Архив рубрики: Леонович Владимир Николаевич. ЗЛОБА ДНЯ

По поводу краеведческого альманаха «Костромская земля»

Владимир Леонович
На Унже. «Всё вы, думы, помните…»

На 623 странице обрывается том VI «Костромской Земли». Том I выглядел как тетрадочка. Размер, периодичность издания «Альманаха», хотя и заявлены как свободные, но отражают, всё же, условия выхода в свет этих книг. Условия эти назовём странными: чем нужнее читателю книга, тем большее сопротивленье оказывают ей те, кто по службе своей или «заботной осанке» (Пушкин), переводимой как имидж или камуфляж, должен бы помогать книге явиться на люди.

Шестой выпуск является нам с 2007 года, седьмой является уже семь лет, уже восьмой год. Что ж, слониха вынашивает своё дитя 18 месяцев.

В работе Николая Зонтикова «В глубине эпох: растительный и животный мир Костромского края миллионы и тысячи лет назад»[1] силою воображенья учёного воссозданы некоторые виды исконных обитателей и хозяев Земли. Кто знает, сколько требовалось времени самке БЕНТОЗУХИЯ ВЕТЛУГАЗАВРА выхаживать в недре своём маленького бентозухия, чтобы родить его в конце обречённого на упадок и исчезновение ТРИАСОВОГО ПЕРИОДА.

В пермо-триасовых глинистых конгломератах… найдены остатки двоякодышащей пресноводной рыбы — ЦЕРАТОДУСА. Дышал он и жабрами и лёгкими. Кстати, отметился своим существованием на берегах Унжи, текущей у меня под окном. Задолго до того, как я об этой находке М.А. Вейденбаума прочёл у Зонтикова, я тоже в жизни своей пережил собственный триасов период — бездыханное время, слишком знакомое моему поколению. Оно скоро вымрет, но выработанный им способ дыханья ещё понадобится в послепутинской России. Когда культура замко́в, заборов, запретов, решёток и глазков загонит под землю идущего ПО земле, превращённой в запретку, он вспомнит:

Но быть и значить не могли
такие знаки.
Вперёд! Не по лицу земли —
так по изнанке!

Там ветерок небытия
дрожит и веет.
Там кожа на лице моя
ороговеет.

На той, на ЛЕВОЙ стороне,
на чёрной воле
понадобятся жабры мне
иль что-то вроде.

Палеонтология, суженная костромским ареалом, располагает к ритмам. «Мы кратко познакомились с естественной историей нашего края за последние четыреста миллионов лет». «<…> Современный человек появился в Костромском крае вскоре после Валдайского оледенения, примерно 9—10 тысяч лет назад». Некая оторопь возникает от мысли, что успел «современный человек» сделать здесь, на родных просторах, за последние, скажем, 100 лет. На просторах Вечности эти четыреста миллионов лет неуловимы как мгновенье; что же сказать о новейшей истории? Исчезающе краткая в предложенном нашим Историком масштабе времени, оставляет она некое оптимистическое чувство, родившее пословицу: перемелется — мука будет. Это — своеобразная оборона, защита учёного от современности, иногда убийственной. Общим местом стало, и давно, что лирика противопоказана не только физикам, но и гуманитариям, сделавшим свою профессию наукой. Так от журналиста принимают информацию, лишённую оценок политического или нравственного характера. Будто великий Историк Н. М. Карамзин не был и великим Моралистом. Будто зазорно Учительство, не говоря уж об ученичестве.

Всё не так.

Когда Зонтиков выходит НА ПРЯМУЮ РЕЧЬ публициста, сказывается его право на трибуну, скорее, на амвон — достоинство редкое посреди изолгавшейся современности. И тут позволю себе обобщение: автор этот не одинок, ему есть на кого оглянуться едва ли не в каждом выпуске Альманаха. Зонтиков вторгается в ревнивую среду специалистов, посвятивших себя До-истории. Это — от избытка сил, которым обладает он как исследователь, и выглядит его экскурс в прошлое как увлеченье. Мне казалось, что Н.А. часто пишет С УЛЫБКОЙ фантаста или сатирика. Ну, в самом деле: «Млекопитающие палеогена были достаточно медлительны и неповоротливы, со странными выростами на черепе и, как правило, с относительно небольшим объёмом мозга». Тут и достанется «дилетанту» от специалистов: что это за «странные выросты»? Всё должно быть функционально. Не о том пишет… «Хищники того времени один из самых крупных — ЭНДРУСАРХУС, зверь весом до одной тонны, его голова напоминала волчью, телосложение медведя, а на концах лап находились копыта».

 

С материалом Зонтикова соседствует небольшая работа Ирины Тлиф о селе Матвееве. Рождественско-Богородицкий и Воскресенский храмы сохранились на фото качала XX в. Тем, кто был в этом селе и видел то, что осталось от храмов, легко представить нашествие ЭНДРУСАРХУСОВ на красоту земли нашей. Какая-то эстетическая ненависть… Ирочка Тлиф исследует родословье историка Евгения Евсигнеевича Голубинского (1834—1912). С удовольствием замечу, что фамилия малолетнему Евгению дана была отцом Евсигнеем Песковым — так бывало — с мыслью об её эстетической привлекательности — о той вестнице, голубке Ковчега, о голубиной чистоте… А ещё замечу, что эндрусархусы как-то изобрели машину для зачистки города от голубей — ГОЛУБИНЫЙ ВСАС. Столпятся птицы вокруг кучки зерна — и накрывает их некая тарелка — за полминуты обратного вихря, так сказать, на асфальте остаётся чистое место.

О фашизме в области научной мысли я что-то нигде не слыхал, но иначе не могу назвать идею, скажем, арборицидов — уничтожение лиственных пород в лесу — на радость и процветание хвойным. Это практиковалось, лиственные болели и умирать не хотели, а хвойные радости не оказывали. На людских множествах такие эксперименты бывали более успешными.

Ирина Тлиф на свет Божий вытаскивает чудом уцелевшие Ведомости о клирах Рождества-Богородицкой церкви Матвеева и Николаевской церкви села Шири Кологривского уезда. Можно сравнить эти анкеты с… отсутствием таковых при последней Переписи населения РФ. Паспортные данные анкетой не назовёшь. Завидное внимание к личности NN оказывают эти Ведомости. «Кто имянно, где и чему обучался, когда и кем в какой чин произведен и к какому месту, какие проходил и проходит особенныя должности, когда, чем был награжден, кого имеет в семействе». Или: «Кто какого поведения, и дети обучающиеся в училище как вели себя во время отпусков в доме». Дьячок Василий Абрамов Ризположенский поведения был ПОРЯДОЧНАГО, священник Евсигней Песков, только что нами помянутый, поведения был ОЧЕНЬ КРОТКАГО. О священнике Николаевской церкви с. Шири замечено: умер на службе в 1880 году. Николо-Ширь — красивейшее место километрах в 10 от Парфеньева, храм ещё цел, но запущен и затенён буйно разросшимися деревьями погоста. Так умер, стало быть, на службе? Где бы побыть ему дома или полежать в больнице — нет, потащился в церковь, а церковь высоко на горе, а служба долгая… Успел ли дослужить?

Село Матвеево тоже стоит на горе, более широкой и плоской, чем Ширь. Поднявшись по тракту, упираешься в шеренгу крупнопанельных двухэтажек. Две первые не достроены и не доразворованы, в третьей живут. Жила, в частности, известная не только по костромским краям, живущая ныне в Костроме Ольга Колова. За ней — стихи и песни, книга об истории родного села.

БОЛЬШЕ ЛИ НАШЛИ, ЧЕМ ПОТЕРЯЛИ?

Строка Оленьки Коловой повисает над Матеевом. В эту некрасоту, в эту недо-, недо-, недо-человеческое местообитание жителей, не успевших разъехаться по стране недостроенного социализма и недоосмысленной новой формации, — в это село входить не хочется. Отогнать мрачное впечатление удаётся лишь при виде деревянной церкви во имя Мучеников Российских, возникшей покаянными трудами бывшего партийца Александра Кольцова. Но покаяние и бескорыстие пока не в чести, а ненависть этих, как их, ЭНДРУСАРХУСОВ к таким людям, как Кольцов, — ненависть эта велика. Они пришли ВЗЯТЬ, и враги их те, кто пришёл ОТДАТЬ. Хорошо, если в одном человеке происходит эта покаянная работа:

Днём с полюбовницей тешился,
Ночью набеги творил.
ВДРУГ у разбойника лютого
Совесть Господь пробудил…

И разбойник Кудеяр укрывается в Соловках под чужим именем. «Достали» его «товарищи» или нет, легенда умалчивает. В нынешней реальности миллионер миллионера за добрые дела непременно достанет, «крючки» наработают тысячи страниц уголовного дела. Ещё молод, ещё свеж закон о клевете на государственный строй, когда под него, под закон этот, стало возможно засунуть исторический факт, противоречащий нарождающейся идеологии. Не знаю, как её назвать — режимная? полицейская? Закон войдёт в силу, обрастёт толкованиями. Но и такие произведения, как «Прокляты и убиты» Астафьева станут классикой. И тогда покойного Виктора Петровича придётся судить за клевету на здоровый режим военных действий, а как судить? Спускать в подвал неликвидов отдельные тома, как это бывало, например, с Гоголем, с Мережковским? Придётся арестовывать рукописи — по закону о профилактике, который должен появиться. При Сталине его не было, было много грубой, дилетантской работы. Было угроблено нелегитимно много народа — подработать, подработать надо юридическую рутину!

К чему я это? А к тому, что шестеро томов нашего Альманаха, если их потрясти — вытрясешь столько клеветы и вообще нацпредательства, что судов не избежать. То есть речь о глубокой правде, о смелости авторов и, наконец, востребованности замечательного Издания.

Слёзы в том, что Издание не востребовано.

Встречал я эти томики в кабинетах, культначальства, спрашивал: читали? Вопрос вызывал недоуменье: зачем, дескать? Не раскрыты, не разогнуты, присутствуют они в районных библиотеках — на почётных полочках. Старое слово тут в самый раз: разогнуть крепко проклеенные выпуски невозможно, не переломив книгу.

— Разогни книгу Ветхаго Завета!..

В городе Кологриве Книжного магазина нет. Посреди развала детских игрушек мелькнула как-то «Анна Каренина» — я её немедленно изъял. На полочке-витрине красовался альбом о здоровом сексе, но денег не было, и печка в магазине не топилась: купить и сунуть в топку замечательное издание, на обложке которого женская рука залезала в мужские плавки.

Это было «в порядке вещей» — что-то новое показалось мне в другом — в ДЕТСКИХ НАРУЧНИКАХ, которые годились и для взрослого употребления. Как-то пришлось мне поработать в плотницкой бригаде. Бригадир учил меня маскировать недоделки, чтобы честно вернуться к ним и получить за ремонт. Витя был правильный мужик и родным языком владел творчески. Витя пишет письмецо:

хорошо живём, НАГЛЕЕМ.
Не сотрём и не заклеим
эпохальное словцо.

Им и воспользуюсь, оставаясь вне современности. 20 лет назад, умирая, написал Игорь Дедков, обращаясь к наглеющей после 93 года власти: не хочу доживать до вашего торжества и, слава богу, не доживу. Зачем я дожил до Украинской войны, снова помрачившей наш легковерный народ?

В. Леонович
Шаблово. Хозяин и гость

Завтра детям будут продавать позорные клетки, богатый папа установит на дачном своём участке за глухим двойным забором эту игрушку. Прямо по Блоку:

Вот моя клетка, стальная, тяжёлая,
Вся золотая в вечернем огне…

Воспоминания священника Василия Румянцева и мирянина Бориса Воздвиженского, тоже из рода священнослужителей, следуют одно за другим и друг друга дополняют.

«<…> На новом меcте я повёл такой же образ жизни, как и прежде: кроме священнических обязанностей, сам пахал плугом землю, боронил железной и пружинной бороной. Под посев озимовой ржи я всегда старался подпаривать землю осенью, хорошо удобрить землю навозом, заделать его плугом, и перед посевом, который начинался с 25—28 Июля ст. ст., ещё раз вспахать землю плугом, чтобы земля была рыхлая, без травы и корней сорных трав, чтобы бродила, а не резала. Этого местными крестьянами не делалось . Но когда они увидели, что моё полё родит вдвое или даже втрое больше, чем [их] поля, — стали подражать мне».

Многодетная семья, работа на износ, церковная служба, гибель кормильца-сына осенью 41 года, до того влачившего как проклятье кличку лишенца, смерть 9-летней дочери… О. Василию хватило присутствия духа описать болезнь и смерть Аннушки… Сказалась школа людского горя, своего и чужого. А я тут сломался и, как не выношу крови, не вынес самых простых слов прощанья… Спешную, долговую работу пришлось на два дня оставить — худо было. Разве что не орал, как распутинский мужик: не-мо-гу-у-у!..[2]

Кроткий, работящий, богобоязненный мужик в рясе, учитель и врач первой помощи, утешитель… Не на пустом месте в народе такие родятся.

Церквушку счистили бульдозером,
Как родинку с лица земли —

и вместе с нею российское духовенство, сельских батюшек. Пришлось Василию Вавиловичу податься в обновленцы, побыть «красным попом». Ничего он нам не объясняет, никак не оправдывается, но и греха обновленцев на душу не берёт. Продолжает служить, воистину служить народу…

— «ПОЖАЛЕЙ, БОЖЕ, ЛЮДЕЙ РУССКИХ и помоги им направить жизнь и дела! Благослови наступивший новый, — 1943 год!»

В марте 43-го батюшка пишет: «Всюду и везде видишь и слышишь одно горе, печаль и слёзы, и всё это в каждом доме с каждым днём увеличивается, потому что количество убитых на войне и погибших от голода и болезней растёт до чрезмерного количества. Делается даже чрезвычайно страшно от этого. Почти в каждом доме потоками льются слёзы. <…> Если бы можно было собрать все эти слёзы вместе, то получилось бы их целое морё <…>»

Если бы в наш пост-просвещённый век кого-то увлекла неразрешимая, кажется, задача — вот это «морё» все-таки исследовать в его составе, отделить правую смерть за родину от смерти по глупому или пьяному приказу штаба… Война всё спишет? Пока шла она — да, всё списывала, оставались только слёзы, только могилы, часто и тех не оставалось. Истинной цены нашей победы мы не знаем. Вот о ней-то, о настоящей цене, и пишет Парфеньевский батюшка.

 

И тут не обойти фигуру нашего земляка, уроженца кологривской деревни Вонюх Дмитрия Григорьевича Павлова, Генерала армии, командующего Западным фронтом в июне 41-го года. Павлов поплатился за то, что знал цену человеческой жизни, спас, отступая, тысячи вверенных ему жизней — нарушая приказ Главнокомандующего стоять насмерть. Маршал Жуков сегодня на коне. Генерал Павлов где-то у нас под ногами на одном из Лубянских полигонов смерти. Как помнится, первым обозвал войну ПОДЛОЙ Булат Окуджава. Он не дожил до того, как сокрытие подлости превратилось в похвальбу и щегольство. То есть 93-й год ещё пережил и 94-й — чеченский, но, кажется, надорвался. Ещё на три года его хватило…

Году в 80-м, прогуливаясь по женевскому парку, он остановился перед бронзовым генералом Анри Дюфуром и отрифмовал, извините, бронзовую надпись:

Или клинки в поединках ослабли
Или душой генерал занемог?
Крови солдатской не пролил ни капли —
Скольких кормильцев от смерти сберёг!

Современник Суворова, один из основателей Всемирного Красного креста, Дюфур вторгся в современное (подлое) понимание войны — области, где все средства хороши для победы, и чем подлее… Но это вторженье заметил наш Поэт — один, к неудовольствию генералитета, жирующего на «малых» конфликтах, домашних и внешних. Тем самым Булат воскресил Павлова:

Как ты, дитя кровожадного века,
Бросив перчатку железной войне,
Ангелом пекся за жизнь человека,
Если и нынче она не в цене?

Это не про швейцарского генерала: «бросил перчатку железной войне». Генерал всего лишь замирял враждующие кантоны, объясняя бессмысленность вражды. Тут дело серьёзнее, тут оглядка на Суворова: «побеждать противника… человеколюбием». Тут Павлов, переломивший волю Сталина — вместо контрнаступления, позволявшего Гудериану обогнуть и замкнуть кольцо вокруг армии Павлова, — выведший войска мимо оставленного Минска. Страшного КОТЛА под Минском не случилось. А на него железно рассчитывал Гитлер. Теперь, уважая условность, не признаваемую исторической наукой как дурной тон, можно протянуть обе руки батюшке Василию Вавиловичу: христовный ты наш, утешься хоть тем, что ВТОРОГО МОРЯ СЛЁЗ не случилось, что многие павловцы сумели вернуться. Он, крестьянский сын, спас их и потомство их, приняв на себя гнев Кесаря.

«Гамбит Павлова» признан и оценён — во славу гамбита Кутузова, сдавшего Москву. Правда, скольким обязан Павлову маршал Жуков, никто, кажется, не интересовался. Гораздо интереснее было бы обратиться к военному гению Суворова, различавшему каждое лицо во фрунт стоящего перед ним полка. Интересно знать, если армия побеждает, — КАКАЯ это армия. Ведь побеждали и наёмники (к этому качеству мы скатываемся). Побеждали штрафные роты — сугубо подлый вид военных действий: спереди кладёт штрафников враг, сзади «свои». Окуджава заканчивает стихи:

Может быть, в беге столетий усталых
Тоже захочется праведней жить?
Может, и мы о своих генералах,
О Генерал, будем так же судить?

Заканчиваются стихи под мефистофельский хохоток. Игорь Дедков замечает: доведут «свои генералы» бизнес малых войн до Большой и последней, сами спрячутся в бункера, а когда станут вылезать наружу, тут бы я хотел, признается Игорь, залечь с пулемётом возле выхода и косил бы, и косил бы их, пока бы всех не выкосил.

О генерале Павлове слово нелишнее. Таких людей, во-первых, очень мало, ещё меньше их на слуху народа-победителя. И всё меньше интереса к бескорыстию подвига, к жертвам войны. Одна из лучших журналисток Костромы, умеющая придать бытовухе осмысленные социальные черты, заступница пострадавших от чистогана новорусской жизни, даже не слыхала этого имени — Дмитрий Павлов. А фигура универсальная. Весьма удобная для клеветы (какой всплеск голгофский произвёл отход Генерала вместо броска навстречу танкам Гудериана!) и для канонизации как спасителя несметного воинства своего. В этом жизненность Православия — отнюдь не в том, что прошлый Патриарх кропил святой водой стволы и гусеницы танков, благословляя их праведную мощь. Мефистофельский хохоток сопровождал широкие движения Алексия и неуверенные крестные знамения военного министра Грачёва. — Хе-хе…

 

Лев Николаевич, только лишь называя, воспроизводит «кряхтенье стыда» Я стал покряхтывать, читая публикацию Т.М. Карповой о памятнике Ивану Сусанину. Предрешённый бюллетень костромской инициативы, попавшей в руки Николая Томского, семижды лауреата Сталинских и Ленинских премий. С учеником Томского художественная общественность Костромы сладить не могла: опрокинутый стакан Н.А. Лавинского с громоздким Сусаниным наверху завершает скверик перед Молочной горой. Лица не видно, вместо него — нечто общее и победоносное: ученик Томского «взял» массой и высотой, избежав непосильного, видимо, для него труда — в чертах лица передать трагедию человека. Трагедия в принципе исключалась в методе соцреализма, оставаясь в жизни. То есть в искусстве она допускалась, но только лишь как героическая, как преодолённая или вообще оптимистическая. Моритури тэ салутант! Аве, Цезар![3] Жёлтый Сусанин остаётся чужеродным в городском пейзаже. Зданий из такого туфа здесь нет. Такой материал предназначен для изделий совсем другого характера, для оформления, например, местной ВДНХ — павильоны свиноводства, сыро-масло-делия. Но достижения в области сельского хозяйства сменили другие достижения. По Берендеевке раскинут БОРДЕЛЬЕРО, о каком, наверно, мечтал герой «Калины красной»… Своего Сусанина предлагал костромской скульптор Алексей Щепёлкин в узнаваемой бронзе (гипсовая модель), но этот проект областной властью не рассматривался. Жаль, что на страницах Альманаха его нет. И вообще, жив ли он, подаренный Костромскому отделению Фонда культуры, которого теперь нет, и переданный музею Ипатьевского монастыря, которого, музея, тоже благополучно не существует…

— Хе-хе-хе-хе! А ведь и Щепёлкин и Лавинский — оба учились у Томского, но, видно, последний «прямо», а первый — наоборот и вопреки. Учитель хвалит ученика: «Замечательна голова в памятнике Сусанину, наполненная высокими благородными чувствами простого человека-патриота». Голова в памятнике? наполненная? простого человека-патриота? Оставим Томскому его заслуги простого патриота — но где голова, над которой работал Щепёлкин? Быть может, именно она понадобится тогда, когда Кострома устанет от примитива? Устанет от абсурда (Ленин на романовском пьедестале). Устанет от собственного равнодушия и безразличия к тому, зачем стоит под сенью деревьев Козьего парка известный деятель революции. Просто так — или в науку будущим террористам, а также в науку будущим вождям. И те и другие почерпнули СВОЕГО у этого мастера подлых дел, отменившего и осмеявшего всяческую человеческую порядочность, всё вообще человеческое, «мешающее» достичь победной цели. Как широко пригодилась эта наука!

Террор коллективизации, жуковщина войны, несчастная идея укрупнения сельской жизни — нигде тут не обошлось без опоры на этого классика. А бриллианты в сейфе, отмытые от крови, плюс виды на жительство в случае поражения революции — эту соломку успели подостлать верные свердловцы наших дней.

[9 июля 2014 г.]

Фото А. Сыромятникова Фото А. Сыромятникова

————————————————————

Заголовок дан при публикации. В.Н. Леонович не успел завершить предполагаемую рецензию на 6-й выпуск альманаха — в машинке (он до последнего дня печатал свои работы и стихи на механической машинке) оставался 11-й лист текста.

[1] Автор ошибается: статья написана сыном историка Николая Александровича Зонтикова, учёным-естественником Дмитрием Николаевичем Зонтиковым.

[2] В.Н. Леонович называет «долговой работой» написание этой рецензии. «Худо было» (отчего «пришлось на два дня оставить» работу над рецензией) от чтения воспоминаний о. Василия Румянцева. В своём последнем письме от 3 июля он писал: «Два дня был оглушён простым описанием одной страшной беды. Десятого числа июля ставлю точку, отправляю Вам уже независимо, пригодится материал или нет» (архив А.В. Соловьёвой).

[3] Ave, caesar, morituri te salutant! (лат.) — Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют!

Публикация А.В. Соловьёвой
Фотографии Н. Каменевой (1, 2) и А. Сыромятникова

Юбилей Владимира Леоновича

Юбилей поэта отмечался в зале Костромской научной библиотеки 7 июня 2013 года.  «Торжествовать» своего костромского и нашего российского поэта собрались костромские поэты, писатели, поклонники поэзии Владимира Леоновича и его многочисленные добрые знакомые. Были и столичные «делегаты»…

Владимир Леонович
Всё имеет своё начало: интервью поэта
Владимир Леонович
Герой, как всегда, эмоционален и артистичен
Владимир Леонович
Лучший чтец стихов В. Леоновича — сам В. Леонович

 

Владимир Леонович
Нечаянная радость, или Невыразимые*
Слева направо: Е.Б. Шиховцев, А.В. Соловьёва, В.Н. Леонович.
Бекишев
Молчание о своём
Слева направо: А.М. Семёнов, Ю.В. Бекишев.

[nggallery id=1]
Фотографировал Тимур Пакельщиков.

*См. словари.

Леонович Владимир Николаевич. Злоба дня

Сколько талантов на Руси!

5 апреля 7 г.

Фотограф Владислав Краснощек

Удивительное дело…
Машка готовится плакать. Где соска? Комната похожа на поле боя: где только и чего только не валяется и сухого и мокрого. Машке ровно полгода.
Но вот и соска – лежит сорванным грибком шляпкой вниз. Соску в ротик, Машку на руки, у меня на руках не кричит.
Сколько талантов на Руси! Вся она – будто грибница. Идёшь – и встал. Гриб!
Паша Мелехин, Коля Рубцов… Тут обзор мой невелик, да и читать – искать! – я ленив. Коля Рубцов, Лёня Попов… У меня одна мера: забирает меня или не забирает. Забирает, когда уже строчки плывут сквозь слёз.
Анатолий Саулов – шлёт неугомонная Тамара Страхова из Кузнецка Ленинского. Целую книгу стихов. Книгу рассветную, что-то где-то не определилось, но мир, имеющий быть, мир этой поэзии, то юной, то ещё отроческой, а то уже одолевшей неведомо как и возрасты и опыты и свои и чужие – иначе и говорить не о чем! – вот он, тебе его дарят. А мальчику было 26 лет, и чуть не 40 лет назад умер…

А я опять в гостях у мамы,
А из низинок, где стога,
Идут усталые туманы,
Совсем как белые стада.

Как позабыть про них я мог,
Хотя живу и недалече?
Как Вас по имени, Цветок?
Как Вас по отчеству, Кузнечик?

И стынут на губах слова
И обрываются так странно,
Как будто я уже не ваш,
Берёзы, радуги и травы.

И с затаённою тоской
Смотрю на отдых горожан я,
Как пьют и пляшут, уезжая
С весёлой песнею домой.

А я заслышу под окном
Звонок трамвайный, полуночный –
И мне приснится колокольчик
И конь, звенящий им в ночном.

Не бог весть какие стихи, но что-то тут дышит, и хотя окружить их может сотня похожих, но и тут чем-то они будут заметны. Прочел я полкниги и уже узнаю интонацию – мелодику – и ни с какой другой не спутаю. Как две-три фразы Валерия Гаврилина… Тут он вдруг так кстати… Над каждым стихотвореньем как бы вижу лицо этого мальчика. И повторяю: подбираю Машкины соски и думаю о РУССКОМ БОГАТСТВЕ на русской земле. Не под землёй – аминь!

БАЛЛАДА О ГУСЯХ

Коромысло впилось в белую ладонь.
Сходит женщина по склону за водой.
Белый гребень в её чёрных волосах,
Сходит, горбясь и старея на глазах.
Говорилось, говорилось мне людьми,
Что замужество её не по любви,
Будто жизнь ей потому и тяжела…
А она в ответ молчала и… жила.
Не пыталась в чём-то мужу возражать,
Щи варить или детей ему рожать,
Штопать робу ль заскорузлую ему –
Терпеливо привыкала ко всему.
Муж не то чтобы и нежен да не груб,
Раз уж выпал, так уж выпал, хоть не люб.
На кулак мотал он слёзы во хмелю:
– Слышь, дурёха, не отдам тебя, люблю!
Говорили: где-то в городе живёт
Её давний, её самый, первый, тот,
Да случилось, что дорожка не одна.
То ли он тут виноват, а то ль она?
А что было между ними – что гадать?
Словно льдины, тают медленно года…
Коромысло впилось в белую ладонь.
Сходит женщина по склону за водой.
Белый гребень в её чёрных волосах.
Сходит, горбясь и старея на глазах.
Воду черпает у берега, в реке,
Ставит вёдра и садится на песке.
Отчего же неожиданно, как взрыв,
Вдруг заплакала навзрыд, лицо закрыв?
… Пересудам прокатиться по селу,
Ну а что она ответит – почему?
Просто день был удивительный такой.
Просто гуси пролетели над рекой…

Как писал ровесник нашего Анатолия:

Есть речи: значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Теперь ЛУЧШЕ Анатолия пишут стихотворцы. Да и Лермонтова поглаже. Но без волненья, без волненья читаются их как бы стихи. Как говорил Давид Самойлов, ведший поэтический семинар: – Стихи – само совершенство, аж плюнуть хочется.
О Тамаре Страховой речь отдельная.
Спасибо, Тамара, тебе за Саулова. (Мне надо немного высвободить эту утреннюю поэтику, это просто моя корысть, а не желание придать ей сан и степень ЗАКОНА. Закон тут везде один: свет, добро, внимание, сочувствие – силою всего этого несовершенные вещи таковы, что, извините уж, не плюнуть – плакать хочется: какая правда! как Бог тебя ведёт… Что ты уже успел… Но сколько было впереди…)

Ветер свечку задувал, задул, не получилось желаемого.

