна. Смотришь его картины — будто слышишь песню: то лириче­скую протяжную, то удалую плясовую, то величальную сва­дебную. Но «Слушают гусли» — не песня, а музыка. Ты ушел, а она все звучит в тебе…

Прошло уже немало выставок Честнякова. И каждый раз, по­падая в мир его полотен, где, кажется, все уже знаешь на­изусть, как зачарованный, не можешь от них оторваться. Здесь все завораживает. Необычный колорит — гармония подсмот­ренных в самой природе изумрудных, серовато-бирюзовых, серебристо-голубых и розовых тонов, смягченная, без резких переходов гамма, создающая у зрителя ощущение полуфанта­стичности, сказочности всего изображенного на полотне. Строй­ность композиций, их легкость и точность, несмотря на много-фигурность и внешнюю перегруженность, — в «Городе Всеоб­щего Благоденствия», например, более ста двадцати персона­жей. И прежде всего, конечно, сама сказка, такая понятная и близкая человеку. Каждая картина Честнякова — единая гар­моническая система, в которой все зрительно и музыкально созвучно. Стоя у его полотен, веришь, что он именно «трепетал над каждым мазочком», как говорил сам. Этот трепет, тепло и доброту, вложенную в них создателем, картины дарят зрителю. Они сердечны, потому что написаны сердцем, и о том, что сердцу дорого. И для тех, кто сердцу дорог, — ведь все свое творчество художник посвящал непосредственно тем людям, среди которых жил, рядом с которыми работал, которых любил.

Художник не зря называл себя рыцарем… Сегодня, правда, это устаревшее с годами слово вызывает скорее иронию, чем восхищение. Но если обратиться к его истинному смыслу, то рыцарь, как говорит словарь В.И.Даля, — это «честный и твер­дый ратователь за какое-либо дело, самоотверженный заступ­ник». То есть человек, преданно и бескорыстно любящий, слу­жащий предмету своей любви чисто, честно и искренне, не ду­мая о выгоде и награде. И Ефим Честняков, конечно, был ры­царем. Рыцарем своего народа и рыцарем искусства. И тому и другому он служил трепетно и самозабвенно. «Я родился и вырос и делом занимался больше в деревне, — писал он в одном из пи­сем, — и не хотелось бы работать поставником для городских музеев и театров». Преданный Репину, он тем не менее не вос­пользовался его советом — создавать себе имя, показывая ра­боты на выставках «Мира искусства»: народ на эти выставки не ходит, а имя в среде буржуа ему не нужно. «Считаю свои вещи не туда относящимися, — замечает он. — Цели не те..,» Не хочет и писать портреты по заказу; отказывается от уча­стия в парижском Салоне, от предложения изготовить на фаб­рике скульптуры из фарфора.

В набросках одного из драматических произведений Честня­кова находим интересный диалог художника Радугина /не­сомненно, автобиографический персонаж/ с вымышленным ца­рем Форараем.

«Царь: Поступай придворным художником к нам. Все тебе будет: роскошное помещение, поезжай, куда хочешь, бесплат­но и делай, что желаешь, в своем художестве… Радугин: Если бы при нашем селенье… У меня тут многолет­нее дело». Среди его стихов есть строчки:

Давно ищу певца страны родной,

Одеждой беден я, и посох самоделен,

Но братия стоит великая за мной,

И мир ее желаний чист и беспределен.

Он не мог изменить этой братии. Карьере художника, которая, несомненно, состоялась бы, откликнись он на все предложения, карьере живописца для буржуа Ефим Васильевич предпочел рыцарское служение народу, искреннюю преданность высокому искусству.

Искусству он был не просто предан. Он был ему отдан… «Я знаю, — обращается он к искусству в раздумьях о нем, —

ты не любишь тех, кто кроме тебя ничего в жизни не знал: они ничем для тебя не жертвуют, ничего тебе не приносят, — ведь они только тебя знают, — они скучны, наивны, бессодер­жательны, для тебя неинтересны. Ты не любишь и тех, кото­рые живут и тобой, и другим, не хотят для тебя жертвовать всем: недостаточно любят и понимают тебя; ты видишь, что недостойны они и им не открываешь себя. Ты любишь только того, только тому раскрываешь красоту свою несказанную, кто знает все, и от всего для тебя отрекается — так сильно он лю­бит и ценит тебя: потому что ты прекрасно как жизнь».

Искусство, считал Честняков, «обширная арена для всякого героизма». И отдаваться ему нужно целиком.

Несмотря на постоянную нужду, когда не хватало средств не только на покупку красок, кистей и других материалов, но и на пропитание, он никогда, ни разу в жизни не продал ни од­ного своего произведения. В письме И.Касаткину он писал: «Продавать нельзя, они не продажны ни за все сокровища мира… Они не имеют цены, потому что они не шаблон в тор­говле…» Продажа, считал художник, это «неуклюжее в отно­шениях между людьми наследье старины… И пригодно только относительно простейших предметов… Есть вещи, которые и оценивать невозможно…»

И это в то время, когда художник считался признанным, если его картины покупались.

Он мог бы зарабатывать, «не выходя из деревни» и «обслужи­вая округу крестьян рисованием портретов», как он говорил. Но он был не только «рисовальщик». Он был художник — с богатым «жизненным содержанием души», которая не до­пускала «оскудения и глухоты к окружающим, к миру» и по­стоянно требовала «струи свежей жизни», «впечатлительно­го» интереса к ней.

Его отношение к искусству — это своеобразная эстетическая система, основанная на особом восприятии красоты как начала созидающего, доброго. Все, что несет радость и свет, что тво­рит и возвышает, — это красота. Красота — жизнь и мир на земле. Все прекрасное в человеке — тоже красота. И если бы человек творил только красоту, отказавшись от всякого зла, жизнь была бы еще прекраснее, «весь мир был бы одной кра­сотой». И отсюда призыв: «Трудитесь над совершенствованием мира — это и есть путь красоты и радости». Этому посвятил Честняков и свою жизнь.

Когда свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция, Ефиму Васильевичу Честнякову было за сорок. Это время творческой зрелости, когда позади период ученичества, поиски своей манеры. Он утвердился в художестве, обрел себя как человек, ясно сознающий свою цель и назначение художника. Позади были годы нужды и лишений, впереди открывались все возможности для творчества.

О свободе, которая не только дала бы землю и волю, но и пробудила душу народа, Честняков мечтал давно. Еще в апреле 1902 года он писал в письме к Репину: «И терпит, все терпит великий народ, все еще не исстрадалось сердце его… Когда же ты, народ великий, восстанешь грозно на своих тиранов, стряхнешь с могучих плеч позорное ярмо, вздохнешь свободно широкой грудью, — и заговоришь, и запоешь, и заиграешь на удавление мару чудными аккордами твоей высокой, благородной, богатой артистической души?»

И вот сбылось… В послании «Собранию волостных представителей» Честняков так выразил переполнявшие его чувства:

Да здравствует собрание граждан,

Да будет мир ушедшим поколеньям,

Открылися пути желаньям и трудам,

Просторам грез, делам и песнопеньям…

Свободны мы, цепей уж нет,

Сияет над страной невиданное утро

И солнце новое, повсюду виден свет…

И люди все иные уж как будто…

Он словно почувствовал новые крылья за спиной — и готов опять к полету: «Пусть дадут помещение, материалы: я буду рисовать новую Россию!» К работе для страны он призывает и других:

Страдалица наша, отчизна младая,

Хоть в новом наряде, но скорбно худая…

Так много невзгоды она испытала,

И вот изможденная, слабая встала…

Спешите же, дети, ее поддержать.