20 марта 7 г.

 

Кострома – Москва – Кострома плюс полторы недели гнусного гриппа, нирвана как худшее самочувствие: ничего не надо, не хочу, только бы на лбу – Викина рука.

Печальное собрание в одной из гостиниц Измайлова – прощание с прекрасной затеей «Образ будущего». Рано лишили нас плавсредств – деньги понадобились на более грубое дело, финансирование пало вдвое, Гордон взывал к самостоятельному плаванию, аудитория вяла, недобро покашливала… Все правы: Гордон – что не надо иждивенцев и халявщиков, местные моторчики гражданской активности – двое были из Костромы – что покинуты Центром и «пусть вам будет хуже».

Я ожидал чего-то подобного, но не ожидал, что так скоро и в таком нежном возрасте Кремль нас кинет. Ещё одно свидетельство скудоумия властей предержащих и доказательство, что великодушные порывы могут У НИХ кончаться только пародией.

Тоска!

ГДЕ МОЯ ЦАРЬ-СВЕЧА? От кого было ждать движений, в которых соединились бы осознание гражданской трагедии (где его взять?), движение к покаянию и движение просто к каждому страдальцу (в кои-то веки!), понимание того, что ЦАРЬ-СВЕЧА по сути размером поболе того фаллического газоскрёба – памятника иждивенчеству замороченного народа: крепче зубами держи соски, соси газ и нефть, гони их туда, откуда будет всё от египетской картошки до… До золота, оседающего в швейцариях.

Скрасила Москву, конечно, Элка. Эла и Петя. Когда я у них, я, во-первых, дома, а во-вторых – в истории. Мало кого я знал, столь достойных поклонения… Что сказать? – это НАШИ СВЯТЫНИ, люди, прошедшие и изжившие мученичество. Не будет таких стариков из молодой нынешней поросли. Не может быть. Разве кто… разве кого Господь надоумит на одинокий подвиг.
В Костроме ЦАРЬ-СВЕЧА воздвигнута была Котляревской и Леоновичем – недобитые поляки! – и представляла собою рублёвую церковную свечку, укреплённую в рыхлом снегу на центральной площади. То были сороковины Политковской. Никого от писателей и журналистов в тот день на Сковородке не просматривалось. Ветер свечку задувал, задул, не получилось желаемого: свеча, догорая, вытаивает вокруг себя слёзную лунку, образуется крохотное охранное пространство, говорит всё: и снег, и огонёк… Такая свечка была у нас на могиле Володи Трофименко, чью гениальность мне ещё предстоит предъявить… Кому? А хоть Вале Распутину, он же знал Володю. Наш дядька Борис Костюковский, дававший нам кров и хлеб, выстроивший ДВЕ СТЕНКИ: Иркутскую и Красноярскую, мне говорил: «В Иркутске два гения: Вампилов и Трофименко.» Помню, как я по телефону читал его стихи – многим людям – и захлебывало от слёз. Какие это слёзы? СЛЁЗЫ ПРАВДЫ.

(Вытащил папку Т. из шкафа в Беляеве, она что-то втрое тоньше ожидаемого… Оказалось, кстати, что я член комиссии по литнаследию поэта. Где все эти комиссии? Ребята, распадайтесь на союзы и полусоюзы, делите «ничейное» – рвут зубами!!! – гордитесь, что вы правее остальных… Но не выпускайте из виду такие вот малые комиссии по литнаследию, храните и отстаивайте РЕПКОМ – комиссию по репрессированным, возобновите комиссии ОХ-ПАМЯТНИКИ, ОХ-ПРИРОДА…)
Наконец-то увидел внучку Ольгу. Ровесницы с Машкой. Одна краше другой. Оля-Гуся была моя, что-то увидела и услышала. Прочёл ей стишок про Дарьицу черницу. Идея детской деревни в Шаблове ей ПОКАЗАЛАСЬ. Не смотрела на меня как на идиота (глазами Р. и Т.Б.). А я привык… Какая грустная привычка. С детства я идиот. «Лодик! Спустись на землю!» Где-то я дал слабину – стал спускаться и застрял, как те недотёпы в преддверии I круга Дантовского ада.

22 марта 2007 г.

Не дает покоя почти истерическое письмо М.С..
Впрямую не могу тут писать, а написать надо. Как? Начну хоть с притчи о блуднице. И вот они приступили к Учителю, вот они ссылаются на Закон Моисеев: побивать прелюбодеек каменьями, Учитель сидит и чертит прутиком на песке (смысл, вероятно, такой: мои поучения вам – писаны на песке прутиком – вилами по воде. До вас они не дойдут). Затем, восклонясь, говорит знаменитые слова: кто из вас не грешен, пусть первый бросит в неё камень.

Московский рисунок притчи таков: Христа не было въяве, и камни полетели в тех, кого я тоже не называю. Ярость моралистов известна – она пропорциональна греховности каждого из толпы и подогрета единодушием.

На беду М., его тезку сволочит в одном из писем Виктор Астафьев, а письмо попало в журнал, а журнал в руки «праведников»: раз уж сам Астафьев говорит, что М.С. сволочь, то кольми паче он гад и негодяй! Ату его…

А я знаю М. без малого сорок лет и читаю гадости про него как прямую клевету. И как-то надо в это встрять, оградить хотя бы отчасти человека, многоуважаемого и не способного на то, что ему приписывают. Откроем ЗАКОН БОЖИЙ:
КЛЕВЕТА ЕСТЬ ДЕЛО ПРЯМОЕ, ДИАВОЛЬСКОЕ, ИБО ИМЯ Д I А В О Л Ъ ЗНАЧИТЬ КЛЕВЕТНИКЪ.

Не ведал того мой М., а попал мне в то место, которое пульсирует как родничок у младенца и кожурой не зарастает. (В самом деле: сейчас март, надо обновить скворешники – а зачем Леонович их строит? А затем, чтоб из скворцовых птенчиков делать ПАШТЕТЫ. Не дьявольское ли воображение? И плюнуть бы, и забыть. Но клеветник печатает и переиздаёт свой памфлет в защиту живой природы от нечисти людской… К слову: этот гуманист – сынок того генерала, который по приказу Сталина уничтожил вместе со своим белорусским коллегой великого Михоэлса. Смотри статью А. Борщаговского «Кровь обвиняет».) Попал ты мне в темячко… Впрочем, мы с М.С. на Вы. Возбудилась очень важная и наиболее забытая и затоптанная «человеческими копытами» (Блок) ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ.

НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ НА ДРУГА ТВОЕГО СВИДЕТЕЛЬСТВА ЛОЖНА. НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХУЛЫ.

А теперь нырнём на глубину ровно в 50 лет.

Лето 1957. Праздничная Москва, фестиваль народов мира. Праздник у меня вот какой: пришли с обыском военные гэбисты, перетрясли дом – письменные столы, шкафы, где мог я прятать антисоветскую литературу. Таковой оказались письма ко мне моего друга и сослуживца по артполку А. Брейслера. Брейслер уже арестован в Шуе или в Гороховецких лагерях, он зло: антисоветчик, в письмах нападает на наш строй – я защищаю наш строй от нападений Б. Оба мы уже под сенью статьи 58-10 УК, я ещё не арестован, но таскаюсь на ватных ногах в Хрущёвский переулок, оставляя дома бедную маму… (Как потом выясняется, мой клеветник в это время в составе комсомольской дружины патрулирует улицы, обеспечивает порядок. «Били их ногами» – хвастается мне – гордый своей юной силой, правотой, жестокостью.) Брейслера и меня не били, меня допрашивали очень даже вежливо. Положили на стол одно из писем Б., рядом  – правильную статью из «Правды». Статья клеймила антисоветчиков. Строчки письма совпадали с текстом, заклеймённым газетой. Меня легко купили – я подписал, что мой друг высказывал антисоветские мысли. Так бы я и ходил полвека, оклеветав друга, но тут Господь меня надоумил:

Я протокол допроса подписал им,
настала ночь и навалился мрак,
ПОДВАЛЬНЫЙ МРАК. Назавтра я сказал им:
Я ТОЖЕ ВРАГ. ТАКОЙ ЖЕ ТОЧНО ВРАГ.

На стол я положил им объясненье,
где были эти самые слова –
страниц на 10 – 20 сочиненье,
где я доказывал как дважды два
свои парадоксальные слова:
Я ТОЖЕ ВРАГ. Я приводил мотивы.
С ног на башку я мир перевернул:
я был поэт! впервые! Жаль, в архивы
мой канул труд, безвестно потонул…

(Не потонул, наверно, так как после этого Брейслера освободили. Это было СЛОВО в деле. Это сработала ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ. Листая документы в своём РЕПКОМЕ, такого хода со стороны подследственных я не встречал. Надо спросить Шенталинского. Но ход был тот самый. И на дворе не 37, не 47, .а был уже предоттепельный 57 год.) Что я вынес из этой истории? Что они легко заморочили мальчишку, ПОДСТАВИЛИ меня на всю оставшуюся жизнь. И если бы… и так далее.

ДЕВЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ имеет расширительные значения – и немало. Вот одно из них.

Съехались мы в Киеве у Дуси Ольшанской (Дуся – отдельная песня и песня прекрасная) – Саша Радковский, Борис Чичибабин и я помянуть Лёню Темина. Борис ворчал: и чего это взбрело Лёньке из Киева в Москву, а чем именно Б. был раздражён, не помню.

Лёню мы звали БОГАТЫРЬ В КОРСЕТЕ. Корсет предохранял слабый позвоночник. Богатырствовал Лёня и в грузинских застольях, но это о другом.

А вот то самое. Когда он был настоящим богатырём и без корсета, когда ему было лет 20, он вступился за девчонку, которую обижала киевская шпана. Его избили и кинули в яму. Едва нашли, но после этого началась болезнь кости. Один из светлых людей моей жизни – Лёня Темин. Зная его хорошо, задаю себе вопрос: а вступился ли бы он за ту девчонку, зная наперёд, что ему грозит инвалидность? И отвечаю: да, вступился бы. Такая натура. ТАКАЯ ЗАПОВЕДЬ.

У Булата был друг – Володя Львов. Володя, тоже хлебнувший войны, написал стихи об охрипшем теноре. Оперный герой, восходящая звезда эт сэтэра эт сэтэра. Но потерял он голос – когда простыл, вытаскивая из воды опять же девчушку, которая кинулась с моста.

Тот, кто стоял на мосту, не умел плавать.
Тот, кто стоял на мосту, не имел права
прыгнуть – чтоб утонуть? Невмоготу
слышать крик на воде – устоять на мосту.
Тенор плавать умел.

Разбирая володины бумаги, я понял, что написано тут – про себя. Тут вставал ХАРАКТЕР, тут была личность, готовая на поступки без заботы о самосохранении. Не слабые друзья были у Булата. Мне понятно, почему не мог он хоронить бедную Галю, не пришел проводить Володю, странным образом утонувшего в проклятом бассейне (где сейчас новый храм Христа Спасителя. Думаю, слишком новый.) Говорю «понятно» – понимая лишь малую частицу «неявки» на похороны. Говорят: чёрствый человек. Ерунда!

Некрасов тоже не хоронил мать… Эти аномалии оставляют нам необъяснимое. Объясняющий механизм слаб и поспешен.

Так лучшим подвигам людское развращенье
Придумать силится дурное побужденье.
Так, исключительно посредственность любя,
Спешит высокое принизить до себя.

(А «похоронщики»… Невыносимое племя постных личин, галочников! Как их знала Ахматова! Не велела допускать ко гробу С.М. и М.Б.. Не знаю про М.Б., но С.М. припёрся, куда его не звали. И ему ПОЗВОЛИЛИ люди, глухие к ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДИ. Иногда она мне кажется универсальной и читается в любом житейском положении!)

Двадцатые числа марта.

Даже по ТВ, канал «Культура» отметили день 17 марта – день гибели Галактиона Табидзе. К нему, старому, больному, явились гэбэшно-комсомолъские мальчики за подписью под осуждением Пастернака. Галактион любил розыгрыши и смерть свою разыграл великолепно. Мальчиков похвалил: молодцы, исполняете гражданский долг, текст телеги замечательный, но вот тут бы чуть пафоснее, а тут бы покороче… Дважды он их отправлял, а на третий раз помолчал, открыл балконную дверь и выкинулся с этажа. Было ему 67 лет.

Додумывать такие вещи надо до конца и не писать в энциклопедиях «покончил жизнь самоубийством». Это было прямое убийство поэта. В огромной стране не нашлось ни одного протестанта, когда учинила власть судилище над Пастернаком. ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДЬЮ и не пахло. Наиболее мужественный поступок наиболее порядочных людей был – сказаться больным или уехать из Москвы на дачу… Одна только Лидия Корнеевна Чуковская с дачи приехала бы, но дежурила у постели Корнея Ивановича. «Мне легче было пойти, чем не пойти». Положение спас Галактион. Не уехал, не промолчал, не разыграл идиота, что умел делать. Честь имени Бориса Пастернака спас он один. НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХУЛЫ…

Грустное наблюдение: до людей, за редчайшим исключением, НЕ ДОХОДИТ такая простота. «Сложное понятней им».
Если бы Галактион Васильевич подписал телегу, людское малодушие не удивилось бы. Возможность спасти честь имярек ценой собственной жизни – не по мозгам, не по сердцу малодушным. «Так не бывает». Юношеский зарок «я умру как лебедь» – возымел 17 марта 59 года прекрасный шанс. Эта смерть гениальна. Это – торжество ДЕВЯТОЙ ЗАПОВЕДИ. Это обращенный и на систему власти её позор, её подлость, её жестокость. Такого зеркала этой харе ещё никто не подставлял. Это напоминание и своей, и русской нации о цвете её, о её рыцарях. Это Клюев на Лубянке. Это Гумилёв на расстреле…
Помню статейку в «Огоньке», заказанную сверху политическому писателю Николаю Яковлеву. А.Д. Сахаров был в немилости, был в ссылке, надо было облить грязью его жену-жидовку, что и сделал этот пёс, написав об «известном» поведении Елены Георгиевны в санитарном поезде. (Жену Галактиона, тётку Булата арестовывали дважды, сослали неизвестно куда – след теряется в Ярославской пересылке. Знали ЭТИ РЕБЯТА, в какое место бить, что требуется осквернить, какая ложь «понятней» массам.)

Перед отъездом Сахарова из Горького в квартиру его постучался Н. Яковлев, привёз извинения и проч. Что ж. Можно понять положение политписателя, «искренне» клеймившего то, что должно было клеймить по приказу Политбюро. Можно? А вот Андрей Дмитриевич не понял и влепил пощёчину человеку недостойному дуэли. Впрочем, это НЕ ЛЮДИ.

Будь выше сплетни… Но не дай
вам Бог испытывать на деле,
чтоб донимал вас негодяй
и не годился для дуэли.

Есть и у меня такой негодяй. (Слияние частицы и причастия в древней форме: не годяй.) Грусть в том, что зная его негодяйства, мои друзья подают ему руку. Послушествуют хуле. Но ещё большая грусть в том, что им всё равно, кто кого хулит, и вообще это такие пустяки…

В самом деле! В стране, где половина населения была оболгана, а другая половина пела песенки из «Весёлых ребят», а потом те, кто сажал и стрелял, реабилитировали уцелевших – не сознавая своего комически ложного положения, – в этой стране бурного или вялого геноцида безразличие к судьбе отдельного человека было охранным панцирем: «не суйся»… Довольно паршивый оберег. Довольно гадкое народное «моя хата с краю» ещё погадело: «это ваши проблемы» или «меня не ебёт». Уж какая тут 9 Заповедь! Обыдление народонаселения – тот желанный процесс и то больное состояние народа, когда его бодро обкрадывают, и законом жизни становится ответное воровство.

24 марта 2007 г.

Растравил меня Гарик, которому претит простая сноска в журнале: Астафьев сволочит С. М. X.. Точка. Даже без фразы С. М. И. тут ни при чём. Как не подать руку человеку, которого сволочит не замечательный писатель, он же и великий ругатель, а гнобит кучка моралистов? Подаю руку С.М. и пишу Гарику: на рубрике НАСТАИВАЮ. Настаиваю потому, что ЖУРНАЛ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ, какое бы птичье имя не носил. Думаю, что под рубрику СНОСКА, весьма невинную, потянутся яркие эпизоды жизни, что называется, ИЗ РЯДА ВОН. Смерть Галактиона Табидзе. Одинокий гражданский подвиг: 30 лет костромской жизни Игоря Дедкова. Самоссылка Чехова на Сахалин (каких только глупостей не было насказано «людским развращением» и малодушием! Не избалованы наши подвижники добрым вниманием. Не ободрены пониманием.)
Да, журнал должен быть человеком – порядочным и хорошо воспитанным, который не промолчит, когда это нехорошо или даже подло. Который
мимо чужой растоптанности не пройдёт.

Свой 57 год я описал. Потревожу 58-й. Я учусь на филфаке. Саша Кибрик, сын художника, – редактор факультетской газеты. Наташа Горбаневская читает стихи в соседнем Геологоразведочном. В энциклопедии 2002 года про неё напишут: в стихах «мотивы одиночества и личной вины за происходящее… После участия в демонстрации протеста против вторжения сов. войск в Чехословакию в 1968 г. подвергалась репрессиям…» Из того, что Н. читала, помню только одну строчку:

ОЧЕНЬ НЕГЛУПЫЕ ЛЮДИ.

Это те, кто сжигал книги и рукописи. Над Лубянским ЧК часто курился дымок. (Ах, не совсем они были умные. Сожжено 90 томов надзорного дела Ахматовой. Сегодня эти ребята озолотились бы, продавая и правду и напраслину о поэте… Кусайте локти, ф-с-бэшники. Много чего было сожжено – великая зачистка русской литературы…)

Партбюро разнюхало дымок. Горбаневскую прорабатывали. Леонович написал стихи в её защиту, газета Кибрика их напечатала, Кибрик был снят, я – по другой причине – оставлял филфак и уезжал в Сибирь. Но досье моё пополнилось. Недавно журналистка, копнувшая университетский 1958, звонила мне, интересовалась, что да как. Горбаневская – мы не были знакомы – может быть, и сейчас не знает ни про меня, ни про Кибрика. Пусть знает…
Себя похвалю за интуицию.
Она меня не подвела в 1963 году. Опять 9 ЗАПОВЕДЬ.

В 1961-м Евтушенко был моим комсоргом, я работал в Бюро пропаганды Союза писателей, Женю величал «Шиллер моей юности». Я и сейчас НЕ ПОЗВОЛЯЮ говорить о нём плохо, надо всем этим улыбка самопародии «я разный… я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый…». Я знаю его – доброго и внимательного к чужой беде. Если вдруг кого-то надо спасать – операция? лекарства? трудное положение вроде долговой ямы и проч. и проч. – Женя протянет свою длинную руку, позвонит, напишет… Недавно звонил губернатору костромскому, просил за лит. музей, услышал уверения, что музей сохранят, а вот Леонович не умеет себя вести, возмущает, понимаешь… фамилиарничает, фанфаронит и нас не любит. А за что вас любить…

В 62 – 3 я работаю в многотиражке «Металлургстрой» (Новокузнецк) и в одной из статей защищаю Евг., на которого накинулась свора моралистов после того, как он напечатал в Германии свою «Автобиографию». Криминал! Расшатывание устоев. Расшатывает не анфан-террибль Е.Е., но статейка в сибирской многотиражке. Некто Л. посмел защищать того, кого приказано клеймить, презирать за хлестаковщину, преклонение перед западом и проч. ПОСМЕЛ ЗАЩИТИТЬ. Вот криминал. Этого не прощали. С работы меня выгнали, приказали выдать волчий билет… Тут один из праздников моей памяти… Принимаю от хмурого Анатолия Яброва свою трудовую книжку, там будет моя профнепригодность… Ябров мрачен и мне невесело… Открываю и читаю: ЗА АКТИВНОЕ УЧАСТИЕ В СТРОИТЕЛЬСТВЕ ЗАПСИБА, ЗА УЧАСТИЕ В КУЛЬТУРНОЙ ЖИЗНИ ПОСЁЛКА – редакция выносит Леоновичу В.Н. БЛАГОДАРНОСТЬ и награждает значком за это вот самое. Матрос Тихоокеанского флота, ответсекретаръ газеты, коммунист Ябров мог лишиться и работы и партбилета… Он не знал 9 ЗАПОВЕДИ – но не послушествовал воздвигнутой на меня травле. Праздник памяти.

Образ и механизм поруки людей 9 ЗАПОВЕДИ – вставание, обратное движение костяшек домино, поваливших друг друга. А ведь именно этот ПОВАЛ происходит, когда образуется толпа. Замечательно описана вертикаль власти у Шевченко («Сон»):

Дывлюсь, цар пидходыть
До найстаршого… та в пыку (в рожу)
Його як затопытъ!.. Облызався нэборака (бедняга)
Та мэнъшого в пузо – Аж загуло (загудело) а той соби
Ще мэнъшого туза Межы плэчи. Той мэнъшого,
А мэнъший малого. А той дрибных, а дрибнота (мелкота)
Уже за поргом Як кынэтъся по улыцях,
Та й давай мисыты
Недобиткив православных….

Вертикаль от царя и тузов растекается по горизонтали площадей, где недобитки лупцуют друг друга и славят батюшку даря. Порука повиновения, на которую насмотрелся в армии Лев Толстой: привычка подчиняться сильнее привычки повелевать. Более сильная форма: страсть к холопству и вкус холопства – сильнее страсти властвовать и т.д. Есть отчего закручиниться…

По 9 ЗАПОВЕДИ люди не валят, но поднимают друг друга. Еще одна её редакция: НЕ ПОСЛУШЕСТВУЙ ХВАЛЫ…
За кахетинским столом советская делегация литераторов. Воины кахи любят героев, один из непременных тостов – «За великого Сталина!» Сидит Белла Ахмадулина, рядом Станислав Куняев и Георгий Маргвелашвили, который мне это и рассказывал. Наискосок в отдалении сидит Феликс Чуев – сын генерала авиации, сталинского сокола. И не кахетинец, но русский, этот самый Челикс Фуев, как мы его звали, поднимает тост за великого… Беллочка снимает туфельку с ноги и туфелька летит в Челикса. Кахетинцы вскакивают, готовые растерзать Беллу, но Белла женщина… Стасик на руках выносит её из того, что было минуту назад мирным застольем и сейчас превратится в свалку… Не превратится: всё же эта делегация – ГОСТИ.

Каждый раз после этого Гиичка Маргвелашвили при виде Чуева вставал в позу и возглашал: Я СЛЫШУ В ВОЗДУХЕ СВИСТ БЕЛЛИНОЙ ТУФЛИ! Надо видеть «самоварчик» Гииной фигуры, вздернутую ручку и лицо… Лицо, будто вынесенное на эту сценку с другой сцены, где всё серьёзно, страшно, гибельно. Розовое лицо становилось бескровным ликом.

26 марта 2007 г.

Где-то писал, переписываю с удовольствием, по пословице «себя не похвалишь…»

В книге Владимира Буковского «Московский процесс» автор приводит обширный донос возглавлявшего КГБ генерала Чебрикова на интеллигенцию, податливую на «подрывные устремления противника». «Вновь реанимируются и выдвигаются на арену идеологической борьбы политические перерожденцы типа Солженицына, Копелева, Максимова, Аксёнова, Вадимова и им подобные, вставшие на путь активной враждебной деятельности».

«В. Леонович в апреле сего (1986) года… публично призвал пересмотреть отношение к проживающим на Западе отщепенцам Войновичу и Бродскому. В марте с.г. на вечере в музее Маяковского он высоко отозвался о творчестве антисоветчика Галича, выразив недовольство тем, что «у нас не печатают его мужественные произведения». Окуджава, выступая в Эстонии, назвал Галича «первым по значимости среди бардов России»». Донос был разослан всем членам Политбюро. Фигурировали в нём Приставкин, Рощин, Корнилов, Искандер, Можаев… Но шёл уже перестроечный год. Передперестроечный, менявший выражение лица у коммунистических лидеров. (Когда в июне 89 Горбачев сгонял с трибуны Сахарова, лицо М.С. не светилось добротой и умом…)

Не стану описывать того, о чём доносил Чебриков. Скажу только, что про Галича ни словечка я не сказал. Это «приписка» моего следопыта. На Лубянке нужен материал – отчего не приписать Леоновичу того, что он мог бы про Галича сказать? За качество и количество матерьяла ведь ПЛАТЯТ. Вот и от Лесючевского, директора издат-ва «Сов. писатель», я услышал о себе и то, что было у меня в жизни, и чего НЕ БЫЛО…

30 марта 2007 г.

Чего это я так расписался? ТОГО, видимо, что 9 ЗАПОВЕДЬ неисчерпаема, порой неуследима, она и о хуле и о хвале…

Кому быть живым и хвалимым,
Кто должен быть мёртв и хулим,
Известно у нас подхалимам
Влиятельным только одним.

Она, эта заповедь, спит в презумпциях виновности или невиновности, спущенных сверху. Она диктует и формирует репутации. Всегда бывает приятно узнать, что человек, худой понаслышке, оказался не так уж худ…
Карикатура в старом журнале: длинный и бескостный циркач, ЧЕЛОВЕК-ЗМЕЯ ОКАЗАЛСЯ ЧУТКИМ И ОТЗЫВЧИВЫМ ТОВАРИЩЕМ.

И повторяю с удовольствием: М. С., которого знаю чуть не 40 лет, благороден, талантлив и добр. То, что приписывают ему моралисты, живущие, «на всём готовом», есть ложь и клевета.

Дни нашпигованы событиями и датами. Убили Анну Политковскую.

7-14 октября 6 г.

Дни нашпигованы событиями и датами.

4 – родилась наша Маша. 1 – Рае 50 лет.
7 – убили Анну Политковскую.
7 – разбился Алеша Герасимов. Вчера похоронили.

Звонок из «Костр. ведомостей»: вы были учителем Алексея Александровича… Был. Рассказал все, что можно по телефону за 5 минут. Его как чиновника я не знал, он мне пенял, что не захожу и НЕ ПРОШУ ничего, в то время как… Я, Алешинька? не проситель… Но собирались к нему с Тоней просить деньги на издание Николая Федосеевича Чалеева-Костромского, актера и беллетриста, нар. артиста Федерации, умер в 1939 году, родился в 74 (?) позапрошлого века. Перо прекрасное. Издадим книгу — будет новое имя в литературе. Такое талантливое бытописательство незаметно решает остальные задачи и сверхзадачи т. н. гражданского порядка. (Сегодня «Записки охотника» читаются, а «Что делать?» нет).
Так вот, теперь не у кого просить на издание Чалеева.

8 апреля Нина Ганцовская жаловалась: «Никак не удается напечатать словарь «Живое поунженское слово», посв. Ефиму Честнякову. 7 лет над ним работала… Лежит мой труд 4 года… деньги, выделенные Департаментом культуры, КУДА-ТО ПРОПАЛИ…»

5 лет лежала книга Дедкова, деньги крутились, очевидно.

Характерно: Тамара Д. не благодарит администрацию за издание, что означает почти плевок в ее сторону. БРАННОЕ МОЛЧАНИЕ, конечно, — не опустится же Тамара до бранного слова.
Что делать с книгой Кильдышева???

На переписку Григорова Зонтиков ДОСТАЛ 50 тыс. — меня вызывает на соревнованье… Как раскаянье опережает грех, так у меня уже оскомина от безуспешных просьб, хотя ничего никогда ни у кого я не просил. Как тот черный кот:
каждый сам ему приносит и спасибо говорит.
(Одна из заповедей Воланда: никогда ничего не проси — так, кажется?)

По телефону тогда же спрашиваю Лидию К., откликнется ли газета на убийство П. Нет, говорит. И вся Кострома СМОЛЧИТ: редакторы не позволят…

– Ну и сидите в дерьме!