Спешите отчизне питание дать…

В этом стихотворном обращении «Гражданам — братьям» и нежная любовь сына к родной исстрадавшейся земле, и заботя гражданина своей страны о ее процветании и обновлении, и жажда большого, благородного труда во имя нового, и ощущение братства и единства со всеми, кто живет на этой земле, — eё детьми.

Стремлением поддержать молодую республику, помочь ей встать на ноги определяется теперь вся деятельность Честнякова. Для него наполнился новым смыслом его собственный принцип: «труд готовый не бери, свой как новое дари». Он призывает крестьян начать самим общественное строительство, пусть «с шалашки», но самим, не рассчитывая на готовое, помогать стране в устройстве новой жизни. Налаживать эту жизнь в условиях деревни, удаленной от культурного центра, было непросто. Прежде всего нужны люди — грамотные, авторитетные, хорошие организаторы. Ведь перестройки требовало все — помимо сельского хозяйства, предстояло обновить всю жизнь деревни, провести реформу школьного образования, организовать культурное строительство, так как «человек в культуре ненасытен», — отмечал художник. Ефима Васильевича Честнякова избрали в районный Совет города Кологрива. Исполнительное бюро Кологривского пролеткульта предложило ему занять должность преподавателя по классу рисования в художественной студии. Он организует в Кологриве Дом искусств, где руководит театральным кружком и студией рисования. У себя в Шаблове, мы уже говорили об этом, он создает Детский дом. Честняков был убежден, что деревне необходимы образованные люди, без этого невозможно никакое преобразование крестьянской жизни. Он возмущался теми, кто пытался скорее выбраться из деревни в город, не видя в ней почвы для строительства нового. Чтобы оживить культурную жизнь края, он обращается к разным деятелям культуры, как к компетентным и заинтересованным людям, с просьбой приехать, помочь. посоветовать. Устраивает свои собственные выставки. О первой из них, в марте 1924 года, газета «Крестьянская правда» писала: «Выставка эскизов-картин и художественных работ К.В.Честнякова-Самойлова для нашего местного края, особенно бедного, работниками по искусству, представляет исключительный интерес, в особенности ввиду разнообразного характера работ художника…»

В письме Юрию Репину, написанном чуть позже, Честняков сообщал, что выставка эта имела успех, хотя и не окупила расходов на ее устройство, «так как много шло бесплатных зрителей». «Но я решился устроить выставку не столько из-за выручки, сколь, так сказать, по гражданству». Нельзя забывать, что художник еще находился в трудных материальных условиях, так как был единственным работником в семье, а перевозка выставки из Шаблова в Кологрив при отсутствии дорог стоила к тому же немало усилий и средств. И тем не менее через год, в апреле 1925 года, Честняков вторично организует экспозицию своих работ в Кологривском музее краеведения. Об этом опять сообщала «Крестьянская правда» в номере от 18 апреля 1925 года.

После революции, когда интенсивно развивалось агитационное искусство как новая форма пропаганды революционных идей и строительства молодой республики, особенно возросло значение той работы в деревне, которую и раньше уже проводил Честняков: его театральных представлений, различных игр, колядок, «беседок». Он пишет новые пьесы, сказки, сценки на темы крестьянской жизни и крестьянского строительства, привлекает к участию в них как можно больше жителей Шаблова и соседних деревень.