Чего больше тут: подлости? идиотизма? гнусного расчета? страха? мести?

Всего больше, кажется, СТРАХА ИУДЕЙСКА. Политковская – Кадырову по случаю дня его рождения: «ЭТО ВООРУЖЕННЫЙ ДО ЗУБОВ ТРУС… Моя личная мечта в день рождения К. только об одном. Я говорю об этом совершенно серьезно. Я мечтаю о там, чтобы он сидел на скамье подсудимых. И самая строгая юридическая процедура с перечислением всех преступлений, со следствием по всем его преступлениям происходила».

Политковская не сказала, КАКОЙ ДЛИНЫ должна быть та скамья. Этой женщины испугались и те, кто по праву должен сесть рядом с этим амбаловидным наследником чеченского престола.

Александр Подрабинек:
П. была надеждой обездоленных, гонимых, бесправных. Для многих из них — последней надеждой. Когда уже нет правосудия, защиты и сострадания… Слово П. вселяло в людей силы и уверенность в том, что они не брошены на произвол судьбы в царстве всеобщего страха, насилия и беззакония.

Нордостовцы:
Мы узнали о жестоком убийстве родного, близкого, чуткого и отзывчивого человека… С самого начала трагедии по сегодняшний день Аня была с нами. Именно А. П. террористы потребовали в качестве парламентера в здание театра… она носила для заложников воду и соки… ВЕЛА ПЕРЕГОВОРЫ с террористами… в сотнях статей раскрыла всю правду о «блестящей операции» по спасению заложников, о судебном беспределе…

Вл. Лысенко:
Анну знала вся Чечня. Большая часть ее любила, меньшая ненавидела. Она была совестью России в этой проклятой войне.
Нижегородское общество Российско-Чеченской дружбы (только что ЛИКВИДИРОВАННОЕ – нота бене!):
…Убита самая мужественная женщина России. Убит ее самый честный журналист. Убит человек, безусловно воплощавший совесть нашей страны…

Невозможно словами выразить ужас произошедшего, горечь нашей общей потери и степень нашего презрения и гнева. Да будет память о ней светла вовеки. Да будут во веки прокляты те, кто празднует сейчас свою КРЫСИНУЮ ПОБЕДУ.
Подписали: Станислав Дмитриевский, Оксана Челышева, Татьяна Банина, Наталья Чернилевская, Елена Софронова.
Подпишите и меня, ребята.
Я твердил, писал, переиздавал:

ЯМБОМ ПЕРЕВЕДУ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ВОЙ,
В СТЕНУ СТУЧАСЬ БЕТОННУЮ ПОВИННОЮ ГОЛОВОЙ
В журнале, в книге одной, другой.

Ан Вселенная – место глухое. Глухи удары в бетонную стену. Проверил на вшивость читающую публику. Шесть лет как висит в пустоте и эта строка:

ВОЙ ЧЕЧЕНСКОГО ВОЛКА ЯМБОМ ПЕРЕВЕДУ.

Херовый пошел читатель.

Предлагаю, прошу (вот где ПРОШУ!): дайте, переведу! Глухо. Потрясающее легкомыслие в нашем ЛАУРЕАТНИКЕ. Скользнуто по страничке, перевернута страничка. Потом эти СЛЕПОГЛУХОНЕМЫЕ будут ахать: не услышали… не сберегли… Говори так: я не услышала, я не сберег. Будет верней. Когда А. Яковлев в красно-черной книге своей кается: мы, рабы, мы, идиоты, мы, холопы, — я пишу ему через газету: не греби всех одними граблями… Не я ли, Александр Яковлевич, тебе объявлял личную голодовку из-за Оли Сушковой? А когда пошел к тебе выяснять отношения, на дверях демократических твоих апартаментов стоял ЧЕЛОВЕК С РУЖЬЕМ. Судорога брезгливости — и я повернул назад, передав пакет с бумажками, где казус (вопиющий по стыдности своей!) был описан. Не был я, имярек, рабом ниже холопом у тех, у кого был ты. Пушкина читал? Токмо у Царя небесного, да и то рабом ленивым, БЕЗИНИЦИАТИВНЫМ. Зане привержен был апокрифу паче канона.

В. Леонович.

Пока он гений, школа с ним не сладит.

25 сент. 06

Владимир Краснощек
Фотограф Владимир Краснощек

В люсином детском садике, где я канителился с досками — что сжечь, что складировать — воспитательница на площадке:
– Дети запинаются ОБ ЭТО, пожалуйста, уберите.
– Но это — корень, видите? Тополь пустил корни поверху, вырубить нельзя. Хороший ветер дерево опрокинет, да и засохнуть может. Корень славный, опорный. Как не сообразить, что трогать его нельзя? Но эта милая курица ничего такого не соображает. Придется или призасыпать корень, или пару бревен положить ПОВДОЛЬ.
Все думы выскажет глубокого многоязыкая листва,
но многие проходят около, лесные не поняв слова.
Он выпрет, погребенный листьями, на свет подобно колесу –
и вдруг о корень, как об истину, споткнешься, проходя в лесу.
Миниатюрку написал Игорь Грудев, почему-то запомнилось. Но как комфортно жить с куриными представленьями о жизни, о причинности и связи явлений! Булки растут на дереве. Армия воюет за конституцию, самую умную в мире. Эт сэтэра.
На дамбе нижнего и верхнего прудов шеренга школьников. Урок физкультуры, две курочки его проводят.
– Ребята, -я говорю, попросив у куриц этих полминуты, — слив из верхнего пруда засорен, вода поднимается и топит берег, а там сосны, они этого не любят, будут болеть и сохнуть. Кто смелый? Надо…
И объясняю, что надо.
– У нас урок! Пусть об этом заботятся взрослые! А это дети.
– Дети эти уже могут делать детей…
Один из двух десятков вызвался, но ему не разрешили выйти из строя. Святая простота. Санкта симплицитас. Хоть и санкта, а плюнуть хочется.
Пишу это на фоне куриного непонимания: зачем памятник — Бобке? В самом деле: не меня же спасала собака! Я-ТО ТУТ ПРИЧЕМ?
– А если твою бабку? Прабабку?
(Ни одной морщинки на глади лобика):
– Мы в Костроме недавно.

26 сент. 06

Заходил А. М. Матюхин, отец без кавычек восьмерых сирот, пионер Шаблова, где теперь и музей Ефима Честнякова и три дома. Гордону отправлены фильмы: открытие Музея, панихида по Ефиму в Илешове, виды тех мест, рассказы о Ч., умершем в 1960 году — рукой подать… Умер в полном бесславии, но успел заронить в погибельную нашу жизнь СЕМЯЧКО, которое не дает покоя многим. Посреди умирающей или умершей крестьянской жизни — росток надежды на что-то настоящее, прямонаследное. На имеющее ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ — возрождение деревенской, крестьянской жизни, на этом этапе — без былых дикостей, без вопиющего неравенства между рабом и господином, с некоторыми благами цивилизации, каким-то образом просеянной, отобранной, культурной, доброй, красивой и т. д.

На мой закат печальный — это мне подарок. Дар. Гётевский выход из печали. Вика, в крещении ВЕРА.

Надо переписать из книжки «Явь» обращенье к Петровичу, белорусу с темным прошлым, в Карелии работал серогоном, жил в нашей деревне с бабкой Васиной, избушка на его делянках стояла на берегу Кулгомозера.
В овраге недалеко от моста
осину помнишь? Лет ей, может, триста.
Земля забагровела от листа,
трепещет крона, льется как мониста.
Другое имя — это бытиё
другое… Вспомнится или помстится –
когда гляжу, Петрович, на нее,
откуда-то находит: ТРЕПЕТИЦА!
А младшенький разумный отпрыск мой
ей «здравствуй» говорит, ладошкой гладит…
Пока он гений, школа с ним не сладит.
Бог даст, приедем как-нибудь зимой.
А лучше в марте: свет и красота!
Приедешь — а деревня и пуста —
и все. Разор дошел до точки. Точка.
И что теперь, писатель-одиночка?
Была деревнюшка — и больше нет.
Всех схоронили за 15 лет…
Все ждал КРЕСТЬЯН ПОСЛЕДНЕГО ПРИЗЫВА.
Как мог крестьянствовал летами сам.
Звучат призывы — но звучат фальшиво:
крестьянин крепкий ни к чему властям,
ни власть — ему. Как сирота, она
отныне лишь сама себе нужна…

Такие вот вирши. Так что ПРИЗЫВАЮСЬ давно, но в отрицательных смыслах: многие НЕ, многие НЕТ нажиты в городах.
Прочь! Гнушаюсь ваших уз!..
Живу далеко от лауреатника. Не доплюнуть.

27 сент. 06
Михалыч в тревоге: власть хочет делать бизнес на Честнякове. Это и моя тревога. Мозоль — наш Литмузей, где уже торгуют то ювелиркой, то самоцветами, и мадам Павличкова показательно шелестит валютой прибыли. Показательно-победительно.
.. на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.

Разумная мысль Евгения Шиховцева — зарабатывать, имея хорошую рекламу, на великих именах писателей, так или иначе связанных с Костромой, — в головы павличковым не приходит. Губернатору я писал, но тот вельможно молчит, пока его зам зама сочиняет отписки, чье достоинство в стиле, коего мне даже не спародировать. Блеск! как блеск их иномарок. Ихних, то есть. Школа — студия — академия вранья. В языке, в словаре русском — сплошной изюм иностранщины -совершается ТРАГЕДИЯ. Мы перестаем понимать друг друга – это путь к вырождению особи, называемой и т. д.
В отчаянии, в стремлении достучаться до здравого смысла властьимущих, начинаю хулиганить. Евтушенко ИМ звонил — ОНИ на меня жалуются, уж не знаю как. Женя пеняет мне: нельзя, дескать чего-то от НИХ добиваться, честя их надменными потомками
Известной подлостью прославленных отцов.
(Женя провел вечер… Дата холокоста совпала с днем его рождения. Настригли кусков вечера, скомпоновали, удивив зрителей ТВ ракурсами и планами. Впечатление должно накапливаться, если вечер живой. Тут «мастера» сделали все, чтобы этого не было. Серьезное дело превратили в шоу. Мелодекламация не срабатывала, мелос весьма был посредственный, часто некстати. И какая-то во всем условность, выпирает НАМЕРЕНИЕ, мешает известность результата 2×2=4. Грех мне — разбирать и судить это предприятие. Но улыбнитесь: я женился на Софье — спасая еврейство. Это было сильное побуждение среди остальных… Палиевский где-то меня зачислил в ЖИДОВСТВУЮЩИЕ — и был прав. Невольно сравниваю телеверсию вечера с тем, что было со мной и, вероятно, со всеми в Музее геноцида в Ереване. Экспозиция — нельзя бедней. Не картины — наброски — то ли ватман, то ли грунт, не помню, да и НЕ ЗАМЕТИЛ. Но девушка, умница, ни словечка не сказала ВСУЕ. Ничто не претило ни вкусу, ни знанию о том ужасе. Даже как-то она скрадывала моменты, от которых вздрагиваешь. НИ ОДНОГО ЛИШНЕГО СЛОВА. Ни одного преувеличения… Едва живой я из этого подвала вылез).

30 сент. 06

День рожденья моего Сашки. Сашенька, будь здоров, не прогляди жизнь, уставясь в компьютер. Поцелуй маму. Мы идем параллельными курсами. Нас пересекут потом-потом — по закону Лобачевского.

Воображение живет уже на берегу Унжи. У Вики — в торжественных случаях ВЕРЫ — трое своих, один наш, и двое усвоенных, пригретых этим ангелом. Итого — пятеро. Господи, помоги. По крайней мере, не помешай. За язык повесишь меня ПОТОМ.
За тэе тило
На свити що грешило смило.
Позвонила Гуська в ответ на мои звонки мужу… Отлегло.
Не звонил непростительно долго, а ведь лежала тогда со своим пузом, ходить не могла. Не звонил, накапливая вину (комплекс Ж.Ж. Руссо) Разрешится через пару недель.
Господи Исусе, помоги Викусе!
Помоги, Исусе, разрешиться Гусе —
То-то мне бы счастье хоть перед концом:
стану в одночасье дедом и отцом.
С улыбкой лежать буду и в гробу — иф эни.

Звонил Сережа Яковлев. Делает один работу за всех нас, членов редколлегии. Не успел послать, — я не успел, — послать страничку надгробного слова Толе Кобенкову.

От Оли Коловой рукопись — второе издание «Здесь, в России». Фольклорное приложение дошлет. Меня — опять редактором.
Еще две рукописи в «Коростель» — на троечку, к сожаленью. Из Казахстана, из Красноярска.

Закончил, неделю промучив, нечто про Бобку. Белый стишок.

…На граните напишем
имена меценатов
(если они не против)
БУКВАМИ ЗОЛОТЫМИ.
Первым — имя Александра Николаевича Лихачева, Парфеньевского главы. Дает 5 % стоимости Памятника. Буду упрашивать Котляревскую: Ксения Игоревна, ну пожалуйста! Ну на другой грани! Ваше ИМЯ…
Штаб по Бобке ждет «решенья по Бобке». Импотенты. Решайте БЕССПОРНОЕ. Где вы были, когда уродовали центральную красавицу-площадь? Ну как их не хулиганить? Господин русский Синтаксис, позволь…
Я буду вас прощать (Слуцкий). Их я буду хулиганить.
Нет, то Мартынов.

Добрая слава несказанно, неизмеримо сильнее худой.

Владимир Леонович
Владимир Леонович

12 — 19 сентября 2006

Нет недели — как корова языком слизала.
В 70 номере «Новой» Алик Зорин пишет об Александре Мене.
16 лет как его нет. Алик истовый прихожанин. Был и на днях в Сретенском храме, где служил А. Мень. Новый батюшка — из породы Хамовой. Такие годятся и в убийцы. Убийство — духовный подвиг в этой среде.
Лет 10 тому мы с Аликом и отдельно Володя Корнилов приезжали в Кострому на поэтический фестиваль. «Свобода» еще цвела и еще не обронила цвета в ту пору:

От черного моря до Балты —
Нет мест, где б меня не … ты.

Радения происходили в зале «ПАЛЕ», там же на витринах раскинуты были книжонки новой вольной русской поэзии. (Неприятно удивил меня один хороший поэт из Тамбова модернистским штукарством, а я знал его стихи, ответственные за происходящую жизнь…)
На одной из витрин жалась книжечка Саши Зорина — об отце Александре, чьим духовным сыном он был. К Саше у меня давнее и доброе чувство — родной человек, родная душа. То-то и он меня терпит с моей фамильярностью ко Всевышнему. (Булату не прощал «кощунств» вроде

Я знаю, ты все умеешь, я верую в мудрость твою,
Как верит солдат убитый, что он ПРОЖИВАЕТ В РАЮ…)

Тогда в «Пале» меня поразило полное отсутствие интереса к Меню, к его подвигу, о чем Алик написал несколько новелл в прозе и стихах — по праву духовного родства и таланта. Теперь — не поразило бы. К этой книжечке не подошел никто, никто ни одной не купил. Алик психанул и уехал от сборища НЕЧЕСТИВЫХ. А я прочел им

… толпа вошла, толпа вломилась…

И вот уж несколько лет дышу тяжелым воздухом со взвесью невежества и неведения, хамства и покорства. Разумеется, есть пузырьки и чистого воздуха — дыхание дорогих мне людей.
Баба Надя у Зорина говорит — это в храме, там еще две старушки:
«Славная смерть, богоданная… Кровию умылся… Погоди, я принесу его образ.
Пошла в придел и вынесла обернутую в тряпицу, наклеенную на картонку цветную фотографию. Известная фотография из книги Ива Амана «Свидетель своего времени». Действительно, образ. Иконописный лик. Все три женщины, перекрестившись, приложились к «картонке». Картинку эту — да в очи патриарху. «Белые платочки», спасающие христианскую идею и церковь, как говорит о. Георгий Эдельштейн.
Как мне, спускаясь по Осыпной ко храму Воскресенья-на-Дебре, правым глазом и не видеть наглую роскошь палат нынешнего нового духовенства? С Аликом мы — прихожане в «Другой Храм» Я думал, он открестится от стихов про костромскую Лорелею — ан нет! Стихи ему и посвящаются. Об этом я писал – не грех и повторить.

И православный черный плат не удержал Господня Дара:
как некий райский водопад, как золотая Ниагара,
как лавы жаркая волна… Тихонько вскрикнула девчонка:
летит мне под ноги одна ЗАКОЛКА, ЧЕРНАЯ ЛОДЧОНКА…
Избытку храмовых прикрас, огням, столпам иконостаса
пришлась ты в масть и в самый раз — сиятельна и златовласа.
Помянем лодку-на-лету, свергающуюся в каменья!
Помянем Александра Меня, убитого за красоту.
Души от Бога не тая — на это благо, это злато,
нахлынувшее из-под плата, перекрестился б он — как я.

*
Умер Толя Кобенков.

И смеемся мы и плачем, зная наперед:
будет смерть, потом — удача, не наоборот.

Вот и наступила удача. Толина. Толина? Да мы и познакомились-то только в июне сего года! В гостинице, в Михайловском, у Пушкина. Дарит мне книгу: «Давным-давно любимому Владимиру Леоновичу. Толя». Издалека любили друг друга.
Добрая слава несказанно, неизмеримо сильнее худой. В отхожем месте человечества, именуемом Интернет, можно потонуть именно как в дерьме. Так я думаю ВЧУЖЕ — сроду не коснувшись клавиш компьютера, лично мне противопоказанного «удобства» общения с кем хочешь, т.е. с кем не хочешь. «Удобства» узнавать подноготную заметных людей, известную информаторам больше, чем самим тем людям.
Анатолий Кобенков сам у себя как на ладони! Без заботы о самом себе! Какая-то кедринская доброта, близорукая в лучшем смысле.
Близко ему то, что видит, что любит. Цветаева ценила этот дефект зрения — вероятно, из гордости? Туман обобщает лица и не мешает их прописыватъ: резкие черты подсказывает воображенье.
Толина поэзия — мирская, домашняя, ощутимая… в общем, неповторимая: обязывает приглядеться.

Две колыбели

Умирает отец — на седьмое десятилетье
покатилась звезда его… Гаснут его ордена,
вянут шляпы, худеют костюмы; на свете
было много вина — не осталось ни капли вина…

Были дети — они разбежались куда-то –
ползунки разлетелись, захлопнулись дневники,
а потом сапогами стучали по дому солдаты,
а потом — мужики… Это мы с тобой, брат, мужики.

Это мы загасили для жизни привычные звуки –
тише Леты течет на подушку отцовская прядь –
растекается ночь, наливаются силою руки –
им баюкать отца, убаюкивать, не отдавать…

Мы закрыли пивные, поставили крест на получке,
запретили собранья, переделали календари…
– Подожди, я сказал, я еще подарю тебе внучку.
– Буду ждать, ? отвечал, ? только ты не тяни, подари…

И была мне любовь — как декабрьское поле привольна, –
и была мне волна, и теченье, и сила – чтоб плыть,
и была мне жена, и даровано было ей больно
нашу дочку носить, нашу жизнь от беды относить –

отнесла — защитила: больничный халат обревела
позабылась в бреду, обругала меня —
родила…
И явилась мне дочь, и пришли пред отцовское тело
свет и мгла.

И сошлись в него сосны, сбежались березы и ели,
и была мне печаль, затопившая душу мою,
и приставило время к губам моим две колыбели:
— Баю-баю-баю, баю-баю-баю…

Сколько людей по его Сибири вздрогнет как от шока, скольким помог он, ДЯДЬКА талантливых и юных и не очень юных, сколько их напиталось светом «Зеленой лампы», его супергазеты, осветившей из Иркутска огромные пространства! Он успел нам, ныне родившим альманах «Коростель», подарить нескольких талантливых поэтов и прозаиков. Мы прочили его в редсовет — согласье быть с нами дали нам Михаил Кураев, Андрей Битов, Лев Аннинский, Валентин Курбатов, Сергей Кузнечихин. Мою статью о Бобкиных бабках -деньгах, собираемых на памятник пожарному псу, спасавшему младенцев и украденных теми, кто НИЩ ДУХОМ не в библейском смысле, но в самом современном и подлом, — эту статейку изъял он из компьютера, обещал открыть мне дверь к Сергею Филатову, большому человеку в культуре — уровень министра. Ведь надо же «что-то делать», как пишет Чичибабин, хоть «неизвестно, что». Боринька, ты не прав. Известно, каждый миг известно! Только иной раз противно.
Статья о Бобке. Сиротская статья: газета моей надежды, наши «Костромские ведомости», обошлась без нее. Стилистическое не-до-разуменье: не принимает моего словаря — а чего уж проще? -редактор. Милый парень — и делать бы с ним добрые дела, да вот осечка. Нужны были два материала, и один мне заказан, и написан, и собачка нарисована. Газетная полоса: посередине пожарный пес, рядом младенец, спасенный им, кукла, спасенная младен­цем, — журналист крепкий материал плюс мой «писательский» завиральный, плюс банковский счет, куда растроганный нувориш перечислит…. Не растрогается никто. Материал-однодневка.
Просят многие. Рефлекс: надоело, зарабатывайте сами!
Случай с Бобкой – особенный. Пес ничего не просит. Спасал детей- теперь дарит всем благие мысли, дарит лучшие чувства. Не просит – дарит.
«СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ»
…Звонкий пожарный колокол своими частыми ударами извещал о пожаре. Тотчас же поднималась тревога. Дежурный расчет мгновенно одевал бушлаты, медные каски и специальные пояса. Лошади сами рвались из станков, подбегали к упряжкам и сами просовывали головы в хомуты… За вестовым на полном скаку мчится четверка лошадей с брандмейстером в никелированной каске, трубачом, непрерывно подающим сигналы, топорниками, ствольниками и пожарниками других специальностей. На этих огромных красных дрогах — багры, лестницы, ломы, кирки и прочий инвентарь…
Факелы с медными рукоятками, медные каски, брандспойты и большой колокол — все блестело на солнце или ночью от зажженных факелов и создавало какую-то торжественность момента. За первой упряжкой мчалась тройка с пожарными машинами, за ней несколько парных упряжек с большими красными бочками и пожарными рукавами.
Пожарники в черной форме с синими погонами и синими околышами фуражек. Лошади Главной пожарной части (на Сусанинской площади) сначала были белые, а потом чисто-вороными, у пожарников Вспомогательной части (угол Пастуховской и Воскресенской улиц) были гнедки, на Добровольной пожарке, на Мясницкой — рыжие….
Рядом с обозом, гремящим колесами по булыжнику, неизменно мчался большой рыжий пес Бобка. Собаки боятся дыма, и никто не верил, пока не убеждался, что этот пес выносил из горящих домов ревущих там младенцев. Кто его приучил, скольким малышам спас он жизнь, неведомо. Но так было. Бобку все любили, матери обливали слезами собаку – как пожарники обливали ее водой прежде чем ей нырнуть в окно или дверь дома, откуда слышался плач ребенка. Бобка погиб под колесом пожарных дрог. Памятником ему стало чучело, искусно и любовно сделанное пожарниками Главной части. Лет 20 рукотворный рыжий Бобка сидел, говорят, возле конюшни. В смутные годы революции и гражданской войны о нем позабыли, чучело пропало. Но живая картина пожарной тревоги нарисована знатоком костромской старины Леонидом Кодгушкиным — откройте 4-й выпуск альманаха «КОСТРОМСКАЯ ЗЕМЛЯ».
Экология — понятие универсальное. В городской жизни, как в жизни любой среды, нет неважных и ненужных элементов. Жил-был пожарный пес. Потом жила легенда о нем. Потом наступило беспамятство, а это беда. На пустое место, покинутое памятью, часто приходя те, кто достоин памяти недоброй. Но не в русском характере долго помнить зло или придавать ему важное значенье. Это как «слепое пятно» в нашем зренье: почти под носом у себя человек не видит того, что видел он, когда предмет был дальше или стал ближе «пятна».
Памятник говорит многое о том, КОМУ поставлен, и о том, КТО его ставил.
…Племя поклоняется солнцу или звездам, божествам воды или огня, чтит лесного зверя и домовых духов, имеет строгие табу и заветные поверья… (Через тысячи лет ученый признает, что такое-то древлянское племя было стихийно ЭКОЛОГИЧЕСКИ ГРАМОТНО). Однако племенной тотем никак не вписывается в единый религиозный свод, простираемый над многими племенами. Летописец, возможно, преувеличивает, говоря о древлянах, что те «живяху звериньским образом». Возможно этим оправдывает жестокость князя Киевского Георгия, прозванного Долгоруким, который, огнем и кровью учреждал христианство, уничтожая древние поселения и традиционные капища, не щадя ничего и никого, предавая временных союзников, преступая собственные клятвы. Основатель городов и зиждитель храмов «не прославил себя в летописях ни одним подвигом великодушия, ни одним действием добросердечия, свойственного Мономахову племени… Он играл святостию клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию для выгод своего честолюбия… Народ Киевский столь ненавидел Долгорукого, что узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжеский за Днепром, называемый Раем, также имение Суздальских бояр, и многих из них умертвил в исступлении злобы. Граждане, не хотев, кажется, чтобы ж тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города…»
Так пишет Карамзин, величайший из историков русских, дававший глубокую НРАВСТВЕННУЮ оценку историческим деяниям и лицам. Нам он нарисовал не больше не меньше как портрет «первого большевика» на Руси.
Так КОМУ и КТО ставит конную статую на Советской площади в Москве — в советское время? И кто пересаживает уже в наши «демократические» дни этого же героя с коня в кресло — уже на костромской Советской площади?
А на площади Конституции в скверике стоит прямой убийца царя и его детей, которых спохватились мы любить и чтить. «Поскребите убийцу», перефразирую я известное речение, «и вы обнаружите вора» В сейфе Свердлова после его смерти найдены были кроме золота и бриллиантов документы и паспорт на чужое имя — в случае, если придется драпать из России.
«Бронзы многопудье», тонны гранита и чугуна… Замысел скромного памятника пожарному псу возник из простого соображения: бронзовый Бобка со спасенным младенцем, СПАСШИМ любимую куклу, потяжелей будет памятников идолам советской эпохи. Весомее будет — в том смысле, что крупица добра весомее глыбы зла.
3.
– Что пригорюнился, Бобка? Поднимай голову выше — навесим тебе
медаль СПАСИТЕЛЯ на пожаре. Ушки опустил — в чем дело?
– «Уши вянут»… Вот и повяли, когда узнал, что кто-то украл деньги на мой памятник. Признаюсь: дорога мнение слава – дорог пример.
– Пример прекрасный! Ты даже не представляешь, что он значит не только для Костромы — для всей России, для ее гостей со Всего света.
– Вот ты родился в Костроме лет через 50 после моей смерти. Кто был твой прадед? Кто прабабка?
– Прадед — священник, служил в Любиме. Прабабка – костромская мещанка… Постой! Кто-то из Боголюбских — это наша фамилия — что-то говорил… Будто дом их сгорел, а девочка чудом спаслась. Уж не ты ли…
– Откуда мне знать? Не мое дело — помнить всех, кого тащил из огня — кого за рубашонку, кого и за ногу — верещали все одинаково.
– Верно, не твое. Это дело тех, кого ты спас. Это их вечная БЛАГОДАРНОСТЬ и Богу и тебе, безродному псу. Ты же должен помнить, как рыдали от счастья матери спасенных!
– Помню. Целовали в самый нос – щекотно терпел, потом убегал.
– Знаешь, Бобка, и мне грустно и как-то странно подумать, что может быть, пра-правнучка спасенного тобой младенца как раз и украла те первые и невеликие деньги. Но деньги самые чистые — и от людей очень хороших, сердцем отозвавшихся твоему ПОДВИГУ.
– Что-то в мою собачью голову такая мысль не убирается — уж слишком дико.
– Как бы это сказать… Какое-то НРАВСТВЕННОЕ ОСКОРБЛЕНЬЕ лучших чувств. Эта дама действовала по закону, но ведь надо прилагать закон к человеку с его достоинствами и репутацией, к уникальному случаю, законом конкретно не предусмотренному — случаев тысячи, а на то мы и люди, чтобы разбирать каждый. Честные деньги от порядочных людей хранились в сейфе Литмузея — за честность его директорши я ручаюсь и считаю изъятие «бобкиных бабок» оскорблением, нанесенным, всем нам этой особой. Она заподозрила, что «дело нечисто». Она ошиблась. В общем, села в лужу и не чувствует мягким местом…
– Не обижай женщину, а то обидится. Честность, как я понимаю из твоих слов, у вас мало чего стоит. Закон, вероятно, тоже не в цене.
– А кто ворует по закону – тот и есть ВОР В ЗАКОНЕ. Ничего, деньги еще соберем. Это НАРОДНЫЕ ДЕНЬГИ, Бобка. Вон Лихачев, парфеньевский глава, готов отвалить нам 5% ото всей стоимости памятника и дубовой скамьи перед ним. Деньги немалые. Но, как сказал Шота Руставели,
ЧТО ОТДАЛ — TO ВСЕ ТВОЕ.
– Кострома в мое время была ПЕРВЫМ посреди волжских городов по благотворительности. Честному слову верили…
– Больше чем закону. Это РОССИЯ, мой милый! Тут иностранцы запинаются, тут им загадка. «В Россию можно только верить», говорит поэт. Да, воистину — в ту Россию, где ВЕРЯТ друг другу, а не наращивают охрану — охранять, как правило, то, что уворовано. Решетки, коды, замки, слежка и подозренье ? не наш путь. Дом за решеткой и СТАЛЬНОЙ ДВЕРЬЮ уже не дом. Это почти камера добровольного заключения. Грустно…
– Ну и хватит о грустном. Ты сказал: СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ?
– Скамья.

4
Угол Пастуховской и Воскресенской (теперь и пока Подлипавой), четверик пожарной каланчи, пара ворот, за которыми теперь красные машины, а были гнедые рысаки. Дальше к Волге на краю городского плато гостиница и ресторан. Перед пожарной ? газончик, сегодня зелененький и пустой, а завтра…
Завтра тут посадим Бобку — стараниями благодарных костромичей, попечением нашего главы И.В. Переверзевой, растроганностью людей и богатых и не очень. Ну как же…
Ведь так просто вообразить, что именно ты, проходящий мимо — куда тебе? в гостиницу? в ресторан? или обратно? — именно ты обязан своей драгоценной и неповторимой жизнью вот этому рыжему псу. И посидишь на дубовой скамье, и подумаешь — уже не о себе. Подумаешь о благородстве и отваге, о жертвенности: родина твоя спасала когда-то Европу, образовав 300-летний жертвенный заслон. Сумеешь подумать о добром и вечном. Оттенит это людская жестокость. Нет не об этом! Но как забыть, что собак-санитаров, помогавших сестричкам вытаскивать раненых из-под огня, вместо благодарности свезли на живодерню? Нет, нет, не об этом!
Вспомни Пушкина:

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…

Вот о чем! О ПРОБУЖДЕНИИ ДОБРЫХ ЧУВСТВ. А другой поэт (увы, сгинувший в лагерях) примерно о том же пишет:

Народу нужен стих таинственно родной,
ЧТОБ ОТ НЕГО ОН ВЕЧНО ПРОСЫПАЛСЯ.

И ты спросишь себя: сплю я? Но если и не сплю, то способен ли к жертве, которая есть ТВОРЕНИЕ БЛАГА — ближнему, дальнему — но сначала им, а потом и себе?

МЫСЛЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО Д0МА ТЕРПИМОСТИ

31 августа 2006


Фотограф Владислав Краснощек

В седьмом часу утра девушка из-под дождя: — Вот и я!
Кто ты такая ? Прямо из стихов Уитмэна. Столкнулись в дверях домофонных. День будет хороший.

Пейзаж прощанья состоит из улыбающихся лиц.
Вчера вернисаж Пшизова, целиком впавшего в абстракцию ? возможно, это реакция на фоторепортерство. В этом постмодернизме я ничего не понимаю. Но развлечение глаз игрою линий и света с тенями можно уподобить какой-нибудь душевной сумятице.
«Вот что со мной сейчас происходит».
Ира. Под наигранной пошловатостью моей — ясное чувство БЛАГОДАРНОСТИ этой женщине с оттенком вины.
Так гнева нет
В душе твоей небесной, Дездемона?

10 утра. Расшил книжку «ЯВЬ» — стихи, где дерево, вклеить в книгу и подарить Юрию Петровичу — отвезу в Следово. Следово таково, что пожалеешь: нет Дмитрия Сергеевича — полюбоваться парком, прудами, дорожками, куртинами, древесно-кустарниковой теснотой.
В Париже, не помню у какого парка, бронзовый садовник. Юрий Петрович, слава Богу, жив и здрав, но поклониться ему надо поспешить. Лихачев дарил нам Монрепо — Ю.П. — усадьбу Карцовых.
Задыхаешься от невысказанного в двух случаях: от такой яркой деятельной любви ко всему живому — к дереву, цветку, воде прудо вой — и от идиотизма, всего этого лишенного. От побоища на Сковородке — от красоты ухоженной земли.

Была красавица — теперь уродка.
Что сделали с тобою, Сковородка?
Кому так ненавистна красота,
что Микельанджеловская Пьета
становится мишенью идиота,
и неопределенноличный кто-то
В ЛИЦО СТРЕЛЯЕТ МАТЕРИ ХРИСТА…

Диковата родная моя Кострома.
Но вот эффект любви к земле и ее красоте — эти ЛЮБЯЩИЕ ЛЮДИ С БОЖЬЕЙ ПОМОЩЬЮ содержали в Костроме Театр, что-то еще, надо узнать у Нины Федоровны. Именно с Божьей помощью. И уж если и правда меня потянуло на памятники, то не премину заметить тем, кто будет лучше нас: Внуки, будьте еще лучше, поставьте памятник Садовнику. То есть, посадите его, усталого, на садовую скамейку, сумейте найти счастливую линию усталости и силы, пусть спина говорит столько же, сколько у Опеку шина наклон головы у его Пушкина.

Золотеющий колос умрет на корню.
На пустую страницу голову уроню.

Антипамятник, надеюсь, временный, — большая свинья под орифламой «ПАРК КУЛЬТУРЫ БЕРЕНДЕЕВКА». Всего жальче детей. Ведь ни кому из владельцев качелей-каруселей, в ком хоть крупица любви к ребенку, хоть МОЛЕКУЛА КУЛЬТУРЫ под черепом, — никому не могла бы прийти в башку мысль разорить веселый детский мирок под вековыми соснами. О том, как засраны пруды, как болеет вода, нет слов — одно ЗАДЫХАНЬЕ. Властя, властя! Что же вы и за что боролись эти 20 лет?
Детей прогуливают по свалке и разору. Две девушки — Катя под 50 и Ариадна Ивановна за 60 каждое утро выносят мешки со свинством – от бутылок и тарелок с не дожранным чем-то до презервативов. Утешал старуху обещаньем Переверзевой подумать о бетонных контейнерах — та махнула рукой.
Но свой берег чистят. Надо придумать проект под Гордоновский грант: поощренье таких кать. На них-то все и держится. Благода ря им — мы еще люди, еще не все захрюкали. Но где, Сашенька, обещанная тобой Чулпан Хаматова? В Венеции, понимаешь, она рядом да и получше Катрин Денев — а за столом экспертов нет ее. Не — хо — ро — шо! — как говорил старик Твар довский в таких случаях. Небаско.
М.В. Нестеров пишет году, кажется, в 18-м из Киева своему другу: храмы заколочены, зато кабаки все открыты. ПРОСВЕЩАЙ СЯ, РУССКИЙ НАРОД!
Наш Литмузей скукоживается — открываются все новые и новые бардаки. Сауна «Дельфин» под шапочкой ВИП?КОМПЛЕКС . Вот что сегодня вэри импортант мэттэр. Нынешний «князь Иван, колосс по брюху» в теплом бассейне, где резвятся русалочки, КЛЕОПАТРА, ГЛОРИЯ, ГАЛИНА… ИРИСКА ! Маргарита, Шалунья. НИМФЕТКА…
Старуха Цветаева: если б я встретила Набокова, надавала бы ему пощечин. Тут я с нею, а не с ним.
Князь Иван — из «Современников» Некрасова. Их начало:

Я книгу взял , восстав от сна,
И прочитал я в ней:
Бывали хуже времена,
Но не было подлей.

Это все помнят. Но не все оценили МЫСЛЬ одного из персонажей трагикомической поэмы –
МЫСЛЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО Д0МА ТЕРПИМОСТИ.

В самом деле! И даже не дом в нашем богоспасаемом городе, нет. ГОРОД В ГОРОДЕ ! По мере опусканья культуры неизбежно возрас тать будет спрос на бедных этих девок, роскошных телом и мерт вых глазами. Такой же мертвоглазый потребитель построит и будет потреблять-блятъ его горожанок. Денег не пожалеют новые Чижовы…

Лишь бы нам утвердили концессию,
Учредим капитал на паях
И, сгубив МЕЛОЧНУЮ ПРОФЕССИЮ,
Двинем дело на всех парусах!

Мудрый мафиози остерег, однако, энтузиастов: ПРЕЖДЕВРЕМЕННО. Смело, художественно — но преждевременно. Но смотрю я на этих очаровашек, их штук 20 в рекламе, и вижу, что в самый раз проголосовать, утвердить и пополняй бюджет и карманы.
Кострома перегоняет Амстердам. Год назад в статье о Дедкове я представил себе его, выходящего на проспект рядом с его домом и стоящего перед витринами зазывного свойства : «ОТДАМСЯ ЗАДЕШЕВО», «Я ТАК НИЗКО ПАЛА», «ПРИХОДИТЕ С ДРУЗЬЯМИ — РАЗВЛЕЧЕМСЯ». В трех витринах соблазняет низкими ценами магазин «Эльдорадо» покупателей с бардачным воображеньем. Постепенно призывы стали мягче, теперь совсем другие. Тогда газету со статьей хотел послать мэру города, ко подумал: и так прочтет. Прочла? Не знаю. Но кто-то-нибудь и устыдился, раз эта похабель исчезла. Пост хок? Проптэр хок? Если проптэр хок, тогда не статью — теперь я без газеты – хоть эти странички пошлю Переверзевой. Когда сидели ШТАБОМ по Бобке по ее приглашению, у нее одной было живое лицо. Остальные — каменные. Эмоций или нет или есть они, но нет команды. Никто не сказал: да. Никто не сказал: нет. Вопросов не было. Когда у меня появились вопросы и понадобился телефон начштаба г. Невской /?/ — телефона мне не дали. Презумпция: если звонят, то чего-нибудь просят. А то, что имярек не проситель, а БЛАГОТВОРИТЕЛЬ, в голову не приходит.
Памятник собаке будет. Слишком уж понятно, что 2×2=4. Что-то будет с ЦАРЬ-СВЕЧОЙ? Движенье сильное и дерзкое для тех малодушных, кто это мог бы разрешить. 2×2 никто не знает, сколько. Отправили на тот свет миллионы лучших –

поставить надлежит СВЕЧУ
за упокой невинноубиенных…

Да, но что скажет Хозяин? Может, нынче и не поставят, но слово сказано и вопрос стоит. Мертвые ждут — и все настоятельней.

Хлебным еще перегноем крапива сыта,
и непролазны черемуховые оплетья.
— Худо, хозяин!- и ворон кричит: — Воркута! —
ЭТОГО ХВАТИТ ЕМУ НА ЧЕТЫРЕ СТОЛЕТЬЯ.

Яков Свердлов, если не врет та телепередача, трус и вор кроме того, что палач. В его сейфе были бриллианты и документы на другое лицо — в случае если надо будет драпать из страны. Вот когда вспоминаю Леничку Темина, киевского еврея, любимого мной человека. «Когда вхожу в ЦДЛ и вижу Аркадия Семеныча, я становлюсь антисемитом». И я становлюсь — на ту минуту, когда прохожу мимо памятника этому жиду. Почему верится той телепередаче? Убийца детей уже нечеловек. И трус прежде всего. Ишь, убоялись Романовых… А Аристотеля не читали — его заповедь великодушия к побежденному сильному противнику. Позор на наши головы… Спи, Кострома, и во сне БОЙСЯ. Бойся всего. Бойся себя. Правды бойся. Мысли бойся. Бойся поэтов — ужасных носителей всякой заразы!
Серьезно: Лидия Корнеевна начинала дневное чтение с «газетных» стихов. Несмотря на цензурный фильтр, там иногда угадывалась их причина. СЛЫШАЛСЯ ТОН. Сказывалась ПРИВИЛЕГИЯ ВПЕРЕДСМОТРЯЩЕГО — угадывать и предсказывать. Матрос на клотике с биноклем… И глядит он не только вперед.
Дико мне, Ирина Владимировна, что Кострома обделила себя поэтическим зорким словом. ПОШТО ездили в Следово и за что корми ли-поили стихотворцев?
С Виктором Игнатьевым наперебой читали мы русские и украинские стихи. Был язык общенья. Со смертного одра поздравлял он выход №1 культурного приложения к «Сев. правде». На месте Игнатьева — Павличкова, обнаружившая блистательное невежество в отношении к СЛОВУ — как раз к тому, что было в Начале…
Искони бе слово. Люди посвящают ему жизнь. Газетной Костро ме сие невдомек. Да просто наплевать. Язык общения беден до примитивности, засорен до невозможности. Как нижний Берендеевс кий пруд отходами цивилизации. Язык — мысль — поступок /очеред ность варьируется/ связаны как углы треугольника его сторонами. Человек пять-шесть юношей и девушек. Что-то обсуждают. Парню приспичило — отошел на два шага, отвернулся и ОТЛИВАЕТ.
ЭТОГО мы хотим назавтра? А завтра он уж не отвернется. Но, милые мои, мы ж не дикая Монголия: соступил с дороги, сидит на обочине и, прости господи, серет.
Писательских завиральностей, объяснимых теснотой смысловой и лексической, авторских тропов, рассчитанных на доверие к читателю, газета не терпит. Между тем, паразитирует на речениях классики. Едва ли не каждый заголовок что-то перефрази рует.
А теперь ДОНОС на. редактора «Костр. ведомостей». Испортил дело: заказав мне и Кате Смирновой статьи о Бобке, дал ее «жур налистский» материал — внятный, порядочный, талантливый — в углу полосы, ЦЕЛИКОМ рассчитанной на нашего пса. Пес премилый : Оля Швейцер нарисовала двух спасителей — младенец держит спасенную им куклу. Но где моя «писательская» статья? Где номер благотво рительного счета — не тот, что я, а что Вы предлагали? Увы, колготки Аллы Пугачевой важнее РАССКАЗА о подвиге и судьбе нашей собаки. А я писал его долго… Кон аморэ… С Варламовым я простился. А в «штабе» моего текста ждали, напоминали…
Итак, «моей газеты» у меня нет. Через Алешу Герасимова, ныне начдепа образования и науки, а в 71 — 73 моего ученика, определю своего Бобку в серую «Северную правду». При Дедковых была замечательная газета. Про Бобку НАДО печатать, надо знать, надо думать о нем, сидя на скамейке перед ним. Статья так и называется: «СКАМЬЯ ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ». Такие были длинные скамейки-пуфы в Третьяковке, стояли стулья. Сидит Иисус Крамского в пустыне — и сидишь ты перед картиной, пе реставая замечать, что ты в зале, что люди ходят…
Такого бы теплого скульптора, как теплая Оля Швейцер. Люся Богу славская — не возьмется ли? Ведь дело такое: сначала взяться, а уж потом спросить, сколько стоит работа. 0. Ш. не спра шивала — СНАЧАЛА нарисовала. Игорю Варламову сказал: надо ей непременно заплатить. Кажется, выписали — ответил.
Мне казалось, этот человек понимает главные вещи. Нужна была крепкая полоса — наш дуэт и внизу подготовленный текстом банковс кий СЧЕТ. Уби эст???

1 сентября 2006

Где мои ученики? Ау!
Недавно звонили из Николы: мы вас любим! А уж я-то!
Чему же я их учил? «Девчонки, КАК вы ходите? Вы трюхаете, вы канаете, вы шкандыбаете. А тебе, Валя, надо ВЫСТУПАТЬ.

А сама-то величава,
Выступает, будто пава…

Тебе, Валя, надо себя НЕСТИ. Лапти сняли давно, а ходите…»
«Коля, зачем ЛИШНЕ материться? Матерное слово — слово МАТЕ РОЕ, стволовое, если верно стоит. Изыскания профессора Галкиной-Федорук… Впрочем, как-нибудь потом. Понятнее будет на частушках: бывают гениальные. Матерщинники Пушкин с Лермон товым умерли бы от зависти…

Я на мельнице была, видела Шарапа.
У Шарапа . . . большой как медвежья лапа .

Видишь, Коля, тут и мельник-бобыль, мельница на отшибе, медведи ходят, одичаешь, ОДИКНЕШЬ, коли мало везут, тут и девка любо пытная да еще и бесстрашная — поет ДАК, бесстыдница. А чего подсматривать за мужиком? Толкнись к нему: особый вид милосердия… Но звук: Шарап – сам когтистый. Но пре-образованье… Учись, художник! Что еще? И Шарап и девка – оба в силе. Там деревня — тут мельница, СВОЯ, деревенская. Шарапа еще не кулачили, меленку еще не разорили эти ЧЕРНОКОЖАНЫЕ страшные ребята…»
Вохомский край — пример всероссийского разора. Коля слуша ет, вспоминает мельницу на ручье, от которой остались только сваи, державшие плотину.
…Учил я их глядеть вокруг, спрашивать online casino о том, что было, когда их не было на свете. Ходит вот Олеша-истопник как медлен ный маятник от села — КО школе и назад. В 37 году Олеше было 4 года, родителю его о. Феодосию Чулкову лет 50. Впрочем…

Ливмя не льет великая вода — сочится из небесных мелких сит.
Олеша мало пьет, но пьет всегда как тихий этот дождик моросит.
В печи осина тлеет, а в щели свою свирельку пробует сверчок,
и сыплет мелкий дождичек, или поласковей сказать: МУСЕНИЧОК.
Олеша извинит, что я не пью. Ну, по одной, пожалуй — помянуть
родителей — попа и попадью, о всех, тогда погубленных, вздохнуть;
Мне надо описать Олешин вздох порушенной сердечной глубины —
кряхтенье-оханье: ДАК ОЙ !.. ДАК ОООХ! —
как достояние родной страны.
Нет, шутки в сторону:
такой фольклор заслуживает пленок или нот.
По крайней мере, некий сводный хор мне слышится —
так дышит мой народ.
НИКОЛА с переломанным хребтом,
с обрушенными ребрами стропил,
как мертвый кит, темнеет за окном.
Лохмотья крыши дождик окропил.
Близ алтаря шалман и коновязь.
Сортира нет, понятно, ну и вот…
Чужим умом однажды соблазнясь,
премного наглупил честной народ.
Ты не мочи, Олеша, в водке хлеб,
женись, продлится род.
Отец Чулков был просветитель, отправитель треб,
политик: одобрял большевиков,
в ТРАКТАТЕ предлагал им сочетать
Христа и Маркса, дабы жить ЛЮБЯ —
за что его и надо было взять
у всей округи здешней, у тебя…
Отец учил детей и книги вел
рождений и успений — все сожгли.
Коробились листы и ПЕПЕЛ ЦВЕЛ…
Известно было, как произошли
Баданины, Костровы, Шадрины –
их родословье до семи колен.
И пепел — достояние страны.
И дым отечества, и тайный тлен.
В Никольске был отец еще живой,
на пересылке, но ходил едва.
А где уж там добил его конвой,
ТО ВЕДАЕТ болотная трава.
Дорогу ту я помню: мы по ней
ходили в любознательный поход
со старшим классом… Гати все черней,
все каменнее в крепости болот.
Не надо краеведов-знатоков
о многом спрашивать — я не спрошу,
где сгинул мученик отец Чулков.
А только постою да подышу,
как сын его, как все мы или как
болота эти дышат… Вот они
и знают о пропавших мужиках.
Во Царствии Твоем их помяни,
о Господи! –
ДА КАК ЖЕ ТЫ… ДАК ААХ…

Стихи были написаны потом, да своих я , кажется, — детям и не читал. НО БЕЗ СТИХОВ ОНИ У МЕНЯ НЕ ЖИЛИ. Приезжал Авенир Петрович Борисов из Вохмы, историк и педагог Божьей милостью /о нем у Солженицына в ГУЛАГЕ/, жаль, не приезжал его подопечный “Ленька Попов». Для меня он стоит рядом с Колей Рубцовым и Пашкой Мелехи ным — плеяда, пару звездочек еще примет и сегодняшнюю яркую и новую — Николая Зиновьева, с юга, с Кубани. О нем пишу в «Коростеле»… Пилотный номер альманаха жду в октябре. Презентовать будем в Костроме — с высочайшего разрешения начальницы над литературой, чье имя я вынужден прославить далеко за пределами Костромы. ПО ДЕЛАМ ИХ УЗНАЕТЕ ИХ.
Вчера в Литмузее наперебой и БЕЗЗАКОННО читали мы друг другу сти хи — Нина Смирнова из Буя и я. Часа три.. Живая, с напором, талантливая и диковатая, несмотря на 5 книжек. В Костроме такой нет. Жадная до всего как моя Леся. Говорю: на празднике города выступали все, потребные народной толпе. Поэтов не потребовалось. Тут она взвилась: как?! Почему загодя не пошли, не пробили, не настояли?! Ах, Нина, говорю, один замечательный поэт болен, еле дышит остатками легких, другой пьет, у третьего вместо крови те чет лимфа, четвертого соблазнила другая муза… Буйская Нина живет в Калуге, СКОЛАЧИВАЕТ ЛИТЕРАТУРНЫЙ МУЗЕЙ, восхищена тем, что нашему музею 10 лет. Имеет издательство в легендарном городе… Люблю горячих людей! Конечно, патриотка, но не читавшая Чичибабина:

Не говорите русскому про Русь –
Я этой прыти до смерти боюсь.

В американских фильмах бесперечь объясняются в любви /установив, «в порядке» ли предмет/.
Нина кричит: люблю тебя, Русь! — гром че и чаще, чем того, вероятно, Руси бы хотелось. Так вот , мы друг другу отвечали, дуэт получился в 3 часа. /Часов шесть был у нас дуэт с Лилей Наппельбаум, дочерью знаменитого фотомастера/.
У прямых объяснений в любви есть обратная сторона: ненависть к врагам, в число которых попадают жиды, чурки и прочие черти. В ответ на такие стихи читаю ей:

Вся ты в яблоках
как я в облаках.
Искушения не осилю.
Мне до святости не домучиться.
Господа, хоронить Россию
не получится.
Красоты ТАКОГО ЗАПАСА хватит на пять колен.
Мне до смертного часа — этот плен.
Мне волос твоих грива — Золотая Орда!
Мне —
холмы Кологрива,
а не вам, господа!

Тосканские холмы Мандельштама… Северные Увалы вологодские…

По состоянию умов не знают здешние крестьяне,
что эта линия холмов повторена у Модильяни.
Хоть ни единого увала художник этот не видал,
но вдохновенно передал все то, что землю взволновало…

Представьте же художника, для которого вот этот бор, вот эти холмы – учебное пособие для тех, кто делит с ним прогулки по АКАДЕМИИ костромских окрестностей — для его учеников. Впрочем, что представлять — поглядите на Наталью Николаевну Суслову — «Боль шую медведицу» — и ее студентов. Умница, она связывает свою ма тематику, которая зиждется вся на гармонии и закономерностях, — с пейзажем, который прекрасен в этих качествах, если не обезобра жен человеческой глупостью, корыстью и проч. И на всем и везде — поэзия. Родина подарена человеку вместе с именами ее красоты. С ИМЕНАМИ , родимый ты город мой! Как же могу я, знающий, за что отвечать, позволить СЕРЫМ людям явно вторгаться в те великие святцы, что подарены нам гениями русской поэзии?

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора.
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…

На Пастернаке обрывается эта живописная линия, после обрыва, как водится, идет ПОДОЛ, а за рекой стелется равнина, ровень.

Вот вам учебное пособие. А теперь вернемся — и будем пораже ны тем явлением, что зовется Иннокентий Анненский. Будем ли? ДОСТОЙНЫ ЛЬ МЫ СВОИХ НАСЛЕДИЙ?

2 сент. 06

Барахлит телефон.
К остромское ТВ, вероятно, избыточно. Это наследие мировой холодной войны — ракетного кольца обороны, напоминающего время земляных валов.

У меня заболел телефон
воспалением СРЕДНЕГО УХА.

Ребята, вы понадобитесь завтра, а пока научитесь работать как работают в цирке. Или как Бродский пишет стихи. Как бы ни было велико стихотворение, оно — изделие. Брак в вашем тонком и разборчивом деле — таково оно по идее — преступен. Гэбэшники Воркуты меня уверяли: мы — другие. Бакатин говорил, что его ведомство наименее подвержено коррупции. Помните Жавэра в романе «Отверженные» Гюго? Кончил жизнь самоубийством, поняв, что преследовал невиновного. Неплохой урок. Чреватый… Предлагаю вам не выуживать крамолу из меня: я люблю родину, но пользуюсь своим словарем. Что вам надо? Спросите прямо. Полис тайте мое досье.
20 лет назад генерал Крючков подал Горбачеву донос на интеллиген цию, куда попал и я. И что? Те НЕХОРОШИЕ, к кому генерал пред лагал принять меры, составляют и уже тогда составляли славу России. Булат защитил доброе имя Галича. Я — ошельмованных Бродского и Войновича. Гэбэшный КОНФУЗ должен же чему-то учить вас!
Однако Феликс Кузнецов, старый ваш дворовый пес, и ныне в чести: юбилеи, орден, милости свыше. /Хорош Феликс в Дневнике Дедкова — отворотясь не насмотришься/.
Наша любовь продолжается полвека. 51 год. Я устал, ребята. Пойдемте к чёрту.

4 сент. 06

Наконец-то!
Звонок от Шенталинского, на которого я успел надуться /налиться — сиб./ до ЛОПА — а как сказать? Это ведь секунда — на ВСПЫХ, на ЛОП, на ШОК — на миг.

И гриву свою отпустила на ветер,
на солнечный вспых!
Наталья, какое светило
в твоих волосах золотых…

Все еще вижу их, набегает, когда вижу подобное — но с тобой ни кому не сравниться. Где ты, однако? В Питере? Что ж — там в самый раз, почти по Пушкину:

Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой.
Туман, морось — и вдруг ты! Золотая Ниагара…
У ней коса расплетена,
пройдет по Невскому она –
и останется за нею солнечная сторона.

Так, Шенталинский. Пропал потому, что Татьяна в реанимациях — тут, конечно ни до чего, ни до кого. Мне бы самому позвонить а не наду ваться.
Моя статья, говорит, лучшее, что мыслимо и чего никто во всем мире /!/ не написал бы. Статья — к его трехтомнику. Кое-что он сократил, но дополнил кусками из моей же рецензии на какую-то книгу в «Дружбе народов». Называлась «КЛОКОЧУЩЕЕ ДЫХАНЬЕ» — не слабо? «»Строчки с кровью?» Гм, гм… Не знаю… А тут безо всякой литературы, возникшей от «пусканья на дебют». Тут нары и ченстоново /?/ взахлеб кровью последнее дыханье какого-нибудь Мандельштама. Тут Бог: носом тычет нас, чтоб ПРИЧАСТИЛИСЬ. Клокочущее — что-то от океана, от кипенья стали. Не помню, чье. Но уводит, куда я сказал.
Хлопочу о Свече, а сам повторяю:
ПОСЕЙТЕ НАМ ТРАВУ —
строка Александра Гладкова. Какая богатая… «Продавец и поку патель, будьте взаимно вежливы!» Не надо кричать, милая. Торгуй те, торгуйте, а я пошел к е… матери. Да и ТАКАЯ /богатая/.

Тут аудитория, умники, им — задание: растолковать эту ВОЛЮ:

Посейте нам траву.

Смирение того, за ком победа – безусловная. В веках.

Воспитываю одышку. Пью Энап НЛ и Кордарон, но велосипед важнее.