Творческое наследие художника включает множество графических работ, в том числе карандашных и акварельных портретов. Своих земляков он рисовал постоянно. По характерным признакам — прическам, одежде, значкам и медалям — можно с большой долей точности определить время создания каждого портрета. Но более всего Честняков отдавался этой работе именно в послереволюционный период, что связано с общим оживлением культурной жизни на селе, и позже, когда на большие живописные произведения уже не хватало сил, мешали болезни и подступающая старость. Работая над натурой, художник никогда не копировал модель. Ему свойственна обобщенная моделировка человеческой фигуры. И даже когда он писал портрет, то старался придать ему некоторый характер обобщения. Эта галерея народных типов, ликов «крестьянского царственного народа» — великолепный образец его самобытного искусства. В последующие годы Честняковым создано немало литературных произведений, в том числе автобиографическая повесть «Летучий дом». Ее главный герой Стафий много думает над преобразованием деревни, уходя в мечтах в далекое будущее. «Чтобы и летом можно было сделать зиму, и зимою — лето, и чтобы покрыть бы овраги к солнышку небьющейся гибкой тканью, прозрачной как стекло, чтобы и зимой тут было тепло и росли бы всегда изюмы-винограды, плоды-фрукты душистые, сладкие, цветы красивые ароматные… Думал и о скатертях-самобранках, и о коврах-самолетах, и о запрудах речек многоводных, о ветряных и солнечных двигателях — чтобы электроэнергия воду на гору качала, всем станкам дала движение, сад и поле орошала, шла по проводам по заводам и фабрикам. У него уже художественно выстроены всевозможных манеров обители — шалашки, избушки, дворцы, палаты, в рисунках и из глины, орнаментные формы всевозможных стилей… И получается неожиданно причудливая сказкина красота…» И мечтает Стафий, «чтобы подобное строить в натуре — для жилья и индустрии, с удобствами и красотой, не только для себя, для всей деревни, для Руси и мира всего: и выше и шире башен Вавилонских… как мир».

Его автобиографический герой Марко Бесчастный уходит в своих мечтах еще дальше. Он строит новую деревню, деревню будущего, где на месте бревенчатых крестьянских изб — добротные кирпичные дома, готовые служить века, построенные из местных материалов и на свой манер. Деревня украшена разными изваяниями и похожа уже не на деревню, а на маленький городок, каких никто никогда нигде еще не видывал. В планах Марко и запруды, где будет множество рыб, и мельничная турбина, и озеро, по которому смогут плавать пароходы, и мост длиною на семь верст и шириною в сто саженей, по которому и тяжелые поезда пойдут и легкие, и трамваи, и автомобили, и для всех — свой путь, даже конным и ломовым и велосипедам, а по краям путь — для пешеходов. И освещает городок электрическая энергия, и приводит в движение все машины, и заменяет труд крестьян. И много прочих чудес невиданных в этом городе-деревне, который строят все сообща, легко и с радостью, потому что с машинами труд стал как забава.

И оказалось, что такие, по тем временам сверхъестественные фантазии, вполне осуществимы. Все сбылось или сбывается. И остается лишь удивляться: как мог Ефим Честняков все это предвидеть в своем сельском уединении? От запруд и речек многоводных, сотворенных рукой человека, до полетов в космос… И сегодня мы находим немало такого в мыслях и фантазиях художника, что актуально и сейчас и будет актуально всегда.

Я листаю копии его заметок и наталкиваюсь на запись: «Собратья страдающие, дети земли! Кто бы вы ни были, обращаюсь к вам..: прекратите войну, примиритесь, изберите все народы от себя представителей, чтобы они собрались в одном месте и обсуждали международные нужды… Прекратите теперь же военные действия и, пока идут мирные переговоры, займитесь культурной работой и собеседованиями, обсуждением переговоров международного собрания и выработкой своих проектов к мирному улажению международных отношений…»

Словно подслушал каждого из нас, живущих мыслями о мире, и, познав сердцем безнравственность войны, обратился ко всем людям земли, просто и непосредственно призвав их найти пути к доброму сосуществованию. Это не голос из прошлого, это боль души истинно русской, боль, дошедшая до нас через годы и с нашей болью слившаяся. Как для Л.Н.Толстого идея мира, воплощенная в легенде о муравейных братьях и волшебной зеленой палочке, хранящей тайну всеобщего согласия и счастья, переросла затем в твердое убеждение, что «война не есть нормальное состояние человечества», так для Честнякова призыв к миру — логическое осмысление идеи всеобщего благоденствия. Человеческое счастье невозможно, неосуществимо без мира на земле. Оно — в ее будущем, которое будет богато и прекрасно, «если распрями не погубят себя люди на земле».