20 авг. 2006

Golden Ring of Russia bicycle tour Kostroma
Golden Ring of Russia bicycle tour Kostroma
Фото Вячеслав Ситов

Ездил на велосипеде в Сумароково. Воспитываю свою одышку, свою астму. Пью Энап НЛ и Кордарон. Но велосипед важнее. Чешутся руки взять топорик… Господи, помоги дожить до весны хотя бы в сегодняшней форме. Дело — Твое, дело — Господне. В одной отдельно взятой Тобою за ж..у стране, где дичает земля и вымирает народ… В точности по Менделееву: столицы пухнут, обжираясь и жаднея, остальная страна скудеет, спивается, дичает. Исключения — люди, этому противостоящие.
Они возникают, когда возникаешь сам. Жизнь, собственно, ими нашпигована, это незаметно, но это так. А топорик, а весна…
Отдельно взятое место в этой беспечной стране — кологривское Шаблово. Рождение ДЕТСКОЙ ДЕРЕВНИ — по завету Ефима Честнякова. Предпосылки хороши: озабоченность Гордона в русле озабоченности Путина;  показательная конкретность безупречно доброго «малого» — не такого уж и малого — дела — строительства трудовой деревни, где сироты перестают быть сиротами, имеют и маму и папу, умеют что-то делать на земле и в мастерской, читают, умнеют…
Ну-ка, привезу часть двухэтажки со льнозавода, по зиме, конечно, а весной — полы, рамы, печи!
У Матюхиных ? ВОСЕМЬ РОДНЫХ. У Светланы — ЧЕТВЕРО. У Вики — посчитаем по осени.
Губернаторский чиновник энтузиастке Литмузея Виктории Борисовой Нерсесян пишет успокоительное лживое письмо: «Уважаемый Виктор Борисович…»Она такой же Виктор Борисович , как я Марья Иванна и настолько, господин хороший, тобою уважаема, насколько и ты ею уважаем. Ну хорошо, чиновник — бог, переменил человеку пол без дальних модных операций — мне-то что делать, мужику, при такой оказии?
Положение подсказывает: поеду в Шаблово как ДЕКАБРИСТКА.
…Сумароково благоухает, яблоневые ветви гнутся и ломятся, садовая земля усыпана яблоками, по яблокам ходит бутуз Андрюшка, мы сидим за столом под нависающими ветвями, на всём сквозное солнышко и тени, на столе беззаконная водка: тому нельзя, этот за рулем… Но все-таки, оказывается, всем можно.
Сестре моей Наталье 78, столько же ее Николаю, держатся тру дом и заботами. Натальина внучка, мать Андрюшки, рассуждает в духе времени: никакой любви не бывает, а просто договор такой и печать в паспорте. Подожди, говорю, Ольга, вот пристигнет она, которой не бывает, тебя врасплох… Но весьма характерно такое сужденье по нынешним временам. Юное поколенье обокрадено в высоком смысле. Это раньше, в отсталые времена стихов и романов была эта химера ? любовь, а теперь мы умные и деловые:

Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле…

Дальше Ахматовой ОТКРЫВАЕТСЯ ТАЙНА, и в этом провале нет и правда никакой любви. А наша Оля это знает помимо всяких тайн. Да их и тоже ведь не существует… Тихонько расчелове чивает людей ОБЩАЯ МЕЧТА — насаждаемый изо всех сил и всеми средствами МЕНТАЛИТЕТ современного успешного человека.

24 авг. 06

Сегодня едем в Шаблово с Матюхиным, ПАПОЙ восьмерых сирот, и Павлом Романцом, он большой, чиновник, а лучше сказать: большой человек. Чуть меня моложе, а за ним Чернобыль, за ним — Байко нур и еще много чего. Провоцирую его на воспоминания, а он взял да и роман написал… Ужо мне! / Как редактору, понимаете?/
Жадность до жизни — и до упаду. Вот Паша Романец.
Все больше думаю о Честнякове. Никакой не Пиросмани он, никакой не Руссо, не Шагал… ОТКРЫТОЕ УМИЛЕНИЕ , благоговенье перед миром детства, перед каждой круглой мордашкой — их сотни, они и похожи и все — единственные. Надо свозить в Шаблово Чулпан Хаматову. Даром, что ли, мы соседи в кругу экспертов «Образа будущего»? И не по причине ли Ч.Х… — далее многоточье. А то Гордоны меня побьют.
Еще одно серое письмо из губернской администрации. Чиновник ссылается на закон №…, по которому законно изъяты деньги на Дедковскую книгу и на Бобку. Законно? Так вы, стало быть, ВОРЫ В ЗАКОНЕ. Если депутат Госдумы получает в 10 раз больше маститого профессора МГУ и в 100 раз больше рядового работника культуры, то он — ВОР В ЗАКОНЕ, ибо сам себе его сочи нил, обворовав российские 3, 4 и 5-е сословья.
А мы, Игорь, давали
Присягу чудную четвертому сословью.

Ленин пишет 90 лет назад свою романтическую поэму «Государство и революция». Лежит в шалашике на пузе и строчит, строчит свои, как он говорит, «наивности», сладко вспоминая французс ких коммунаров, явивших своё ПРОФЕССЬОН ДЭ ФУА как раз в год, как ему родиться.
Представляю лицо депутата, впервые открывшего томик Ленина со статьями 1916 года. Юродивый какой-то! Это юродство мы и наследовали, мой дорогой. Это юродство и всколыхнуло Россию вместе с великими ее поэтами и учеными. Я занимался ПРОЛЕТКУЛЬТОМ в свое время, просиживал штаны в ЦГАЛИ. В основе всего была святость — СВЯТАЯ ВЕРА в жизнь по справедливости. В основе — было детство, невинное и наивное, была наша Эллада.
Великие поэты, повторяю, с удовольствием в это детство впада ли, великие художники, актеры, Орленевы и Станиславские, Мейерхольды и Эйзенштейны сколачивали студии, сеяли свой та лант в жадную девственную почву…
Надо бы обновить память. Время сонное, зажравшееся, забарах лившееся, залгавшееся — мордой окунуть в то святое начало, не упуская из виду и другие истоки.
Что пишет Михаил Кураев? У меня главная надежда на него – нашего члена редсовета и задача как бы «под него» делать журнал. /Я им любовался, когда Солженицын вручал премию Лиснянской — какое лицо!/

Звонил Сережа Яковлев, наш рабочий ЛОШАТ, жалуется, что слаба проза. Я ему спел частушку:

Что ты милая унылая?
Должна же ты понять:
Тебе надо по колено,
А где такого х.. взять?

Вот именно: где? Два конверта из Красноярска. Проза на четверочку, есть одно живое положенье. И книжка Гамлета: стихи невозможные, но отовсюду гладит автор — симпатичнейшее лицо. По везло больным Красноярского края, которых он лечит!

25 авг. 06

Вчерашний день — в Шаблове у Матюхиных. Детки танцевали русский танец, поставила им москвичка Галина /?/ толком не познакоми лись. Приятная пара, чем-то напоминают Зерновых в Матвееве. Очевидно, радостью, с какой вырывается житель этого чудовищно го идеала цивилизации — в примитивную и благословенную дере венскую жизнь. Честняков эту радость изобразил в лицах, хотя время и условия ЕГО «эмиграции» несравнимы с нынешними. Мегаполисы упорствуют в идиотизме роста.
Километрах в 10 от Шаблова село Илешово. На песке, в соснах, по-над берегом Унжи… Слегка холмистое место, когда-то здесь была полная жизнь: приходская школа при двух церквях, обе стоговидной формы, больница, магазины, крепкие пятистенки. Тут бы и жить. В школе еще 60 учеников. Цифра! /Недавно было 160. Скоро останется 16. /Но в рай Илешова не пустит Шаблово. Именно там может и должна возникнуть СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ. Некоторые матюхинские дети уже определили, где стоять их будущим домам.
Пока детки плясали, я сидел и хлюпал носом. Марина Матюхина тоже комкала платочек. Потому что ТАК МНОГО ВСЕГО сказалось разом под эту магнитофонную музыку. Дети, которых осиротили их бедолаги-родители, пригрели чужие, учат вот плясать, учат рисовать, готовить, ходить за скотиной. Дай Бог всякого счастья всем этим МАТЮХИНЫМ! Плясали пять девочек и один мальчик /остальные мальчишки стесняются/, что-то грациозное намечалось в движениях двух девчонок — что будет дальше? Все личики были серьезны и озабочены правильным чередованием фигур. Тоненьким Янам лет по 9, высокой Наташе лет 16, красные юбки легкой ткани с черной оторочкой по подолу — невольный траур и УКОР неразумной и жестокой жизни, которую понять всем им ещё предстоит.

26 авг. 2006

Ночью грезилось Илешово. Дом на обрыве. Обрыв и небо. Небо! Вороные!..
Обрыв илешовский не то что в Бахмуте. Нынешняя жизнь моя — как бы посмертная. Но эти мысли правит Вика: так да не так. Романец загорелся красотой этого места. Надо покупать дом Синельниковых — 50 тыс. р. Романцы, двое, плюс гости — двухэтажный домина. И в Илешове — ШКОЛА. Романец — прирожденный педагог. Люба — подстать ему. А илешовская УЧИЛКА говорит «сотрать с доски». Приходская школа, ее останки сторожит инок Леонид. На избе инока: «женщинам ход воспрещён» — белый плакатик.
Вика говорит: эта яйцевидная церковь живая. /Что погост живой, видно по новым крестам/. Тонет Русь и хватается за соломину якобы возродившейся религии. Убийство Меня многое говорит о муках «возрождения». Слава Тебе, Господи, что я далек от этого р аздрая. Истинному священству Место по-прежнему вне государственной церкви. Отец Георгий Эдельштейн вряд ли облачается в золотые ризы. В спецовку — да. И вся его надежда на «белые платочки». Но они-то на белых уже головах…
Мы живем в состоянии войны. Костромской владыка благословил разорение культурного музея внутри Ипатьевского монастыря.
А мог бы пригреть, УСВОИТЬ, усыновить. Но история и культу ра новому «духовенству» — помеха. Хотя мы, владыки, пишем исторические книги и собственные жития. Для этого, правда, нам надобятся грамотеи с хорошим пером, с научной степенью. Так советские маршалы писали свои мемуары. Так Брежнев соз давал свою «Малую землю».
Так вот: не взбодрить ли начальство инока Леонида ради продле ния жизни этого дивного места?
Но не будет ли оно ОТТЯГИВАТЬ вероятный приток культурных сил от Шаблова, где пусто и нет дороги?
Все сообразить трудно. Пока надо сделать гостевыми два илешовс ких дома.
Грезится: гну лодку, как обычно: полуканоэ-полубайдарку с двумя шпангоутами, выпиленными из доски, обтягиваю, крашу, навожу киль из колесной кованой шины, потом весло, двулопастное, лопасти из оцинкованного железа. Чтобы поднимала троих взрослых или шестерых скотиков-карандашиков-гвоздиков. Лебедка — втягивать СУДН O наверх по слипу. Еще — струнку от якоря наверх, черпать воду. ИЗ УНЖИ МОЖНО ПИТЬ, господа. А грезить вот таким образом можно и днем, и во время разговора, и во время сна…

Сплю и складываю печь.
Просыпаюсь от догадки:
дыма женские повадки
глиной-кирпичом облечь.
Днем уверенно кладу
путь лукавый из-под свода:
ЭТА ГИБКАЯ СВОБОДА
ЛЮБИТ КРЕПЬ И ТЕСНОТУ.

Представляю грезящего, скажем, архитектора. Можно помешаться, нагрезив город-ансамбль.

28 авг. 06

Звонок из Москвы от Розы Тевосян, дочери сталинского наркома черной металлургии или тяжмаша. Много хороших вечеров спроектировала и провела Роза в Доме Архитектора. Было престижно… Выпустила книгу, где все мы, такие-сякие великие.
Роза сделала два письма за подписями чуть не сказал «маршал Конева» — подписала дочь его и какие-то еще люди УРОВНЯ. Стыдно сказать: я и забыл, что просил ее об этих авторитетах, о ТАКИХ, то есть, — о письмах в защиту Музея. Мунира на работе, автограф Исаича меня ждет. Получил ли он мое посланье, вдохновленное его заметками о Волжских городах? Как отнесется к натяжке «Солженицын в Костроме» — стенка или угол — ему в Литмузее? То есть предлог реальный, а его натянет на всю географию, на всю судьбу…
То-то порадуется Павличкова и тутти кванти. Ее муж, говорят, ГБ. С большого ума, который все болшеет, придумала отчислять процент с продаваемых в Музее книжек. Отнесу свою, цену обозна чу в ОДИН РУБЛЬ. Богатей, Наталья!

Меня – можно было убить.

11-17 авг. 2006

Московская неделя. Украшена лицом Ирины Ковалевой.

У Вас прекрасное лицо.
Душа моя как ни капризна —
Я Вами занят бескорыстно…

Огорчение: нельзя в Альманахе печатать рассказ Дм. Новикова «Кло», т.к. дважды был уже напечатан. Сережа Яковлев такой у нас чистюля: перепечаток в «Коростеле» быть не должно.
Этого я понимать не хочу. Перепечатывай, делай вводку или сноску, плати, наконец, автору за талант, но печатай, сожалея, что не впервые, талантливую вещь. А она стоит того. Рассказ сильный: повалил меня с ног, еле справился с истерикой. (Раньше кровь открывалась. Теперь сопли, прости господи). Ирина Юрьевна – Ира – говорит: спокойно печатайте. Но Сережа — ответственный секретарь, он и должен блюсти чистоту. И его надо слушаться: действительно работник – рядом со мной и Гариком.
Евтушенко все же дозвонился до заместителей Шершунова, те жалуются на меня – много себе позволяю. Женя пеняет мне: чего то хочешь от них, так не говори им «надменные потомки известной подлостью…» Женя, отвечаю, эти ребята врут, или сам не знаешь. Врут…

Они возьмут с меня подписку невыезда из Костромы –
я положу на них пиписку и буду возмущать умы.

Утомили они меня за полвека.
65 лет со дня того УЖАСА – Бабьего Яра. Распределились билеты в ЦДЛ – с небывалой строгостью. В воздухе висит скандал. Я помню шизофреника Асташвили и его замороченных мальчиков, пришедших быть жидов в Б. зал ЦДЛ. Одного из них я держал крепкой тогда плотницкой рукой, он шипел «убью».

Он мне шипел убью,
Как ненавистный Ю.

— Как же так, Ю.? Вчера ты — коммунист, сегодня ? ярый прихожанин, крестишься правильно, справа налево, а хочешь меня убить?
…Был ли человек, кого я мог убить? Морду набить тому и этому – да. Меня – можно было убить. Когда стоило. Когда я стоил дуэли, а так бывало.
Любопытно: абсолютный негодяй лет через 15 после своего не годяйства встречается мне на ускоренном московском тротуаре — протягиваем друг другу руки…

Свобода, солнышко, покой,
зеленый домик над рекой.
Летит дыхание реки
Сквозь яблоневый сад –
на майских яблонях висят
мои клеветники…
(из Гейне)

Но как я мог НЕ ВСПОМНИТЬ, что Ирину К. видел в Сахаровском му зее, кажется, даже выступали — или я или она? Такое лицо нельзя забыть, что-то нынче в Михайловском смутно мне виделось… Хорошо было Алесю Адамовичу – всегда видеть это лицо, а уж сквозь него остальную жизнь. И как перенесла Ирина смерть мужа? Это непостижимо. Слава Богу, дети. Дети не пускают…
А моя Вика?
Истинная трагедия притягивает. (Или отталкивает? Кого-нибудь – непременно). Для какого-то возмещенья.

* * *

Слепили первый номер «Коростеля» (никак не привыкну к названью) К амертон — н e опубликованная страничка Короленки, а точнее — само ИМЯ В.Г. Талантливые стихи Саришвили — гостя из грузинской неволи. Надергал стихов у Ник. Зиновьева, сочинил мостики. (Получилось ни то ни сё). Перепечатал бы эти стихи талантливейшего кубанца — приличия не велят. Зиновье ва надо ТИРАЖИРОВАТЬ безоглядно! Распутин пишет: это голос самой России.

В степи, некрытой пылью бренной,
Сидел и плакал человек.
А мимо шел Творец Вселенной.
Остановившись, он изрек:
«Я друг униженных и бедных.
Я всех убогих берегу,
Я знаю много слов заветных.
Я есть твой Бог. Я все могу.
Меня печалит вид твой грустный
Какой нуждою ты тесним?
И человек сказал: «Я – русский»,
И Бог заплакал вместе с ним.

18 авг. 2006

Кострома. Утро. Сижу корсетно обмотанный шарфом — для тепла и неподвижности натруженных мышц спины — там где радикулиты. Это я натрудился увязывая ящики с книгами у Дианы и Вали, увязывал целый день. Наконец-то они переезжают, нако нец-то закончены обмены, получены деньги — сделано то, о чем и помыслить страшно. ( Есть такие области, от которых страшно и наперед устаешь, еще не переступив порога. Голова заболева ет).Письмо от Илюши Фаликова — в ответ на мое приглашенье содейство вать усилиям Альманаха. То есть создавать бурун, когда течение тебя сносит, а ты стоишь или продвигаешься ВСУПЭРЭЧ ПОТОКУ.Уже давно я не видел читающих толстые журналы. Илюша знает дальневосточников и сибиряков — возможных наших авторов. Но на провинцию, мне показалось, смотрит сквозь московский смог. 0 стихах пишет лучше всех. Писал я ему — благодарил за статей ку о «Дневнике» Дедкова в «Воплях». Ким Смирнов написал о них в «Н овой»: И ДОЛОГ РУССКИЙ ДОЛГ — строка известного автора.Кострома событие проспала. Я уже надоел и сам себе и всем остальным своими писаниями о Д.В разврате каменейте смело,

писатели-читатели газет!

Письмо от зам. губернатора — вялые пустяки. Эти все ребята еще не родились, когда я ходил по костромским улицам со стихами Гейне. К старости понял, что этот немец-еврей у меня в крови, эта заноза в сердце. Ужо вам, ребята…
Костромичи-поэты меня побьют: в первом номере наш маленький «Г ейне» — Тишинков. Понравился до восторга Гарику , Сашке, Та нюшке. Как давно мы с ней не пели… Давняя тихая прелесть. Мало с кем поется.
Да, не Салтыков-Щедрин. Хайнэ — игла, в их толстокожесть. Но игла обоюдоострая. «Я натолкнулся на нос этого человека — нос чуть не выколол мне глаза» и прочее для Сальвадора Дали. Господи, вразуми: теперь они хотят, чтобы каждый, кто положил в мою кружку деньги на собаку и на Дедкова, объяснился в том смысле, что деньги не краденые и что я не великий махинатор. Как бы отвечал Хайнэ? Что гений может сказать примитивным глуп цам? Пожать плечами…
На улицах что-то много беременных. Животики ласкают глаз. Когда касаешься этого места, возникает религиозное чувство. Оно было, видимо, у ваятелей скифских баб, все они красавицы. А эти наши будто путинского призыва. Мощный ход, В.В.. И где-то покаянный:

оставь герою сердце….
Мне все едино. Едно вшистко,
и за тобою в край любой
поеду я как декабристка.
Но — за тобой. Лишь — за тобой.

Гляжу на Элку. Легендарной Элке 82. Продли, Господи, дни рабы твоей Комунэллы Маркман! Как мне легко с ними — с нею и Петей! С Эллой можно проговорить сутки и не заметить. Ничего не умею записать —

СЛОВА ПОЗАБЫВАЯ ВПРОК.

А какой прок? Опомниться? Нет. От некоей полноты, все позабыв — сочинить . Это моя Катька так же утешается. Далеко мой ребенок. На Виа-дель Корсо, господа жулики, ее ДОМ МОДЫ — единственный в мире зарубежный русский дом хай фэшн.
— Папа, ну что ты как юродивый собираешь БАБКИ НА БОБКУ в эту черную банку? Давай я поставлю этот памятник, издам вам серию костромских классиков…
— Нет, милая. Не лишай толстосумов возможности проявить велико душие, а бедняков — радости участия в деле благом…
Катькины одеяния для тех, кто с жиру бесится, по 100 — 200 – 300 тысяч долларов.
Притом, я не отец Горио, сюжет совсем другой. Парадоксальный:

Он не требует не просит, жолтый глаз его горит,
Каждый сам ему приносит и спасибо говорит —
примерно такой.

* * *

Как быть с еврейскими вечерами «в рамках» проектов для Гордона? Возможны погромы. И что ж так мало грузин костромских? Армян 1770, грузин ? 540. (Эскимос — 1. Остальные вымерли на родине. За эскимосов спросится на Страшном Суде).

Бобка — главный пожарный пес Костромы.

— Бобка, ну что же ты? Только что вытащил из огня такого крепенького мальчишку, а он вытащил куклу, — и вот сидишь пригорюнясь, ушки опустил…
— Печальные дела. Думал ли я, что меня вспомнят через 150 лет? Вспомнили. Моя собачья душа вздрогнула благодарно… Но и как-то неловко стало: мне, дворовому псу — памятник? И каж дый бы на моем месте…
— Не каждый. Ты хорошо думаешь и о собаках и о людях. Иначе бы и не рисковал своей рыжей шкурой Но ты не отве тил: отчего взгрустнул?
— Хорошо. Я сми рился — памятник так памят ник. И главное: от хороших людей, иногда совсем уж небо гатых, стали копиться БАБКИ НА БОБКУ…
— От хороших, да. На днях в твою копилку вложила свои руб ли женщина не просто хорошая — ПРЕКРАСН АЯ. Ксения Игоревна Котляревская.
— Вот именно. У вас, людей, есть погов орка УШИ ВЯНУТ – уши мои повяли, когда я узнал, что деньги на памятник и на какую-то книгу кто-то украл.
— На книгу ПЕРЕПИСКИ Игоря Дедкова со знаменитыми писателями и людьми совсем незна менитыми — очень важ ная книга… И честь бы Костроме за первоиздание…
— Так кто же украл? И чьи были деньги?
— Деньги тех, кто был друзьями Дедкова, кто был и будет его читателями, кто понимает его место в литературе и уже выстроил ряд: Белинский — Чаадаев — Апполон Григорьев — Игорь Дедков. Так написал вдумчивый публицист Ким Смирнов. А украли те, кто книг Дедкова не читал, не понял, что он такое для Костромы и России — украли абсолютные невежды. Люди с СЕРДЕЧНОЙ НЕДОСТАТОЧНОСТЬЮ. Бывает избыток сердца — бывает недостаток. И если к сердечной недостаточности прибавить умственную — то беда! А имен называть не буду. «Мне противно за них». Так сказала в сердцах, улучшая известное речение, другая ПРЕКРАСНАЯ женщина. А ушки ты подними и глазки не скашивай: за тобой правда. Остается предположить, что и НЕДОСТАТОЧНЫЕ люди ? потомки спасенных тобою.
— Знал бы я…
— Милый мой! Кто рожден спасать — тот будет спасать, не думая, надо ли, стоит ли. Кто рожден отдавать — это вид но еще в ясельках, в детском саду — будет отдавать себя всю жизнь. Наш Дедков пишет: есть два рефлекса: СПАСТИСЬ — СПАС ТИ. Второй сильнее первого. Об этом — в книге пророка Исайи…
Это стоило зарифмовать:

Я загадал на тебя.
Вот что сказал мне Исайя:
ИЛИ СПАСЕШЬСЯ – СПАСАЯ,
ИЛИ ПОГИБНЕШЬ — ГУБЯ.

А то, что нарисовала нам Оленька Швейцер, включает и сверхзадачу. Она в том, что младенец УЖЕ спасает куклу, что на портрете — двое спасающих! А может быть и третий — вне портрета — в ком сердце открыто всякому благородному чувству. А может… таких людей — половина города?
— Гораздо больше! Девять десятых!
— Ты, Бобка, пес прекраснодушный. Так говорят обычно с улыб кой, снисходя к этому замечательному качеству с воображаемой высоты своего понимания вещей. Но, возможно, ты и прав: девять десятых. Возможно, и еще больше. Но В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРО ДА. — пословица из времен больших семей. Город — в общем, семья…
— Город — семья! Как хорошо…

* * *

Екатерина Май — мне очень нравится ее статья — пишет о знамени тых собаках. К ним прибавлю еще одну. Тот пес 16 или 17 лет ждал на аэродроме улетевшую хозяйку, его верности, его ВЕРЕ японцы — дело было там — поставили памятник.

Пес ждет хозяйку, а хозяйки нет.
Хозяйки нет уже 17 лет.
Собачий век, по счастью, не длиннее,
и пес приходит на аэродром.
Сидеть и ждать. На месте. На одном
и том же — постепенно каменея.
Ваятель выбрал серый диорит,
который нам о вере говорит,
о беглых проблесках в ночном ненастье…
Очнулся — и покажется со сна: ОНА!
О Господи… Нет, не она — а сердце разрывается от счастья.
Когда-нибудь, в невероятный год,
но к статуе старуха подойдет,
запричитает, будто улетала
и ненадолго, и недалеко…
И вот когда свободно и легко
выходим мы из камня и металла!

Бобка — главный пожарный пес Костромы
Что мы знаем о Бобке? Вот что пишет об этой собаке Леонид Колгушкин в своей энциклопедии быта и нравов Костромы начала XX века «Костромская старина».
«Выезд главной пожарной части всегда сопровождала большая, рыжая, мохнатая собака по кличке Бобка. Она была общей любимицей всех пожарных работников. Говорили, что на пожарах Бобка не раз выносил из горящих помещений детей и вещи. При звуке пожарного колокола этот бессменный дежурный первым выскакивал в открытые ворота и всегда бежал сбоку головной упряжки. Будучи уже старым, Бобка как-то в момент выезда команды по тревоге подвернулся под пожарные дроги и был задавлен насмерть. Все очень жалели эту умную собаку, и кто-то из её шкуры сделал чучело, которое поставили в дежурном помещении. Оно долгое время находилось там даже в послереволюционные годы».
Говорят, чтобы поставить кому-то или чему-то памятник, нужно доказать значимость деятельности человека или события через сто лет. В случае с Бобкой как раз прошло чуть больше века. А говорить о значимости этой собаки в жизни Костромы и вовсе не имеет смысла. Достаточно уже того, что он спасал из огня детей. Дети нарисуют Бобку.
Для создания памятника пожарному псу Бобке нужны деньги и желание действовать со стороны властей. Городская администрация уже делает небольшие шаги в этом направлении. Конечно о проектировании и установке памятника речи пока не идет, но « KB » стало известно, что в управлении по делам культуры, международных связей и туризма администрации Костромы создана рабочая группа «по Бобке». Уже подготовлены документы с положением о проведении в сентябре-октябре этого года конкурса детского рисунка, посвященного героическому пожарному псу. Его итоги планируется подвести в декабре, а лучшие работы маленьких костромичей попадут на выставку. Возможно, история Бобки будет включена в образовательные программы городских школ. И хотя эти планы пока еще находится на самом начальном этапе, есть надежда, что со временем памятник пожарному псу Бобке все-таки перестанет быть химерой и обретет реальные очертания.

Екатерина МАЙ

bobka

Нужен ли Костроме памятник Бобке?

«Отношение к животным является одной из основ, которые определяют цивилизованное общество», — сказал в одном из своих интервью столичный скульптор Александр Цигаль. Его слова — отчасти ответ на вопрос: «Зачем в Костроме нужен памятник пожарному псу Бобке?»
Сочувствие и страдание в бронзе Александр Цигаль — автор памятника «Сочувствие», установленного в переходе станции метро «Менделеевская» в Москве. Он поставлен собаке по кличке Мальчик. Несколько лет бездомный пес жил в переходе и был всеобщим любимцем. А потом его у всех на глазах зверски убила психически неуравновешенная топ-модель. Теперь станцию метро охраняет бронзовая беспородная псинка с лисье-овчаристой мордой, очень похожая на Мальчика. «Это памятник страданию, сочувствию и вообще отношению к животным», — говорит Александр Цигаль.
Памятники собакам — спасателям есть во всем мире. Если оглянуться на мировую историю, то мы найдем там немало подвигов «друзей человека», за которые впоследствии им были установлены памятники. Например, в Швейцарии есть памятник собаке-спасателю. Отважный сенбернар спас из-под снежных лавин 186 человек. Два памятника установлены собаке по кличке Балт, спасавшей людей во время эпидемии дифтерита на Аляске. Бронзовые изваяния собак-спасателей есть в Нью- Йорке, Осаке, Эдинбурге… Всех городов, где установлены памятники собакам-героям, не перечислить. Но у нас в Костроме тоже есть своя история, достойная людской благодарности. И имя ей — Бобка.