Знакомясь с эпистолярным наследием Ефима Честнякова, с его записными книжками, поражаешься кругу интересов художника и той глубине, с которой он ко всему относился. Здесь заметки о браке и семье, о воспитании детей, этике человеческих отношений, о значении труда в жизни — человек, считает он, должен как можно больше создавать сам и как можно меньше пользоваться плодами чужого труда, извлекая из него выгоду. Он восстает против различных уродств, моральных и нравственных, позорящих человека, в том числе против пьянства, которое «тормозит жизнь,.. чистоту загрязняет, тепло выстуживает, пищу и одежду отнимает от детей и слабых людей», вредит культуре.

Стихийное развитие промышленности, необдуманное строительство фабрик и заводов, без учета природных условий и ресурсов, вызывает в нем тревогу за нашу планету, так как уничтожаются леса, отравляется воздух и в результате «истощается девственность земли».

Его волнуют и вопросы жизни вселенной, ее изучения. Он уверен, что «с течением времени все больше будет раскрываться прошлое и будущее вселенной».

Как художник он крайне озабочен проблемами развития культуры. Человечество накапливает сокровища искусств. Они должны служить людям. Но для этого необходимо развивать духовный мир человека, иначе «все сокровища ему скучны будут», возбуждать стремление к прекрасному, научить людей понимать его, отличать искусство от поделки, не довольствоваться примитивами, в которых «много скуки и пороков». О себе он писал в одном из писем: «Я завлекаюсь как-то только оригинальным. …в шаблонах теряется интерес новизны. Оригинальное есть самобытное».

Вся его жизнь в искусстве отличалась поиском самобытности. Казалось бы, сам крестьянин по происхождению, жил всегда в деревне и знает до тонкостей ее быт. Было бы естественным и закономерным стать бытописателем русской патриархальной деревни, крестьянским художником — как, кстати, совершенно несправедливо его называют. Но он избирает иной путь: не показывать в своем искусстве ту повседневную крестьянскую жизнь, которую народ и сам знает, а изобразить ее< такой, какой она должна быть и, художник уверен в этом, — будет. Он поднялся до мечты, воплотив в ней общечеловеческое представление о будущей жизни и о народном счастье.

Всю жизнь Ефим Васильевич Честняков положил на алтарь искусства, которое считал «важным не только для преобразования деревни, но и всей страны и жизни вообще», как отмечено в одном из его писем. И художник был прав, потому что его искусство выполняло главное свое назначение: пробуждало в народе страстное желание новой счастливой жизни, чувство самосознания и человеческого достоинства. И в этом заключается самая главная реальность его фантазий. Потому что реализм, как утверждал Ф.М.Достоевский, — «не то, что правильно нарисовано, а то, что правильно воздействует». Среди литературных сочинений Ефима Честнякова есть «Сказка о крылатых людях». Она — о добром и бескорыстном человеке, который создал крылья свободы, прилетел к людям, оставшимся на одиноком острове, и помог им сделать такие же крылья. И поднялись они все в высь голубую, и как лебеди белые прилетели в страну сказки. Она была очень красивая, и хотелось им пожить здесь «в красоте и музыке». И летать было очень хорошо. И поняли они, что не нужно им ни богатства, ни наслаждений, что счастье не в них, а в этом полете. «И они поднимались на белых крыльях своих в небесный простор и гуляли в лучах сияющего солнца…»

***

Однажды мне довелось побывать в Шаблове. Водометный катер замер у берега Унжи. По заросшей травами и цветами тропинке я поднялась на гору, и открылась мне изумрудная даль лесов, серебро реки в утренних лучах солнца и необъятный простор света и тишины. Хорошо знающая эти места моя попутчица привела меня на шаболу. Вот оно, его любимое место, где он играл с ребятами, учил их летать, любовался первыми весенними проталинками. А за околицей притихла деревенька. Резные наличники, крылечки, волоковые оконца. Почти у каждого дома — поленница. Здесь он жил… От Ефимовой избы осталась лишь часть поросшего травой фундамента. После смерти художника, который, отдавшись искусствам, так и не устроил свою личную жизнь, никого в доме не осталось, и разобрали его по бревнышку и кирпичику на разные хозяйственные нужды. А в избе рядом как жили, так и живут Серафима и Павел Лебедевы. Пригласили к себе…

Холодное, из погреба молоко льется в кружку матовой густой лентой. В лукошках посверкивает золотистыми боками ядре¬ный деревенский лук. В прихожей на стене берестяные туе-сочки. Немудреный крестьянский быт.
Серафима Борисовна просит пройти в горницу, и вдруг, как блеск жемчужинки среди этого незатейливого убранства крестьянской избы, на стене — картинка Ефима Честнякова… По-простому, по-деревенски — без рамки, на гвозде… «Это нам от нашего Ефима осталось. На память…»
И они вспоминают, как много лет прожили рядом и как лю¬били его все в Шаблове, шли к нему и с радостью и с горем, всегда находили утешение, потому что он чувствовал и пони¬мал людскую душу.
В разговор включается и Александра Николаевна Тихомиро¬ва, которая тоже поспешила к Лебедевым, узнав о приезде московских гостей.
— Да, людей к нему тянуло… Он был не как все. Особенный какой-то… Нам до него далеко… И долго не дойти…
Почти рядом с бывшим домом Ефима Васильевича два тополя с пышными зелеными кронами. Конечно же, те — подумалось… Те, о которых рассказала мне накануне Зоя Ивановна Осипо-ва. Еще будучи девчонкой, она знала Честнякова /он называл ее по-чудному: не Зоя, а Оя/.
А когда вышла замуж и привела мужа к Ефиму Васильевичу, он, всегда поначалу настороженно относясь к новым людям, решил «испытать» парня.
— Слышишь что-нибудь? — спросил он лукаво, когда сидели под тополями и беседовали ради первого знакомства.
— Слышу, — смекнул тот, зная уже, что Ефим неспроста спрашивает.
— А что слышишь? — не унимался художник.
— Да вроде музыка какая…
— Молодец, хорошо слышишь! — обрадовался Ефим. — Это тополя поют…
Такой уж удивительной способностью обладал этот человек — во всем, что его окружало, находил поэзию, музыку, красоту, и от других хотел того же. Ему было уже за семьдесят, когда он писал племяннице: «Люби поэзию. Это душевный хлеб. Без поэзии жизнь скучна — материальна, как у животных». А потом пошли на ключ, где любил отдыхать Ефим Васильевич. Слева от дороги на Бурдово, под пригорком. Тут же, не¬далеко, и урочище Скатерки, которое он называл своим раем. Очень живописное место, много черемухи, рябины, ольхи, ивы… Ключ зарос, его воды, вырываясь из земного плена где-то среди кустарников и трав на горушке, бегут по деревянному замшелому желобу и, стекая веселой струей, играя в пробивающихся сквозь листья солнечных лучах, пенятся и звенят на камешках и пропадают, замирая среди лесных цветов. Может быть, именно здесь, когда смотрел он на кристально чистую воду, пришла ему мысль о том, что художник, «чтобы работать так деликатно, как искусство, «должен» жить, кипеть светлым-светлым ключом»…
И вспомнилась строка в его записках: «Я давно родился на земле…» Наверное, как и родник. И обрела она у этой вечной воды свой истинный смысл: «Я всегда буду жить на земле…» Потому что сказка и мечта — бессмертны. И бессмертны их создатели.
Теперь этот ключ называют Ефимовым. Сюда часто приходят взрослые и дети, вспоминают Честнякова, поют его песни. Тут же, как и при Ефиме, берестяной тюричок, чтобы каждый мог испить живой воды Ефимова ключа. Мал родничок, а попробуй вычерпай его до дна…