Чистое пламя.

«Думал хорошо» (Толстой).
Один и тот же человек думать может на сто ладов. Причем, об одном и тем же предмете. Широк, и вправду широк…
Проснувшись сегодня думал о ВОДРУЖЕНИИ ЦАРЬ-СВЕЧИ. Страна больная и смутная — сможет ли сегодня недрожащей рукой возжечь чистое пламя?
Недавно по радиомосту Кострома — Сидней пролетели эти слова (стихи написаны лет 10 — 15 назад, адресованы Лужкову, напечатаны и перепечатаны — ан кожа толста барабанных перепонок):
ЦАРЬ-СВЕЧА

В моем отечестве любому палачу
всегда в достатке памяти и чести.

На Красной площади на Лобном месте
поставить надлежит свечу
за упокой НЕВИННОУБИЕННЫХ:
крест высечь в камне — и звезду —
два символа, два знака сокровенных —
умерить скорбью их вражду.
Равно пригодны для распятья
звезда, и крест. Крест и звезда.
Хоть мертвые — теперь вы братья,
товарищи и господа.
А место Лобное, конешно,
задумано и было как подсвешня
для небывалой ЦАРЬ-СВЕЧИ.

Постой. Опомнись.
Помолчи.
Думать хорошо: от Соловецкого камня, что на Лубянке, старики-зэки донесут огоньки свечек до Красной площади. Из Спасских выйдет Власть со своими огнями.
Речей не будет — как то завещал умирающий Шаламов. Амбалы-санитары и подлецы-психиатры сделали свое дело: ославили дураком измученного старика, скрутили, бросили в холодный кузов санитарки, перевезли через морозную Москву великого строптивца из одного дурдома в другой, застудили, угробили. Господа писатели Земли русской ничего такого не знали, берегя нервы. Отпели Варлама Тихоновича в замоскворецкой церкви. Но был Фазиль. Был Витя Фогельсон. Был Феликс Светов. На кладбище не было и тех. Остались мы вдвоем с Аликом Зориным, донесли до могилы гроб —
Святый Боже, Святый Крепкий, Святым Бессмертный, Помилуй нас…
Свя-атый Боже, Свя-атый крепкий, Свя-атый Бессмертный,
Поми-илуй нас…
(Достойны ль мы Его милости ?)
В полном молчании засыпали Варлама землей. Недалеко лежала Надежда Яковлевна Мандельштам — все не так сиротливо… Потом бронзовую голову Подвижника работы Федота Сучкова с могилы украли. (С гипсовой головой, УЧАСТВОВАВШЕЙ в наших вечерах, провели мы их несколько, три или четыре, отмечая зимнюю дату — угробления Шаламова доставшей его Колымой). Так вот. Думал я хорошо обо всех, раздираемых ревностями — что зэки, что власть — соотечественниках своих; не есть ли такая негасимая СВЕЧА — тем именно, при ЧЕМ малые страсти стихают, уступая всенародной, да и ВСЕМИРНОЙ — ТИШИНЕ понимания, состраданья, стыда.
… улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Божественной стыдливостью страданья.
В праздниках, частых до глупости и лживых до отвращения, ищем мы — не мы! они ищут! — зерно объединительности. Думают: сегодня покормим, повеселим — завтра нас полюбят.
Зерно это маловсхожее. Условный рефлекс накормили-полюбил не каждой особи человеческой присущ, а больше животной. И то умная собака рассчитанный кусок мяса не возьмет. Римский плебс утишать можно было лишь до поры. Пушкинский (!) Годунов не снискал народной любви:
Виной всех зол МЕНЯ нарекают,
Клянут на площадях имя Бориса…
Опять же по Пушкину: кровь младенца подо всеми благими деяниями государя. Бесланская кровь проструится…
Не буду кончать фразу.
Но и нельзя отказывать злодею в покаянных движениях, пусть по началу не такими чистыми они будут. Заведомо не будут таковыми.
Покаянной работы хватит нам на 300 лет. Масштаб беру у А.К. Толстого. Вопиющий ляп — окружить нимбом святого голову Николая Второго. Это мог сделать только тот, кто не придает значения проливаемой крови: подумаешь… Не так давно сей последний вместе с «лучшим военным министром» Пашкой Мерседесом ездил по воинским частям и благословлял оружие, направленное на своих. Конституционно своих. Рядом с моей статейкой о костромском жулье в «Нов. газ.» чуток информации. «В минувший понедельник 12 июня, когда отдыхающие не могли объяснить толком, какой праздник они отмечают, в Кремле вручили Государственные премии за 2005 год. Премии в 5 миллионов рублей…
…Ридигеру Алексею Михайловичу (Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II) присуждена Государственная премия за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности, за плодотворную просветительскую и миротворческую деятельность».
Ах, надо мне, грешному еще раз выдвинуться и номинироваться! Ведь 5.000.000! То-то бы я полюбил ГБ своей ПОСЛЕДНЕЙ ЛЮБОВЬЮ!
От ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность!
Полный сумбур: премировали и другого, не II, Алексея — Баталова. Ну, если таков порядок вещей, то мне надо стучаться в дурдом: примите Христа ради…
Себя не похвалишь — сидишь как оплеванный. Оказавшись в номинантах… «В интервью «Книжному обозрению» я обещал красиво отмыть нечистые госденьги, издав на них несколько книг, подобных книге «ЗА ЧТО?» (Материалы Комиссии по наследству репрессированных писателей. Составители В. Шенталинский, В. Леонович. М. «Новый ключ», 1999, 560 с) Выглядело бы это так: непожатая рука Президента Ельцина повисла и опадает, пока в микрофон, забитый сладкими слюнями верноподданности, я поздравляю власть с долгожданным ПОЧИНОМ ПОКАЯНИЯ: она убивала лучших — теперь начинает воскрешать…» Цитирую по II изданию книги «Хозяин и гость».

1 августа 06

Вчера навестил Иосифа Шефтелевича Шевелева, академика архитектуры, поговорить о ЦАРЬ-СВЕЧЕ. Старик — дай Бог всякому такую старость! — представил мне несколько важных резонов не против этого давно назревшего деяния, но за его тщательную проработку. Набив оскомину на Церетели — тем более продуманную. Архитектурное решение по сложности не уступает всем другим: нравственному, политическому, историко-культурному, многоличностному — поди опроси ВСЕХ ГРАЖДАН страны! Забавно, что И.Ш. стал меня пытать: а что такое покаяние? Видимо, знал свое, а меня хотел расколоть. Я начал ему петь:
Было двенадцать разбойников,
Был Кудеяр-атаман…
Спел бы и РАЗБОЙНИКА БЛАГОРАЗУМНОГО, да не знаю слов.
В благоразумии разбойника — может быть и КЛЮЧ к вероятному событию?
Мне всегда мешают римляне Минин и Пожарский на фоне ликующей архитектуры Блаженного. Так ликовать бы язычеству и христианству, так бы им обняться и дорожить друг другом. Так бы палачу Грозному отличить своей милостью зодчих.
И запретную песню про страшную царскую МИЛОСТЬ
Пели в тайных местах по широкой Руси гусляры.
Барме и Постнику (или Барма постник — одно лицо? Где нам знать!) первым — эта СВЕЧА. А потом и всем несчастным этой безумной страны.
Вспомню свое старое — про Колокол:

Сей упадал своею тягою. Народ на лямки налегал
тревожной озорной ватагою. А ОН уже изнемогал
от высоты. До первой маковки, до самой первой алтаря
народ, как словно дети малые, уже дотягивал Царя ‑
тогда Он стал тихонько, исподволь канатики передирать…
Тогда Он стал безмолвно, истово, на высоте той замирать —
и замер. И людишки обмерли. Остановились облака.
И тихо, ти-ихонько до одури, не задевая за бока,
язык чудовищный поматывался, безмолвьем предваряя речь.
Еще минуту Царь присматривался, куда ему, Царю, бы лечь.
И выбрал место и в подавшейся земле столетье пролежал,
потом разбил его пожар…
Весь мир во всей своей истории имея бледные подобия того, что постигло Россию в 20 столетии, ГЛАЗЕЕТ НА НАС. Чужой ужас привлекателен. Отвратительно смакованье ИМИ наших бед. Уважительно и завидно сострадание. Смакованье родит рефлекторные глупости Жириновских и Зюгановых: так не было, была неизбежность, но не она — главное. И перебрасываемся цифрами миллионными: давешняя вохра и всяческие благополучники, и давешние и нынешние, занижают цифры потерь — круто раскаявшийся А.Н. Яковлев сходится тут с трезвыми честными историками и множит втрое, вчетверо эти миллионы… 0 чем речь? Из тех достоевских слезинок детских можно напрудить озеро. Из материнских слез — моря.
Покаяние, очищенье перед МИРОМ может стать важной чертой в лице, в образе сегодняшней России. При свете СВЕЧИ мы рельефнее, свет ляжет на человеческие черты — так затеплим же Вечный Огонь известным и неизвестным миллионам. Тут и политика, но ее столько, сколько копоти на язычке пламени.
Дело народное — посмотрим, как гробить его будут мастера этого дела. Ведь один из них произнес бессмертную фразу: поиск останков непогребенных и неопознаных солдат Отечественной войны ‑ НЕЦЕЛЕСООБРАЗЕН.
Исповедь — покаяние — очищение души, ВОЧЕЛОВЕЧЕНИЕ истории для этого свинства нецелесообразны.

Позавчера проводил Гордонов — отца и сына. Гарик провел поэтический вечер в голубом зале Дворянского собрания, куда все были приглашены г. Павличковой — видимо, по совету нашей мэрши. Надо спускать на тормозах скандал с Литмузеем. Гарик был хорош, но средне-хорош. Ангел пролетал где-то поблизости, возможно, над Литмузеем — там обычно встречаем мы гостей. После вечера было застолье — у меня. На фуршет Павличковой не хватило.
(Теперь она хочет, чтобы каждый; кто взнес свои рубли на Бобка и на Дедкова, написал бы: да, я взнес, да, через Леоновича, да мы не верблюды, да, мы честные граждане… До чего ж примитивный народ хочет править нами: Чернь.) Ездили с Гордонами в Шаблово. О перспективах Ефимовых мест — напишу потом. Как раз перед приездом Гарика и Сашки о нем под рубрикой «КУМИРЫ» было перепечатано «Костр. ведомостями» интервью нашего анфан терибль. «Дети рождаются сами — как плесень». В контексте того, что Гордон едет в далекое кологривское Шаблово к сиротам, чтобы им помочь, слова его обретают особую яркость.
(Вспоминаю маму: всем мещанским добродетелям и уловкам меня учила. И «спустись на землю» и «не работай бесплатно», и «что, тебе больше всех надо?».. Сама же жила как раз и прямо наоборот своим поученьям… Надо уметь слушать таких людей. Другие будут сюсюкать над сиротками — а в Шаблово не поедут.)

«Дневник» Нагибина

«Дневник» Нагибина — эта хроника, эта ИСПОВЕДЬ ‑ разрушили мое предубеждение против книги Н., будто бы озлобленно-несправедливого в отн. Беллы. Записана дата 7. 4. 35.
Своеобразный рекорд Гиннеса: указ о преступниках, достигших 12-летнего возраста — пора и к стенке!
В СНК работала тогда Крупская, чья подпись под указами ЦИК-СНК была обязательна.
Нагибин в книге — заботливый беллетрист, нарушающий приличия где следует, бытописатель, историк и романист, художественно сопрягающий пробелы своих пунктиров. И невероятно неутомимый труженик. Межиров сказал: «заводской конвейер» или что-то в этом роде, когда мы сидели на кухне в его с Беллой квартире, а Н., расхаживая по комнате, что-то диктовал стенографистке. Приоткрыл дверь, взглянул на нас как на пустое место и продолжал диктовать.
Так вот, беглый очерк о Наталии Андросовой, циркачке — мотогонки по вертикальной стене — великой, т.е. великой БЫ княжне, кабы Романов, ее отец, женился на ровне. Очерк-то беглый, а все прописать — будет САГА о Романовых. В хрущевке, где жила переломавшая ноги Наташа… Но лучше перепишу: «Стол, шкаф, два-три стула, узкая лежанка, полка с книгами, несколько фотографий. Среди них карточка подростка с нежным, добрым, благородным, истинно великокняжеским лицом. Это Наташин кузен Алеша — наследник русского престола, расстрелянный вместе со всей семьей в екатеринбургском подвале. По российской расхлябанности и расстрелять-то толком не сумели. Мальчика, плавающего в больной, несвертывающейся крови, добивали на полу. Нельзя отвести глаз от чистого доверчивого лица. Если б не события семнадцатого года, какой добрый, славный государь был бы у русского народа!»
…Историк, романист… Надо добавить: поэт. А может быть, с ПОЭТА и начать список талантов?
А поэт потому, что живая кровь его НЕ СВЕРТЫВАЕТСЯ. «Жил я размашисто, сволочь такая!..» Спасибо, Юрий Маркович!
…Какие прекрасные лица!
Как непоправимо бледны
Царевич, Императрица,
Четыре Великих княжны…        (Г.Иванов)

* * *
Улицкая пишет об Александре Мене. Расчувствовался и еще больше полюбил ее писания. Настоящий ум в женщине — счастливая редкость, и для меня неотразим. Кляну себя, что манкировал ее встречу с костромичами и какую-то глупость, де — родная мне, — потому что хулиганка — сказал теледевочкам, уходя из Литмузея.
Теперь надобится СЛОВО от нее — в защиту Музея. Пошлю ей свою книжку — куда? — на «Нов. мир» Роднянской, для У.?
Подозрительно нравятся мне стихи Леоновича, даже их сомнительные места. К чему бы? Так что, проглядывая книжку для У., почти каждое стихотворенье закладываю закладкой: как раз для нее.
Звонок от Дианы. Кажется, дело с обменом квартиры подходит к концу. Свой Хлебозаводской тупик поменяют на зеленое место в районе Одинцова. А в квартире будет жить еще семья той гениальной девочки-балерины, о которой я уж наслушался восторгов.
‑ Понимаешь, им негде жить… нечем платить…
‑ Понимаю, у меня Вика такая…
В прошлой семье идиотом был я. Вспомнил, передернувшись, как старик Клейн, обрезанный еврей, уцелевший в фашистском концлагере, а потом приговоренный к смерти в Иркутском централе и Воркуте, приехал в Москву из Сыктывкара, трудно было с гостиницей, я хотел позвать его к нам — Раиса явила в натуре нечто похожее на нынешние решетки и замки… В руках у меня был приемничек — я грохнул его об пол.
Спел Дианке «не затворяйте вашу дверь…»
Кстати, эта песенка — переложение, м. б. невольное, стихов Галактиона о ветре: сирота, он стучится в окно, хочет обогреться…
Пусть будет теплою стена и мягкою скаме-ейка.
Дверям закрытым грош цена, замку цена копе-ейка.
Д. и Валя переживают будущее награждение Вали каким-то орденом по указу САМОГО президента — за все, что сделал Валя для посмертной славы Станчинского.
Музей Ст. в Оболсунове, куда мы ездили с Тоней. А Ивановский губернатор — сын о. Александра. А для о. Александра я СШИЛ, специально для него, книгу. Где она? Занятно: Мени — отец и сын.

22 июля 06

Хвастаюсь Вике: вчера получил ДЕСЯТОК добрый объяснений в любви. Звонил мой Коля Герасимов из Николы, из застолья, где мои вечные девочки, которым сейчас под 50, где был деревенский Керубино с золотыми локонами, озорник Коля Баданин, который сейчас уже на пенсии (!). Работал на Череповецком комбинате. Голоса не узнавал — кроме колиного… Надо повидаться. И еще от трех неувядаемых женщин, то есть женьщин, мне поцелуи.
В пятый раз разведенец и дожив до седин,
Жизнь своих современниц оправдал он один –
с «него» и взятки гладки.
На неделе приезжают Гордоны,  отец и сын. С неделю назад «Костр. ведомости» перепечатали интервью младшего, зазывая читателя вполне скандальной цитатой: Г. не планирует детей — они РОЖДАЮТСЯ КАК ПЛЕСЕНЬ. То-то возрадуются наши павличковы, наша чернь: вот он кто! вот он как! Хотел выразить свое ФЕ Игорю Варламову за желтое с кровью: уж такая подстава газетная… Но прочел — ничего! Анфан террибль, да еще с горчайшим подтекстом: сам родился от солдатской самоволки, родителя не знал до 19 лет… И потом, племя интервьюэров всегда лезет в душу, и платить им надо медной мелочью.
А Гордона не знают. Я знаю — лучше многих и люблю этого человека, загоняющего себя в гибельный сюжет, благороднейшего и добрейшего, но в пестрых доспехах, порой шутовских, а по сути — гамлетовских. Все твержу ему: сыграй Гамлета! Поморочь всех, как морочит принц, смесью бедных переводных стихов с могучими староанглийскими, не очень внятными современным англичанам… Переводы поэзии, такой, какова шекспировская, ПРОСЯТ инкрустаций драгоценными самоцветами как старинные оклады. От отчаяния пишу ему иногда английские, т. е. полуанглийские письма и сочиняю тарабарские стихи — ту май джуиш сан.
Этот случай на таможне невозможных невозможней:
Поломался их рентген, ибо –форин джентльмэн
предъявляет, уот хи коллз, голден ривэр виз зэ фоллз –
златокосую такую, что сияя и бликуя,
золотеет все вокруг отраженьем Божья дара!
Нот зэ ривэр, нот зэ брук, бат зэ брильэнт Ниагара –
Божий дар — зэ вэри кэйс… Олл эраунд гоулдэн спэйс!
Гриша Кружков, побей меня! Ты перевел своих англичан как нельзя лучше — побей же хоть за тех дерзновенных мастеров от Сумарокова и Кетчера до Лозинского и Пастернака, которые побить меня уже не могут:
недоступная черта меж нами есть…
Вера Арямнова зовет в Казанъ и Челны в середине августа. Увы, никак. Вера с Костромой расплевалась. Сама, конечно, не сахар, но и город… Его ЧЕРНЬ десятилетия гнобила, выдавливала, доводила до инфарктов и могилы талантливых людей, всех почти ПРИГНУЛА, убив своим маразмом рефлекс сопротивленья своей черной серости. Не знаю про свои таланты, но чувствую, что меня доведут до бешенства распорядители культуры, при которых горят архивы, исчезают музеи и библиотеки, выхолащиваются СМИ, обламываются характеры даже сильных людей, и те начинают путать власть ничтожных временщиков с чем-то вечным, объективным, необоримым как стихия.
Интересно, дозвонился ли Евтушенко до губернатора. Что-то он, дока, бестолково меня спрашивал по телефону, хотя тяжба с музеем так похожа на общую тяжбу культуры с чистоганом. Или он уж Россию ПЕРЕСТАЛ ЗНАТЬ?

Саша, сыграй Гамлета! Гарик — готовая ТЕНЬ ОТЦА. Я берусь составить тебе текст — инкрустировать нужные места.
Как у Шекспира пляшет строчка! При темном потрясенном зале как свищет слово-одиночка, выделывая сальто мортале…
… Возлюбленная утопилась, покуда слово кувыркалось

24 июля 06
От губернатора, от мэра не звонят. Дилетанточка в мэрии ЛЛ сама не знает, чего от меня хочет, но от меня хотеть и необязательно. ХОЧЕТ она указаний сверху. Сказал я ей во время наших любезностей: еще поссоримся. И я не звоню , хотя и статейка и рисунок , очень милый, Бобки с младенцем готовы, и не буду звонить: ХЛЕБ ЗА БРЮХОМ НЕ ХОДИТ.
Марку Израилевичу Златкину, гл. редактору издательства «Мерани», я говорил: рукопись первична — книга вторична, писатель первичен — редактор (чиновник) вторичен. Я — хлеб, ты — брюхо… Этих последних слов, конечно, не говорил, но известное в Грузии и Москве брюхо М. И. делало должную дистанцию между ним и собеседником. Как правило, выражало ЗАВИСИМОСТЬ писателя от издателя, писатель был – проситель.
Мои внушения туго доходили до умнейшего в области конъюнктуры беспартийного (!) старого еврея, в течение полувека ведшего издательство опытной рукой и глазомером лоцмана — нужным фарватером.
«В литературе я не проситель, а благотворитель» — эта аксиома Маяковского мне и помогала и мешала. Я молчал — годами — пока НН и АА благополучно издавались.
Мой ученик Алеша Герасимов, ныне начдеп образования и науки, повздыхал о том, что меня нет в издаваемых им хрестоматиях для школы.
— В.Н., вы ни разу не зашли… Вот П. , вот Б. всегда ходят: одному юбилей, другому книгу, тираж…
— Мои дела, Алешинька, делают другие, а я делаю дела других.
Алеша втянут в Бобкины дела. Глупая «Сев. Правда» устранилась. Будто МНЕ все это нужно одному…
Школьные годы были голодные годы. Помню, нам выдавали по бублику. Если был лишний бублик, то его подкидывали «на шарап». Подкинут — и все бросаются ловить. Я не бросался. Потом вычитал у Ибсена: если доживем до благоденствия, то за пиршественный стол я сяду последним.
Не скажу, что всегда я был таким благородно-возвышенно-отсраненным. Кое-что вспоминаю со стыдом. Но ПЛОХО ПОМНЮ стыдное. И каких-то оправданий ищу…
С Бобкой: мне кажется, все должны броситься сюда, и каждый поможет святому делу — сердцем, умом, рублем. Глупая газета под губернатором. …рублем, копейкой. Самые драгоценные- монетки в Бобкином конверте. Мудр был Иисус, поэт во всем. Заблудшая овечка — дороже стада. Сиротский лепт — дороже жирного золота. Буду греметь МЕЛОЧЬЮ в Бобкином футляре — чтоб потихоньку доходило до запущенных и поросших сорняком мозгов — доходила эта евангельская простота.

* * *
Обнаружил, что печатаю на чистой стороне старого ксерокса -с Пудожской газетки 92 года, 20 февраля. Как я себе надоел! Сотни раз — об одном и том же! Но кажется, за 15 лет ничего не изменилось. Коммунисты лишь научились правильно креститься и поперли в НОВУЮ ЦЕРКОВЬ, не отличая ее от подземной, от подмостной, замечательно описанной Петром Красновым. Его картину я перевел, вот фрагменты:
Через промоину отлогую перелетел широкий мост.
Никто не видел тень убогую, спускавшуюся под откос.
…Светло горит звезда вечерняя, повиснувшая невдали.
Исходит слабое свечение откуда-то из-под земли.
Укрыто место и ухожено, вдали кудрявится погост.
Со всей округи обезбоженной старухи тянутся под мост.
Там образок… лампадка зыбкая… игра теней на потолке,
и паперть щебнистая, сыпкая, спускается к СУХОЙ РЕКЕ.
Нездешний ужас всех охватывает: спаси Христос! спаси Христос!-
когда по кровле про-гро-хатывает какой-нибудь тяжеловоз.
Но гром прокатится карающий, и все звучит, сходя на нет,
какой-то струнный отзвук тающий, какой-то музыкальный след…
Вот это и есть ЦЕРКОВЬ, а не то угодье новодельное – образ и вместилище обеих сросшихся властей — государственной и духовной, переставшей быть таковою. Впрочем, переставшей давно.

ПЛОТИНЫ

Все Боголюбские пели на клиросе в храме Воскресения на Дебре и никто из них, кажется, ничего худого не сделал в лютые годы. Как-то поэт Сергей Наровчатов заметил, что человек, знающий на память «По небу полуночи ангел летел», на подлость не способен. Заметил он это в то время, когда о благотворности религии нельзя было и заикаться. «Я выжег души, где нежность растили», — похвалялся задолго до Наровчатова другой поэт, назвавшийся Тринадцатым апостолом… Наш режим сделал из него то, что сделали фашисты из Вагнера и Ницше, и тот шарж, который вошел в школьные программы, те выпяченные кулаки, которые могут лишь громить. Если Вы не были в его музее, ныне встроившемся в гэбэшные лубянские здания, не поленитесь зайти. Вся многоэтажная его внутренность выдержана в эстетике «кровавых костей в колесе»: кости-рельсы и балки торчат красными обломками из стен, горизонталь и вертикаль принципиально перекошены, все обломанное, обгорелое, то исчезающе мелкое, то циклопически несуразное, чьи-то ступни торчат из гробообразного пианино… «Грешною кровию» поэт забрызгал далеко уже не чистую столицу 30-го года, а ведомство убийств поспешило присвоить и «разгромадить» всю агрессивную и помраченную тезу его творчества. Антитеза имела быть, я думаю, позже, да она и рассеяна в замыслах, подобных замыслу поэмы «Плохо», в поэмах и стихах вроде этих:
Мало знать
чистописания ремесла,
расписать закат
или цветенье редьки ‑
вот когда к ребру
душа примерзла,
ты ее попробуй отогреть-ка!
До антитезы — до покаянии — поэт не дожил, чем и воспользовались мастера подлога… Да черт с ними, опять они мешают, а надо прислушаться к детским голосам на клиросе. Девочки пели в церковном хоре… Таня, Вера, Оля. Оля — младшая из всех — моя мама, уступившая настояниям бабушки: вместо консерватории пошла в медицинский. Звучание того хора — а думаю, и регент был под стать знаменитому храму — вообразить я могу: помню мамин голос и помню домашнее хоровое пенье, когда в нашем огромном доме со светелками на четыре стороны собирались все Боголюбские. Вот когда пели и Некрасова, и Плещеева, и Мачтета (бабушка в юности считала себя эсэркой), пели все волжские песни, мещанские, жестокие…
Нет ни кликов, ни откликов,
течение неколебимо.
Прадед мой был
Василий Облаков из Любима.
Сиротеют потомки:
против времени
кто ж пробьется? —
огонек на потемки —
имя прадедово остаётся.
Так блуждаешь
долго да около —
жребий русский.
Был ты Облаков —
стал Боголюбский.
Припаду ли когда
на паперти
к твоему надгробью?
Я, обязан матери
сильной кровью,
между мусора прусского
и родимаго благосвинства
пе-ре-нял жилу
русского духовенства.
В эту жилу вбежала
и запенилась кровь отцовская:
там — Мицкевичи,
там — Варшава —
воля польская!
Облаков, по семейному преданию, сделал шаг вступить в духовное звание, но переменил лишь фамилию, а служить не дерзнул, оставив нам догадываться, почему так. Считал, может быть, себя недостойным? Или, наоборот, прихожан? Одним из таких недостойных прихожан считаю и я себя, отданного с потрохами выморочному в наших условиях птичьему ремеслу. Если строчка в ее транскрипции звучит ТАГГБЛУЖДАЕЖЖДОЛЛЛГОДАОКОЛО с естественным озвончением и синкопой, я и рад: колокол слышен. И все, тут и службе моей конец!
Бог мой говорит редко, а сказывается часто. Куда ни пойди — тут и Он. Богословие меня утомляет, а порой раздражает. «Покажи мне веру из дел твоих», — говорит Лев Толстой. Из дел. Вера — изделие. И видна она не вообще, и берется не готовая напрокат.
Оглянись — и видна
вера твоя,
и какие возделал сады…
Вера вся и повсюду – в отсылах к Творцу, в деталях этой стройности — угодных Ему.
Не в золотых ризах, не в модной рекламе и шоу, не в антикоммунистических шараханьях, не в идеологических пустотах, наскоро напиханных чем попало, — нигде там Бога нет и быть не может. Там — кимвал звучащий, не более того. Только что пришел № 1 «Нового мира», и открывается он жизнеописанием дьякона Ивана Карпова — историей его мытарств, им самим написанной. Мне довелось листать эту рукопись еще в Древлехранилище Пушкинского Дома. Там давно созрела принадлежащая, по-видимому, В. И. Малышеву концепция самостоятельной народной культуры… Представьте, например, что Волгу захламили и отравили до такой степени, что опасно подходить к воде. Оскудели притоки и ключи, а верховые леса там все рубят, болота сушат, а плотины все еще целы. Но под Волгой течет еще чистая пра-река, еще чисты подземные озера… Когда мин-водхозовские головы задумали Ржевское новое море, чтобы поить неряху Москву, требующую 500 — пятисот против цивилизованных 50-100 литров на душу, вспомнили про подземное озеро-море к югу от столицы.
Крестьянская литература подобна Праволге и отличается лишь тем, что даром продолжает поить Распутина, и Белова, и Фазиля Искандера, и Можаева…. Краеведы, историки; старушки наши, наконец,— суть поильцы наши. Апостолы наши — пишу с улыбкой, но всерьез. Ими зиждется тот самый свод нравственных законов, без которого неминуемо атеистическое- одичание. По старым письмам — связка не у вас ли на чердаке валяется? — по семейным преданиям и заповедям, по добрым обиходным делам культура эта и вера эта рассыпана. Изнутри по провинциям свет ее должен и будет восходить.
До края чаша налита
и пролита — пиши.
Точу топорик на лето ‑
чинить карандаши.
Что звоном, что закалкою
он радует меня,
а с плотницкой смекалкою
все прочие родня.
В каноне есть особинка,
в свободе есть закон.
Растет в бору часовенка
под 25 бревён.
От киля и до клотика
задорно взнесена
олонецкая готика
с развалом в три бревна.
Крыльцо — оконце —
крышица
и маковка над ней.
Качнешь — она колышется
от высоты своей.
На восточном глухом фронтоне с накладной маковкой и под крышицей-приполком на медной доске выбито:
ПАМЯТИ
ЕЛИЗАВЕТЫ ИBAНOВHЫ
ЕКАТЕРИНЫ ИГНАТЬЕВНЫ КАЛИНИНЫХ
ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ ЗЕМНОЙ ПОКЛОН
ВСЕМ ПЕЛУСОЗЁРСКИМ КРЕСТЬЯНАМ

Сердечно благодарю моих друзей Николая Арронета, Яна Гольцмана, Евгения Проценко и всех; кто мне помогал.

Уголок земли вне всеобщей свалки

Леонович

8-го поездка в Следово. «Давайте вместе порадуемся июльскому солнцу, синей теплой воде, очарованию заката!» Званы были на праздник ИВАНА КУПАЛЫ.
Но хлеб ели даром: интеллигенция города ничем не обогатила застолье. Будто Бугров не пишет стихов, не воспитывает своих шахматных детей, Зябликов не рвет плодов в садах Академии, не пишет философских книжек, Муренин не издает свой замечательный альманах «Губернский Дом», я не пишу своих филиппик /см.»Нов. газету» № 44/ и не панибратствую с САМИМ ГУБЕРНАТОРОМ. И в Михайловском не был, и вообще кто такой Пушкин?
Вместо этого нас развлекала славная женщина, директриса ДЕРЕВЯННОГО музея, знающая костромские говоры, частушки, песни… Но роль затейницы была не ее роль. Вызывала всех спеть хоть одну костромскую песню — молчанье. Я с грехом пополам спел тверскую «Как у новой у деревни у веселой слободе». Зато великолепен следовский парк, теснота и дружество растений, камней, газонов… Следово — уголок земли вне всеобщей свалки. Что твоя Голландия, что твоя Финляндия — радость глаз! И к тому же водил нас по этой красоте Юрий Петрович ‑  большой умница, влюбленный во все это живое. «Преклонение перед жизнью» — пафос Альберта Швейцера на земле этой бывшей дворянской усадьбы. Имена хозяев на мраморной доске, вмурованной в огромный камень. Отвык записывать, а сейчас не помню ни одной фамилии.
Задним числом соображаю и сожалею: хлеб и вино оправдал бы, прочтя именно Юрию Петровичу древесные стихи, у меня их десяток. Такое, например:
Давнею бурею снесена, ветви подламывая постепенно,
мачтовая островная сосна тонет во мшарнике розовопенном.
Дыбится крона, капризно виясъ, освобождаясь от позолоты,
тенью и памятью становясь, мякотью и благодатью болота.
Вся кривизна, вся прямота безукоризненно перевита
тонкой резьбою,
станут во благо тяга и гнет — вспомни, когда и тебя захлестнет
розовое, голубое.
Мачтовая, островная… Холмы посреди карельских болот ‑ острова посреди некогда бывших озер уставлены, как свечами, такими соснами. Теснота не теснит их, островная жизнь посреди простора не похожа на жизнь в бору, у нее несомненные привилегии, а вокруг такой КУЩИ ‑ чахлый болотный соснячок — вечный подросток.
Сваленная бурей сосна, целиком проглоченная болотом, по себе оставляет точные контуры ветвей и ствола ‑ тень, отброшенную несуществующим деревом. Память, оставленную утонувшим…

* * *
На свежую голову читаю прозу и стихи для альманаха «КОРОСТЕЛЬ» Повесть Гуссаковской, замечательная по замыслу, испорчена торопливым газетным стилем. Какой-то репортаж, кричащие эпитеты, жестокие сцены. У детей бывшего палача ЧК «отягощенная наследственность». Их судьба ‑ судьбина, божья кара, настигшая потомство. Прекрасно. Но белые нитки замысла видны повсюду. Читал повесть дважды, прикидывал форму сценария для этого содержанья, прикидывал купюры… Ничего не выходит.
Балашова из Чухломы шлет стихи. Нравится мне и талант ее, и сама она, но показалось мне на этот раз, что Елена Николаевна повторяет самое себя. Не надо себя же пересказывать ‑ лучше помолчать. А молчать уже некогда. От Оли Коловой стихи получше. «Подборка есть» — уже мыслю как редактор-составитель. У Б. подборки нет. Надо что-то придумать, чтоб была.
Повторяет себя и Наденька Папоркова, но тут полна коробушка, на 2 — 3 альманаха хватит.
Бедный Леня Попов! Талант истинный, м. б. самый сильный по нашему краю, и не только. Но Рубцова Россия знает, а Попова нет. Надо чтоб узнала — но не к сроку свеча погасла… Кляну себя за нерасторопность и «сослагательное наклоненье» там, где необходимо прямое сиюминутное действие. Две недели собираюсь написать тому-то, месяц собираюсь той-то. И смешная подмена: ты собираешься написать и путаешь сборы /»соборы, соборы!» — вохомское/ с написанным и отправленным. Свежая голова ‑ примерно с 7 утра до I часу. Остальное время -инерционное, лень.
Немцем — в этом смысле — быть не удается.

* * *
ЧЕРНЬ.
Копится статья-памфлет под этим заглавием.
Оказывается, начальство над библиотекой, в которой прочили мы собирать литературу бывших наших республик, намечали вечера и встречи с армянами, грузинами, прибалтами, азиатами, ‑ выказало недовольство этой «самодеятельностью» и особенно тем, что получен — хоть и недополучен! — грант на это дело. Грант ‑ волшебное слово. А деньги должны идти непременно через начальство. А если нет, то и директору библиотеки тут не работать.

* * *
Аляповатое полотнище между колонн нашего Литмузея: ТОРГОВЛЯ САМОЦВЕТАМИ с 20 до 23 . числа. Ювелирка уже была. Все глубже врезаются в нашу надгробную плиту слова поэта:
Век шествует путем своим железным.
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчётливей, бесстыдней занята.
Неужели так было всегда? Неужели логический конец такого порядка вещей тоже виден был всегда?

* * *
Униженье от барина еще можно стерпеть — затаясь.
Униженье от холопа нестерпимо.
Привилегия старости — абсолютная НЕСТЕРПИМОСТЬ. Хорошо бы ей наступить пораньше. Вывожу какое-то общее заключение. А есть ли натуры, не терпящие униженья с самого нежного возраста? Момент СМЯГЧЕНИЯ, входящий моментом в сложное состояние СМИРЕНИЯ, уловлен В. Львовым.
Вот его сейчас унизят какой-то подачкой. Вот сейчас он с презрением оттолкнет ее…
Но я /этот хлеб?/ беру
И говорю спасибо
‑ неожиданно для себя.
…Так вот я, оказывается, какой!
Так вот я какой, оказывается….
Пережив такой момент начерно, переживаешь его потом набело: нет! я не такой! Тут и начинается художество.
И с отвращением читая жизнь мою…
Но, в итоге, отвращение оставлено самому себе, и печальные слова для читателя смыты, пропали. Крохи остались текстологу — он и питается крохами, как сверчок воздухом парной бани.
* * *
Так почему ж — об унижении?
Чтобы поставить памятник Бобке, необходимо множество бюрократических процедур. Во главе с Переверзевой создан ШТАБ, розданы заботы, моя — словесная. Координатор — некая Людмила Львовна; начштаба — некая НИ. У ЛЛ прошу телефон НН. А его знать мне не положено.
Из анналов извлек я Бобку, позировал на ТВ, собирал БАБКИ НА БОБКУ, обливал стыдом воровку этих бабок — с гусыни вода — всем надоел, доказывая, что память и благодарность — хорошо, а беспамятство и хамство — плохо. Главе города звонить могу, а НН — никак нет. Тьфу!

* * *
Рубрику в нашем журнале надо иметь такую: ЗАГАШНИК.
Ибо
камень, отвергнутый зиждителями, ляжет во главу угла.
Меня трогали сельские каменные дома с надгробной плитой во главе угла. Тут растворена память и благодарная любовь к отеческим гробам. В грузинских селах ‑ обычное явление.
Некоторые улица П-ка любопытны тем, что проезжую часть от пешеходной отделяет бордюрчик шлифованного гранита: в дело пошли надгробные камни. Растворены тут не любовь и не память — а нечто противоположное.
В ЗАГАШНИКЕ найдут приют вещи отвергнутые, но уцелевшие, а что света они не увидели, так оттого, что издать их не на что.
Мы издадим, но будет мне мука: объяснять людям, что журнал БЕЗГОНОРАРНЫЙ, хоть и бескорыстный.
Очень милые, я уж говорил, рисуночки Ольги Швейцер: Бобка с младенцем. Хотел я к ним подладиться, но написал свое, увы.

17 июля 2006

Когда Волга была полной рекой и кипела буруном у стрежневого плота, я едва не утонул, зайдя по шейку — меня спасла полоскавшая белье баба. Плюхнулась в воду в чем была, когда проносило меня мимо лавы, онемевшего от страха, пускавшего пузыри. Потом сообразил: могла ведь и сама утонуть… Два инстинкта у человека: спастись — и спасти. Говорю инстинкта, потому что в такую минуту соображать и выбирать некогда.
Благословенный материнский инстинкт! Не о нем ли стих древнего пророка:
Или спасешься — спасая,
Или погибнешь — губя.
Жива та молодка, теперь уж старуха, или нежива —
я вглядываюсь в лица костромских старух,
и каждой, каждой надо поклониться.
Чувство БЛАГОДАРНОСТИ тому, кто тебя спас -‑ с тобою всю жизнь. А приходилось ли вам слышать: «Вы спасли мне жизнь. Благословляю Вас…» Маме моей, госпитальному врачу военных лет, приходилось — и не раз. Быть может, десятки раз. Когда она умерла, стали приходить телеграммы, много, разных… Это было моим потрясеньем: я стал понимать, ЧЕЙ я сын. И чей; кстати, внук: Алексей Васильевич Боголюбский, мой дед, был фельдшер по женским болезням, две книги написал по специальности, а скольким помог дед, знала только молва по Костроме и губернии.
Хотите эпилог? Остатки обеих книг дорывали в сортире дети и внуки.
Благородство и хамство оттеняют друг друга и, если не в обнимку, то все же в паре, переходят свое поприще.
Две области: сияния и тьмы
Исследовать равно стремимся мы.
Допустим, вы гость Костромы и в городе впервые. И кошелек поз­воляет вам поселиться в гостинице «Русь», что на краю городского плато — над откосом к Волге. В город идете вы мимо пожарной каланчи — сооружения скушно функционального, ни в какое сравнение не идущего с каланчой, что в центре. На стыке Пастуховской и Подлипаевой /б. Воскресенской/ этот четверик белого кирпича, смотреть не на что. Но на газоне перед каланчой вас непременно остановит скульптурная группа: большая собака и крошечный ребенок перед ней. Они бронзовые, а младенец еще с куклой, и оттого, что весь памятник невысок, можно дотянуться до бронзовой головы пса, погладить его, погладить младенчика и постепенно навести золотой лоск на бронзу. В других местах малахитовая патина покроет металл: скульптор оказался еще и колористом… Надпись на цоколе свидетельствует: памятник пожарному псу Бобке, спасавшему детей, сооружен на народные деньги. Отдельно именованы те спонсоры, кто не отказался видеть свое имя на памятнике.
…Разные чувства испытает гость города, если его пристальный взгляд увидит и изнанку легендарной красавицы-Костромы. Изрядная неряха, местами утопающая в мусоре, превратившая непарадные участки берега великой реки черт знает во что. Но на Бобке взгляд чужестранца отдохнет. «Все же молодцы костромичи. В 19 веке спасал этот пес младенцев — в 21 ему ставят памятник… Картинка ‑ из будущего.
Зло борется со злом ‑
Добро же что-то потихоньку строит.
Стихи Александра Тихомирова. Редкая вещь — безупречное добро. Скульптор Эрнст Неизвестный сделал Хрущеву черно-белое надгробье. Продолжим его мысль — и увидим различные комбинации, в которых участвует нейтральный серый, кровавый алый, кромешно черный, причудливые цвета кварца и лабрадора…
Бронзовый Ильич стоит и чугунеет, но я, повторяю, не о борьбе идеологий — зла со злом. Дело тут совсем другое. Пресловутое «новое мышление», к которому звал, его недоосмыслив, Горбачев, находит воплощение в вещах незамечаемо обиходных, но неожиданно вечных. «Чем обиходнее вещь, тем она духовней» /Флоренский/. Поднимаясь на 3 этаж чугунной лестницы Университета на Моховой, я не раз останавливался полюбоваться стертостью ступеней, их тусклым блеском: это сколько же ног стесали чугун! И торопились люди услышать новое в науке а не какую-нибудь биржевую сенсацию.
Александр Лихачев, глава Парфеньевской администрации, услышав о нашей затее соорудить памятник геройскому псу, произнес с пафосоом::
— С меня пять процентов!
Думаю, что остальные 95 мы доберем и по Костроме,  и по округе. Мероприятие долгое. Думаю, за это время проснется совесть у известной особы, имевшей глупость похитить невеликие, но истинно народные деньги из копилки, где они собирались. Если доводилось этой даме, бывавшей, вероятно, в европейских городах, посещать и музеи, она могла видеть прозрачные слезницы для самых чистых в их природе жертвенных денег. Вопрос пробуждения совести заслуживает романа… Пробуждается она со вспышкою озарения в мозгах. Небольшая вольтова дута от посылок к выводу — и тогда уже действие: вернуть похищенное ‑ с прибавкой, выражающей раскаяние.

На задворках ЦДХ, филиала Третьяковки, валялись трупы памятников: Сталина, Дзержинского, Калинина. Полые, они служили урнами для отбросов. Оказывается, и нынешняя «демократия» отягощена хамством — да еще каким! Гипсовому Ильичу, что в скверике на ул. Коммунаров перед Запрудней, не раз били морду. Теперь кое-как поправили, но он на себя не похож.
Дрянь дела с монументами. Призванные единить народ, они производят смуту в мозгах. Вот почему нужны несомненные генераторы добрых чувств и лучших мыслей ‑ памятники любви и благодарности, подобные будущему изваянию нашего Бобки.
Если день начинается с доброго слова, с улыбки, с прекрасного лица, он будет прожит, вероятно, лучше дня, который начался с чего-то уродливого. В начале была улыбка.
Город для гостя может начаться с того чувства, которое в 19 веке называли УМИЛЕНИЕ, в 20 запрезирали и позабыли, а сейчас вспоминаем. ОБОЖАНИЕ, БЛАГОГОВЕНИЕ в языке сегодняшнего дня диковаты еще для слуха, но душа открыта всему, что эти слова обозначают. Мы много успели в деле ОЖЕСТОЧЕНИЯ народа, расколотого гражданскими распрями. И в деле, я бы сказал, УТОМЛЕНИЯ чувств, изнасилованных, раздерганных жизнью, бездарно управляемой нашими рулевыми.
Но есть вещи вечные, наше верное пристанище. Перед БОБКОЙ С МЛАДЕНЦЕМ надо поставить скамью — так в галереях ставят стулья перед картиной.
И сидит Иисус Крамского на своем камне — и сидит перед картиной тот, кто не мог пройти мимо, едва взглянув и пробормотав свое просвещенное: да-да…

Собирать мёд и яд, только слегка их смешивая.

7 июля 06

«За Киевом открылось невероятное чудо: вдруг стало видно во все концы» Так, кажется.

А в Костроме — воруют.

Черным по белому — в «Новой газете» № 44.

Я предупреждал Павличкову, даму девственную в литературном отношении, но начальницу над Литмузеем: вы вступили в неведомую область и наступили на грабли. Перехватываю граблевище у самого вашего лба: извинитесь перед сотрудниками музея и верните украденные деньги. Этого не случилось. Выпускаю черень из рук.

Эта дама НЕ МОЖЕТ руководить деятельностью Литмузея, в котором она и не бывала, кстати. Г-н Конопатов, нач. деп. культуры, от должности отстранен. Его место занял некто Бабенко. Есть надежда на здравый смысл этого человека. И надежда на разумные действия Губернатора.

А пока я пишу письма.

Евтушенке:

Дорогой Женя, все повторяется в самом гнусном варианте. Следующую статью назову «ЧЕРНЬ». Не могу допустить, чтоб она руководила в моем родном городе моей родной культурой. Прошу тебя: возьми пару аккордов на клавишах, которые безотказны.

Директору Нижполиграфа:

-Вы любите поэзию?

— Да, конечно!

— Вы издали книгу 7 Е. К., безвозмездно и благородно, а теперь требуете издание оплатить. Я считаю этого автора надеждой и украшением современной поэзии — а вы сталкиваете девушку в долговую яму…

— Нет, нет, Евгений Александрович! Подчиненные мои не разобрались, уж извините, ничего такого не будет…

Начальство над культурой слушает вышестоящих начальников, ему плевать, что музей любят, сюда ходят подышать и поумнеть, о чем свидетельствуют сотни записей в благодарственной книге.

Ты помнишь: как спасали дома Пастернака и Чуковского. Я помню, как ты помогал людям и всегда знаю и говорю: если что надо (лекарство для спасения НН) первому буду звонить Евтушенке. Ты найдешь слова, авось и в Кострому приедешь (я тогда писал тебе по имэйлу об условиях) — как-нибудь, осенью…

… Продолжаю письмо Солженицыным.

… И опять детоубийство, Петрово, по-советски: ГЕРОИЧЕСКОЕ. Сталин герой: Якова не пожалел. А встречалось Вам: до рожденья великого вождя было у калбатоно Екатерины три мертворожденных сына?

И четвертый, и живой, СИЛЬНЫЙ СМЕРТЬЮ братьев кровных,

мать обидит он молвой, стыдною в устах сыновних.

Не с того ли станет звать ШЛЮХОЮ родную мать

наш поэт Ефим Придворов, этот бедный, этот боров.

Дескать мать не мать, а блядь. Вот как с прошлым надо рвать…

Что-то меня несет…

Слава Богу! Родное пространство. Так мало людей, кому пишешь без оглядки.

Сколько еще тлеет, не погасло, такой утаенной истории…

Половина или треть — кто считал? — областного Архива сгорела в Костроме в 1982 году. Тлеет, не погасло. Фактически невосполнимо. Но некая ПУСТОТНАЯ СИЛА, некий свищ рвется в пустоту.

Что ж вы наделали, братцы,

Как же вы это смогли? (Жигулин)

И сила эта растет и выбирает средства. При новом Архиве, уже не в Богоявленском соборе, уже в Черноречье, состоит и трудится Ирочка Тлиф,птичка Божья, без возраста, садится сидит-сидит — и вспархивает, и порхает и носится, и опять садится и выписывает всякую всячину, ВСЯКОЕ ЖИВОЕ себе в тетрадку. Тлиф! Тлиф! — это ее песенка, так я слышу.

И вот насобирала в 300 страниц книжечку — историю Розановых и Елизаровых. Своим живым птичьим слогом, и чужим, как бы записанным:

« В огонь — весь иконостас! Иконы, еще вот, Алексей, брат, вспоминает — долго хранились они, а потом, в войну, как дров не стало, из этих икон-то — там ведь доски кипарисовые, смолистые, прямослойные — лучину щипали на растопку.

А вот, когда ОТПРАВИЛИ Павла Петровича, тогда же загремел и дед мой Александр Степанович. Он регентом церковного хора служил… Со всей семьей выслан был — в Магнитогорск. С Розановым в одно время. Лет пятьдесят ему было, наверно. В 1931 году у них кузница была, он мастер был, кузнец»…

(И кузнец — и регент. Какие были кузнецы, а? А уж  регенты какие…)

Розановы служили в селе Матвееве, что к северу от Парфеньева. Николо-Ширь (!), Матвеево — высокие места, небо неоглядное. В Матвееве всем селом и на деньги А.В. Кольцова, бывшего секретаря райкома, срублена деревянная церковь, примерно 10х8, на развалины каменных храмов лучше не глядеть. Кольцов — из местных мужиков, лицо хорошее.

(Парфеньево — место золотое, родина С.В. Максимова и Сергея Маркова. Что Максимова нынче почти не знают — беда не его — наша, беда застарелая…)

Дом Сергея Васильевича целехонек, там детский сад.

Но Парфеньево — отдельная песня, задушевная к тому ж. Повыше по речке Нее — поселочек б. льнозавода, я только что писал о таких. Купил я там домик 5х6, прирубил к нему горницу тоже 5×6, сложил в ней трехколенку, в избе сломал унылую круглую печь и угарную русскую. На вальцах льнозаводских стоит моя новорусская… В Троице-Лыкове, небось, таких уж не кладут? А то бы я — с радостью!

Сплю и складываю печь. Просыпаюсь от догадки:

дыма женские повадки глиной-кирпичом облечь.

Днем уверенно кладу путь лукавый из-под свода –

эта гибкая свобода ЛЮБИТ КРЕПЬ И ТЕСНОТУ.

Описаны мною Соловецкие печи, олонецкие. Вот одна… да нет, в том доме их четыре, и описано другое: вместо капиталки держит эту страшную тяжесть сосновая переходина:

На два полных этажа, на три света сруб тесовый.

Распрямился ХЛЫСТ СОСНОВЫЙ, печи мощные держа.

РАССУТУЛИЛСЯ! И год врублен: тысяча семьсот…

Вырублен остаток даты рыбачками на смольё.

Вольница, орел, оратай! Твой портрет — твое жилье:

пожня, двор и огород, гряды каменные — межи…

Пущен в дебри Заонежьи добрый корень. Где же плод?

Парфеньево, Галич, Солигалич, Чухлома, Нея, Вохма — в этих местах и местечках знаю талантливых людей.

И вот, прочитавши о журнале «Русская провинция» и Михаиле Григорьевиче Петрове, имею Вам сказать следующее.

6 лет назад добились мы в Костроме издания «СП-культура» — приложения к «Сев. Правде» — о 8 полосках. Я – редактор. В 1 номере у меня разворот: записи Лидии Корнеевны о детях,эвакуированных в Ташкент, слезы и лепет их — рукою незабвенной Л.К.. Я имел глупость обещать моему начальству подобные материалы из частных архивов моих друзей, из РЕПКОМА (комната 19-а в правом крыле Дома Ростовых — Комиссия по литнаследству репр. писателей — КУДА НЕ СТУПАЛА НОГА ныне живущих классиков), из портфелей дружественных мне журналов.

Мой первый № стал моим последним. Новым редактором стал давний друг ГБ, — Е.З., при котором «СП-культура» в год захирела и скончалась.

Александр Гордон, спасший меня от голодовки, объявленной А.Н. Яковлеву, который не помог восстановить Олиньку Сушкову в должности Ангела наших стариков и секретаря Репкома… Фраза задохнется, надо членить. Этим свиньям, руководящим СП, понадобился оклад Сушковой. Как они дрались за собственность, я видел, описывать не стану — тогда же я вышел из ихнего союза. На вопрос о членстве теперь отвечаю: член Союза репрессированных писателей.

Так вот, Гордон меня образумил, стал мне платить оклад Ольги, я стал… я пытался делать то, что делала она. Через год «уволился».

Об этой поросли, об этих писателях лучше всего сказал Мандельштам в 4 прозе.

Положение наших стариков напоминает мне приговор БЕЗ ПРАВА ПЕРЕПИСКИ. Скольких же замечательных людей эти негодяи лишили дыхания? Оказавшихся, к тому же, в зарубежье.

Сквозь пальцы Гордона сочатся кремлевские деньги. Мне плевать на изначальные побуждения властей, но кстати помощь из центра — МАЛЫМДЕЛАМ И ЗАБОТАМ в о-гор-до-ненной провинции. 27 регионов.

Мы придумали издавать альманах «КОРОСТЕЛЬ — письма из провинции». Собирать мёд и яд, только слегка их смешивая. Проект Гордона зовется «ОБРАЗ БУДУЩЕГО», экспертный совет состоит из умников, полуночников-собеседников Г. Уже прошло несколько костромских гуманитарных проектов, получивших скромные гранты из Москвы. Костромские мальчики ковыряли ТВЕРСКУЮЗЕМЛЮ, извлекли останки непохороненных своих ровесников. Вопреки приговору думца с Охотного ряда: в виду угрозы финансировать поиск и погребенья тот сказал бессмертную фразу: РАСХОДЫ НА ЭТУ КАМПАНИЮ НЕЦЕЛЕСООБРАЗНЫ.

Приняты проекты помощи сиротам; создан в библиотеке центр иноязычных культур; прошел месячник армянского искусства, в сентябре будет еврейский…

Надеюсь на помощь костромского землячества Москвы в создании «КОСТРОМСКОЙ БИБЛИОТЕКИ» — вереницы книг, начиная с «Писцовой книги» 17 века и книжки Тлиф. Готовы книги: переписка А. Григорова, проза Чалеева-Костромского (актер и великолепный беллетрист, новое имя!),в работе Дневник легендарного Дюбюка, «Старая Кострома» Леонида Колгушкина, нашего Мазая, у которого нет ни одного лишнего слова. (Это он напомнил нам о пожарном псе Бобке, спасавшем младенцев… Надо ему ставить памятник. Погиб под колесом пожарной телеги, сделали бобкино чучело, горевала вся Кострома… Достоял тот Бобка до большевиков — остальное известно. Женское сердце костромской мэрши живо отозвалось этой заботе. Я собираю …БАБКИ НА БОБКУ… Часть денег украдена (см. статью в «Нов. газете»). Подготовкой книг занята Антонина Васильевна Соловьева, возглавлявшая Костромское отделение лихачевского Фонда Культуры. При Михалкове фонд захирел и кончился. Соловьева успела издать много хороших книг. Чего ей стоило ходить с протянутой рукой, доказывая, что 2×2=4 и очередная книга необходима, что нужны чтения Флоренского, Розанова, что пригласить надо и тех и этих, что надо установить памятный знак такому-то писателю и не напоминать мемориальной доской о таком-то советском деятеле…

Я счастлив и горд быть в дружбе с людьми, подобными Соловьевой и величаю их РАБОЧИЕ АНГЕЛЫ РУСИ. Силою крылышек своих держат они на весу неимоверную тяжесть жизни.

И Дедков был из этого сонма.

Не спросил Муниру, есть ли в Фонде его книга «Эта земля и это небо» — о своей жизни и жизни Костромы, наверняка не замеченная в Москве.

Вышла здесь, тираж 500 экземпляров, надо бы доиздать, мы собирали на это деньги, деньги ПО-ДОМАШНЕМУ хранились в Доме на Сковородке, — его-то и хотят отнять, — и были украдены. Такая служебная инструкция: надо красть. Такова идея переживаемого времени. Клептократия. Клептожизнь.

Книга замечательная, тираж продан. Книга ПРЯМО ВАША, надо иметь. (Телефон Тамары Федоровны Дедковой 137 52 84). Печальна судьба обл. краеведческого Музея: НОВОХРИСТИАНЕ выкинули его из Ипатьевского монастыря, экспонаты рассредоточены по Костроме и Красному селу — не работают и гибнут». Эту же судьбу готовят мирские чиновники нашему Музею, нашему Дому. Мы этого сделать не позволим, пока зовемся МЫ. А не ОНИ. Поможет — и очень поможет — собрание Ваших книг и проч., на что живо откликнулась Мунира. ВЫТРЯХНУТЬ Писемского, Островского, Флоренского, Розанова, Вяземского — фонды не бог весть какие, но фонды.Вытряхнуть Солженицына? Этого ЧЕРНЬ не посмеет. Дедкова еще посмеет; Вас — нет.

Музей перспективный: должны оживиться связи с малыми городами Костр. края, с чердаками и сундуками — неведомой ПРОКЛЯТОЙ словесностью, она давно просится на свет, но будет ли ее издавать власть, обитающая в КРАСНОМ ДОМЕ НА УЛ. ДЗЕРЖИНСКОГО? Она будет издавать мемуары чекистов.

Центральная рептильная культура — кроме ТВ-канала «Культура» — славит, как в оны дни, госбезопасность во всех униформах.

Люди холопского звания

Сущие псы иногда.

Чем тяжелей наказание,

Тем им милей господа.

Толком не разобран еще архив, полусгоревший в 1982 году. И эти материалы, подобные тем, что в книге И. Тлиф, — наши. Музею-то 10 лет, косточки мягкие, ТРИ сотрудника научных влачат полунищую жизнь, зарплаты смешные, а дел сделано на удивленье много…

Что будет завтра? Завтра госпожа Павличкова, непоср. начальница над Музеем, запретит нам выставлять книги Солженицына. Я знаю эту чернь. Следующую статью так и назову. Среди воевавших писателей, так или иначе связанных с Костромой, Вас ПОКАЗАТЕЛЬНО НЕТ. Не дозволено.

Вот почему надо вырвать из грязных лап наш Дом — пусть будет непосредственно и исключительно под Губернатором, а лучше — под министром культуры. (Дважды Дедков от этого кресла отказывался, сидел в нем НИКАКОЙ Женя Сидоров, о Соколове ничего не знаю. Поймет нас? Шевельнется?)

Что Вы, Александр Исаевич, не болели будучи курсантом 3 ЛАУ и маму мою прекрасную из расположения части не провожали по ЛАГЕРНОЙ до Пастуховской, я выяснил из нашего короткого разговора. (Премия Лиснянской, Ваш разбор подробнейший ее стихов). А доводилось ли Вам сиживать на гауптвахте, украшавшей центральную площадь? Это и есть здание Музея.

А помните ли Вы капитана Кривого — рыжий такой, сухой, спортивный, крутил «солнышко»? Мамин ухажер.

А знали — Ивана Набережных, небольшого росточка, Наполеончик, из питерских интеллигентов? Майор Набережных был начальником разведки артполка (оптической разведки) — Дивизия в Шуе, в.ч. 48613, летние лагеря — Гороховецкие. Я служил в отделении разведки. Иван Федорович воевал у Ковпака, поминает его в своей книге Вершигора.

При инспекторских поверках, на праздниках нашему майору вручали знамя дивизии — и надо было видеть его лицо. В нем был СМЫСЛ всей воинской службы, всех тягот ее и лишений… Когда вижу генеральские хари, лопающиеся от важностии обжорства, вспоминаю лицо майора своего…

И опять Дедков: картина войны, последнего побоища, на земле никого, только в бункерах жив генералитет… И мой добрейший Игорь, самый, в общем, СТРОГИЙ И ОТВЕТСТВЕННЫЙ гуманист в лит. критике конца прошлого века, — Игорь хотел бы залечь с пулеметом вблизи такого бункера и косить, косить их как дурную траву. Очень хорошо — будто сам воевал — знал он войну. Знал цену трусости.

В «Литературке», где Ваша первая статья, отчет Курбатова о Пушкинском празднике. Пушкина военизировали: солдаты из президентской охраны жонглировали как булавами карабинами с отомкнутыми штыками, этот цирк был гвоздь худ. программы на Михайловском поле. Плюс оркестр. И пара гвардейцев в киверах при Святой могиле. И штыки отомкнуты. И один из мальчишек потерял сознанье. Упал, слава Богу, мимо штыка. Так мы падали от теплового удара.Я говорил на поле, что после 1812 года Пушкин мог любоваться на воинственную живость Потешных Марсовых, полей. После 1945 можно было с уваженьем глядеть на оружье. Еще с уваженьем. После последних войн — как глядеть? Как ОТДАВАТЬ ЧЕСТЬ трусам и жуликам?

Еще я нарисовал тем, кто еще хотел слушать стихи, такую картинку:

входит в Бухту Благополучия б. Соловецкого острова легендарный «Глеб Бокий». Причал возле погорелой гостиницы, «Глеб» швартуется там, где потом долго будет стоять и ждать ремонта подаренный Вами катер. Дождался?

Каторжная толпа тянется в Кремль сквозь Святые ворота. Поздняя осень, море еще ходит у берегов. На промерзлых валунах снежок. На камнях свода, на полотне ворот, пока тянется этап, нарастает куржак.

Соловецкие острова.

Человеческие слова

не нужны.

Не слышны.

Откололась ржавчина от

монастырских Святых ворот,

что вмурованы в валуны

крепостной стены.

Плотно-дочерна, как слюда,

на года намерзли года.

Устюжанским узором лед

обметал полотно ворот.

Вот они — на душе душа —

вот и все, что нам надышал

и коростой оставил тут

соловецкий работный люд –

мертвецы Голгофского рва…

Человеческие слова

не нужны.

Кто из нас без вины?

В те ворота — как, в ад.

Виноват,

Виноват…

Читал я это — Пушкину, не тем, кто превратил праздник в цирк и обжираловку. Подарил Ему пластинку ржавчины. Сколько там дыханий? Пластинка тяжоленькая.

Будем живы, дорогие Солженицыны!

Многие и многие люди — живы Вашим подвигом.

Мунира, Надежда Григорьевна прекраснолицая! Ужо приду к Вам побираться, нужны талантливые вещи для моего журнала.

Ваш Владимир Леонович.

Июль 2006.

Кострома.

Сгорела церковь старая СО ЗВОНОМ

21 — 28июня 2006

Горькая статейка Курбатова о 40-м пушкинском празднике.

Сочувствую милому другу своему, теребившему классиков-бар нынешней поэзии, жалею, что не приехалГорбовский,не жалею, что не было Шкляревского. Впрочем, поговорилибы с Игорем о малых реках. С их судьбы начинается беда — уждавно началась — попуще чернобыльской.

Статья Курбатова в24 № «Литературки». Все верно, но надо и договаривать свою грусть до конца: нынешнему состоянию России Пушкин чужд,дик и смешон, по егоже слову.

…не о ней (не о поэзии) хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
И добро б еще — промышленным… Рыночным — да.
Вопрос в том, выйдем ли мы из пике, успеем ли.

Вале, оказывается, нравится отвратительным блеск оружия. И кажется уместным караул над могилой Пушкина.Я же вижу тут одну издеталей губительного правления вооруженной власти над безоружным населеньем. Вот и к Пушкину вторглась опричнина — кремлевские ребята,братья лубянских.

Кажется, еще до армии, до инвалидности, я писал:
Я слышал: плакали берлинки, хотя, казалось бы, о чем? –
перед солдатом в плащ-накидке, с ребенком на руке, с мечом.

…Играя сильными плечами, идут спортсмены налегке
в тех памятных плащах, с мечами и малышами на руке.

Вучетича чугунной славе ребята эти не вo вред.
Их сотни три, они составят на площади кордебалет.

Ансамбль неплохо тренирован: в два счета стройная толпа
проделывает пред народом свои воинственные па.

Показывает благородство над прахом взорванных твердынь,
подстегивает производство прямых, испытанных святынь…

Необратимая работа! На детских лицах торжество,
и душу детскую народа не оскорбляет ничего.

Светлой памяти Эммануил Фейгин говорил мне об одном отроке, знавшем наизусть Мужкетеров Дюма. И самому Дюма и этому мальчику Фейгин, прошедший фронт, имел право сказать: великолепные ваши мушкетеры суть наемные убийцы, сказочный — так и хочется сказать голливудский — героизм оставить надо отрочеству и позаботиться о том, чтобы зрелость — на другом плече рычага — имела бы достойный противовес мушкетерскому геройству. Какой?

Записывает вездесущий Даль:

сгорела церковь старая СО ЗВОНОМ,
сгорел и безымянный тот звонарь,
В ОГНЕ ЗВОНИВШИЙ … С Богом повезло нам.

Вот такой, отроческим ускоренным мозгам еще невнятный, но для развитых зрелых ПОСТУПОК такого родауподобить можно светящейся точке: она не отбрасывает лучи, но лучи детерминант со всех сторон к ней стремятся. (Так детерминанты стремятся к моему Бобке, еще не бронзовому, еще пока негустому сгусточку благодарных представлений О ЛИЧНОСТИ четвероногого героя, о его воспитателях, его пёсьей природе, не выносящей дыма-огня, но преодоленной долгом пожарника-спасателя, некоим новым инстинктом, обогащающим природу. А то мы ее лишь обкрадываем — обкрадывая себя).

Обратное движение… света. ОтзЫв –
Своею ласкою поэта ты, РИФМА, радуешь одна,
Подобно голубю ковчега ему с неведомого брега
Живую ветвь приносишь ты,
Одна с божественным порывом
Миришь его своим ОТЗЫВОМ
И признаешь его мечты.

«Гражданские подвиги темны и глухи» — БЕЗОТЗЫВНЫ в недозрелой общественной среде. Не те герои ПОДСВЕЧЕНЫ обратным светом. Чему немало способствовали«скромные наши летописцы», как мягко укоряет их Карамзин.

29 июня 2006

Событие: публикация в двух номерах «Литературки» очерков Солженицына «ТВЕРСКИЕГОРОДА». Едва прочел первуючасть — бросился писать А. И. Анатомияуездной жизни — то, чем мне бы заниматься…

Дорогие Солженицыны,

дорогие Надежда Григорьевна, Мунира!

Исполать Вам, здоровьяВам, счастья и удач в великом Вашем Деле!

Александр Исаевич, едва дочитав Ваши «ТВЕРСКИЕ ГОРОДА», бросился писать Вам. Кабы были в газете широкие поля, плотно исписал бы их: такое всё МОЁ…

Что за небо и земля посредине февраля!
Свет какой! До слёз прекрасен деревянный твой Калязин:
Волга широко лежит, обещает водополье,
лошадь теплая бежит через ледяное поле,
и хозяин был не глуп: завалился под тулуп,
как, исправил свой черед – едет задом наперед.
Умный до дому проспится — телевизор довезет.
В красный угол, где божница, чудный ящик водрузит,
у которого само засвечается бельмо!
Лошадь нехотя трусит, на хозяина косится.
Умный до дому проспится, валенками тормозит.

Я родился в Костроме, одно из главных ‑ навсегда ‑ впечатлений детства — ледоход — впечатление свободы. А вКалязине, где нянька меня выхаживала после армии и больниц, лёд тает вот как:

Позвякивая и шурша, у потеплевших берегов,
он разрушается, минуя неразбериху ледохода.
Кристалл имеет вид ножа: как будто тысячу клинков
вогнали в толщу ледяную; зачем? Соблюдена свобода…
Он таял исподволь, измором, он САМ В СЕБЕ ослабевал.
Я приходил к нему, стоял над РАЗРУШАВШИМСЯ ПРОСТОРОМ.
Эти строчки на полях—против Ваших слов
наша ослабшая кровь уступает потоку чужой сильной жизни.

«Больная Россия» была ли когда здоровойи здравой? Потому так дорог каждый симптом здоровья…Наши краеведы, наши няньки (оклад — 1200 р.) вбольницах, чистюли-банщицы (900 р.) Но когда десятку ей протягиваешь, вздрагивает, отмахивается — такая невидаль! Наши библиотекари…

Догадались ли Вам спасибо написать вответ на книги?Парфеньевские девушки не догадывались.

… Под Волгой щебень и пустырь: снесли как дети, не оплакав,

полгорода и монастырь, что устоял против поляков.

Поналомав камней и дров, В ТОСКЕ подумали: довольно…

Осталась поздних мастеров классическая колокольня.

Она выходит из воды, прикрывшей спешные труды.

Опасен волжский лед весной, и угличане втихомолку,

чтоб не было беды какой, по трубам выпускают Волгу.

И лед, когда вода ушла, тяжёлый, слабый от тепла,

ложится на берег исконный — ломаясь, повторяя склоны:

фундаменты, канавы, пень… Рисунок грубый, но толковый –

слепой рельеф доледниковый, не вытершийся по сей день.

Однако я себя ловлю на сетовании бесплодном,

не то в характере народном: ЗА ЛЕГКОСТЬ я его люблю.

Признаться, «страннойлюбовью».

В Угличе – пример такойЛЕГКОСТИ в оценке событий, в их понимании, требующем совсем иного взгляда и соображенья.

… и ручеёк ползком,

и на зуб в звуке УГЛИЧА зола и кослотца,

и сломанная улица у съезжего крыльца.

Царевичево тельце смердит — не довезти,

и надобно младенца ДРУГОВА извести.

Сгребли народ в овражек, живой и неживой,

поехал саркофажек — а мальчик там ЧУЖОЙ! –

а чей-то замордован и похоронен крик.

Еще не расколдован заветный черновик.

Легкость подмены,под которой ужас материнский: ЗА ЧТО моего-то? Легкость приговора «Борису Годунову»: Белинский проглядел сюжет убиения маленькой жизни, признал неудачей великую трагедию Пушкина. Не трагедию совести — трагедию потери, а пуще — трагедию бесчувствия. Одна моя знакомая, что бы ни случилось, какую бы весть ни услышала, отвечала так: НУ И ЧТО? Убили младенца ДРУГОВА — ну и что?

Попалась ли Вам запись в Дневнике Игоря Дедковаот 22.11.78.? «Прекрасное, великое было время, — говорит Шагинян о двадцатых-тридцатых годах, — несмотря на трагические ошибки ибеды. Характернейшее умозаключениевыживших. Точно так же рассуждалнедавно… Эрнст Генри. Он тоже — из выжившихи уцелевших. И Шагинян и Генри можно понять. Но истины в их словах нет, потому что существует угол зрения тех, кто не выжил, не уцелел, тех, кто скрыт за словами о трагических ошибках и бедах, и этот угол не учтен, насколько это теперь возможно. Радость выживших и живущих хорошо понятна. Как нам подставить себе и понять отчаяние и муку тех, кто не дожил, кто так навсегда и остался в тех великих временах со своей единственной, бесцеремонно оборванной жизнью. И еще — неизвестно, когда дойдет черёд! – как представить себе судьбы семей, жен, матерей, братьев и сестер, но более всего — детей! — вот где зияние, вот где самое страшное, вот где те неискупимые слезы, которые никогда не будут забыты, иначе ничего не стоим мы, русские, как народ, и все народы вокруг нас, связавшие с нами свою судьбу, тоже ничего не стоят, и ни до чего достойного и справедливого нам всем не дожить. Не выйдет. Достоевский знал, что те слезинки неискупимы, он откуда-то знал эту боль, перед которой вся значительность, все надутые претензии, все возвышение человеческое, все самовосхваление власти и преобразователей русской жизни — ничего не значат. Пустое место. Шум. Крик. Безумие. Тщета. Ничто. Сколько бы силы ни было бы за теми претензиями, сколько бы могущества ни пригнетало нас, ни давило, — все равно ничто, потому что те слезы переступлены и сделан вид, что не было их вовсе. Вот вид так вид: не было. То есть было, но все равно не было. Не было… Так вырежьте нам память, это самое надежное. В генах ту память нарушьте. И пусть дальше продолжается нарушенная. То-то всем станет легко (!). И ткнут меня носом и скажут: гляди, это рай, а ты, дурак, думал, что обманем, и ударят меня головой о твердый край того рая, как об стол, и еще, и еще раз — лицом — о райскую твердь… … и взмолюсь втайне – да сохранится в наших детях память, пусть выстоит и все переборет, и пусть достанет им мужества знать и служить истине, которая не может совпадать с насилием, потому что насилие ничего не строит».

Для Игоря и для Вас:

Гарант гарантировал сотни смертей

отцов, матерей и детей. И ДЕТЕЙ!

Доподлинно 300 и 31

в Бесланскую летопись занесена.

Трудись, летописец, покуда не сшиб

тебя вороной дрессированный джип

с лиловым отливом как лунная ночь –

и ты от такого подарка непрочь.

Везет нам и в жизни и в смерти порой:

ты будешь в веках 332-й.

Дерзай же, надейся! Господь справедлив.

Недаром у ночи лиловый отлив.

Свечу погаси, чтоб сияла звезда.

Умрешь ты недаром: умрешь со стыда.

В Калязинском районе много льна растят. «Лен — наша жизнь»...

Это Ваша запись 97 года.

Брошены льны. Брошеныи растащены льнозаводы. Костромич не узнает льняного поля, если оно еще чудом уцелело и цветет: думает,что это озеро голубеет под солнцем. Брошен лён-недолега, пали шохи, все брошено повсюду. И не жалко: рабам не дорог их рабский труд. Лен покупаем зарубежный — нефть продаем дак.

Калязинская колокольня — символ недотопленной до конца Руси.

Продолжаю пейзаж. Все же что-то еще плывет по этой Волге:

Река была утомлена своей борьбою терпеливой

и шла, прозрачна и черна, и повторяла кропотливо

левобережный дальний бор, стволами золота и черни,

лежащий поперек теченья, и тот Макарьевский собор,

разрушенный перед войною, но золотом и белизною

мерцающий на лоне вод, пока идет последний лед

и рассыпает бредина по щебню золотые купы,

и туристические группы внимают, чем земля красна,

хотя полу-Калязин с борта и выглядит весьма негордо.

Где Волга делает дугу, в воде на правом берегу

запечатлеют колокольню… И по весеннему раздолью

туртеплоход проходит мимо. А колокольню ту сберег,

сломав ненужный алтарек, кружок ОСОАВИАХИМА –

оставил для прыжков и риска. Но девочка-парашютистка

разбилась там… Молва темна: де отомстила старина

ГОНИТЕЛЬНОМУ ВОЛГОСТРОЮ. Теперь библейской стариною

звучит ОСОАВИАХИМ (когда не вовсе быть глухим)

как АВРААМ, как ДОСААФ… Самих себя не опознав,

живем в предании как дома — в сознании дремучих прав

уничтоженья и погрома.

Последний лед из-под Дубны плывет не зная глубины.

Плывет — и льдина-лебедица на отмель нехотя садится,

на щебень крепостной стены,

где нежно купа золотится медовой ивы-бредины.

Еще про лен.

Я работал в сельской школе: колхозники спивались, и мои ученикиделали их работу. Мне было не понять, но бабы знали, когда разостлать тресту, когда поднять в снопики, когда опять разостлать, когда и в каком состоянии выгоднее отвезти в Вохму на льнозавод- все это детскими руками, иза рулеммой ученик.

При льнозаводах возникали поселочки из пришлых голодных крестьян. Крестьяне становились рабочекрестьянами. Поселочки ютились рядом с производством,а производство пыльное. Мне приходилось раскидывать стареющие избы вблизи такого завода. Слой пыли на чердаке останавливал воображение: И ЭТИМ ВЫ ДЫШАЛИ?

В Мантурове на Унже живет один дотошный человек, собравший СЛОВАРЬ по льну. Фамилия его Громов. Печатался в альманахе «Костромская земля». (Поразительные бывали там материалы, достойные «Нового мира»- но теперь сам он вряд ли достоин таких, как исторические очерки о ЛИШЕНЦАХ, о свирепой гражданской войне в костромском краю, о судьбе, опять же, затопленных земель поКостромке и т.п.). У Даля нет таких слов, какие есть у Громова. Тут собраны термины и речения ЖГОНСКОГО ЯЗЫКА — хитро затемненного профессионального языка ВАЛЯЛ. Этого тоже у Даля нет…

Отступление.

Записывает вездесущий Даль:

сгорела церковь старая СО ЗВОНОМ.

Сгорел и безымянный тот звонарь,

в огне звонивший. С Богом повезло нам.

Звонаря этого (сл. статья «3BEНETЬ») тоже у Даля нет, но у меня появился, не мог не появиться. Село Никола-на Вохме стоит, по Солженицыну, на подвиге того, быть может, убогого, колченогого там старика, который звонили звонил, пока не сгорел… Глухие они, убогие всегда…

На них одних теперь и надежда.

Легенда продолжается: везли мужикитот колокол на металлолом, ехали крутым берегом над старой (не спрямленной сплавным ПРОКОПОМ) Вохмой, над КУРЬЁЙ, да и завалили телегу перекрестясь…

Так Леон Мелехин, отец поэта Павла Мелехина*, моего друга, гнался этапом через родное воронежское село, да и прыгнул в колодец. Может, сам он этот колодец и рыл.

Завалили телегу, не сказали никому, ГДЕ, курья заболотилась, торфяной пеленой закутался тот колокол…

Тот колокол лежит на дне курьи

неподалеку от спрямленной Вохмы,

где уши гулом полнились мои

или безмолвием его — и глохли.

Как будто луговина морщит лоб –

волнуются старинных русел складки.

Их грубо разрубил сплавной прокоп,

в колодах пожни и река в упадке.

Лесами — Юг-рекою — на Двину

ушел крестьянской памяти хранитель –

тебя П0ЧТИТЕЛЬНЕЙШЕ ПОМЯНУ,

отец Чулков, приходский просветитель.

— Как звири зимовали-ти, в земле.

Никольский весь етап тогда и ВЫДОХ.

Христовных прикопаем по весне,

А ЗИМУ ХОДИМ МИМО НЕЗАРЫТЫХ…

Приезжал в Николу вохомский историк Авенир Петрович Борисов. (Речь! Осанка! Я им любовался. — Как же вы, А. П., уцелели на той дороге — Котлас — Воркута?

— Молитвоюматери и стихами Пушкина.

В «Архипелаге» у Вас сноска о нем: детдомовцы, кого он воспитывал, не те именно, а другой набор, когда Авенир вернулся кричали ему: ТЮРЕМШШЫК, ТЮРЕМШШЫК! Вы их поправляете: не тюремщик – тюремник).

(* Паша говорил, что переписывался в Вами живя в своей «Румынии»…)

Прости: село не помнит про тебя,

а не было души светлей и кротче.

Враждой кровавой сердце огрубя,

живем подённою нуждою, отче.

Этап твой ВЫДОХ и приход ОДИК,

спивается твой сын, из жизни выбит,

развеян пепел родословных книг,

давно без куполов, пустой навылет,

твой гордый храм являет жалкий вид:

обрушено бревно череповое,

расселась кровля… Сколько простоит

Никола с непокрытой головою?

Спрямленная речка, запруженная много раз река, арборициды, призванные губить листву ради радости хвои… А хвоя не радуется! Это толпа радуется, когда не она, а другая толпа посажена. «Радость выжившихи живущиххорошо понятна» — это, только что, Дедков. ХОРОШО ПОНЯТНА… Свиньи.

Скот на бойне

разрядом глушат и пластают.

Пока он буйствует и мрёт,

проворно внутренности жрёт

чужие и свои — свинья

и кончит жизнь жуя. Жуя!

Сам про себя я знаю брюхом, что попаду я в зубы хрюхам,

но я горюю не о том,а вот о чем: как быть на бойне,

куда мы гонимся гуртом? Как быть САМИХ СЕБЯ ДОСТОЙНЕЙ?

И ЧТО в тебе заговорит, когда всемирно озарит

и напоследок напросвет увидишь собственный скелет

и душу?

Петр: весь камень везите в мой болотный оплот!

Митя Голубков, мой друг (о нем рассказ Казакова «Во сне ты горько плакал»)пишет о декабристе. Я пишу Мите:

Твой декабрист-старик как старчище былинный

срывается на крик на площади пустынной,

где конного царя с прибавкой пьедестала

ФИГУРА КОБЗАРЯ УЖЕ ПЕРЕРАСТАЛА…

(Как я рад, что ни объяснять ничего, ни оговариваться мне — в письме к Вам — не надо!)

И опять детоубийство, по-советски: ГЕРОИЧЕСКОЕ . Сталин герой: Якова не пожалел. А встречалось Вам: до рожденья великого вождя было укалбатоно Екатерины три мертворожденных сына?

И четвертый, и живой, СИЛЬНЫЙ СМЕРТЬЮ братьев кровных,

мать обидит он молвой, стыдною в устах сыновних.

Не с того ли станет звать ШЛЮХОЮ родную мать

наш поэт Ефим Придворов, этот бедный, этот боров.

Дескать мать не мать, а блядь. Вот как, с прошлым надо рвать…

Что-то меня несёт…

Слава Богу! Родное пространство. Так мало людей, кому пишешь без оглядки.

Сколько еще тлеет, не погасло, такой утаенной истории…

Половина или треть — кто считал? — областного Архива сгорела в Костроме в 1982 году. Тлеет, не погасло. Фактически невосполнимо. Но некая ПУСТОТНАЯ СИЛА, некий свищ рвётся в пустоту.

Что ж вы наделали, братцы,

Как же вы это смогли? (Жигулин)

И сила эта растет и выбирает средства. При новом Архиве, уже не в Богоявленскомсоборе, уже в Черноречье, состоит и трудится Ирочка Тлиф, птичка Божья, без возраста, садится сидит-сидит — и вспархивает, и порхает, и носится, и опять садится и выписывает всякую всячину, ВСЯКОЕ ЖИВОЕ себе в тетрадку. Тлиф! Тлиф! — это ее песенка, так я слышу.

И вот насобирала в 300 страниц книжечку — историю Розановых и Елизаровых. Своим живымптичьим слогом, чужим, как бы записанным:

— В огонь — весь иконостас! Иконы, еще вот, Алексей, брат, вспоминает — долго хранились они, а потом, в войну, как дров не стало, из этих икон-то — там ведь доски кипарисовые, смолистые, прямослойные — лучину щипали на растопку. А вот, когда ОТПРАВИЛИ Павла Петровича, тогда же загремел и дед мой Александр Степанович. Он регентом церковного хора служил… Со всей семьей был выслан в Магнитогорск. С Розановым в одно время. Лет пятьдесят ему было, наверно.В 1931 годуу них кузница была, он мастер был, кузнец…

(И кузнец — и регент. Какие были кузнецы, а? А уж регенты какие…)

Постромка-костромка

15 — 20 июня 2006

Московские дни после Михайловского.

Материнская забота Наташи Ванханен. Проснулся: незнакомый потолок, рядом с кроватью, на которой лежу, тазик на случай бл… слово такое же гадкое, как и то, что обозначает. Голова не то что­бы раскалывается, а там нечему раскалываться. Вечером накануне подобрала меня, уже беспамятного, увезла к себе. Шла от Гелескулов, на Гоголевском бульваре мы и сидим с Газиком и вроде поём — два седых, потерявших возраст нарадостях, что сидим, журнал окрестили «КОРОСТЕЛЬ» /письма из Провинции/ и что-то еще сделаем «ради спасения России»: каждая постромка важна.

Постромка-костромка.

Но постромка такая, что не вперед тянет, а назад удерживает общее сползание, быть может, в очередную гражданскую войну. Лично я сползать не намерен.

Москва — чистюля. Мент хотел содрать с Газика 500 рублей за незаконное пенье на бульваре, не содрал, имея в себе остаток человека, быть может.

В городе Севастополе здоровый идейный режим — это при Твардовском была в журнале рубрика, предательски выдававшая суть Империи зла. Здоровый идейный режим воцаряется в столице. Газончики-вазончики, замочки-заборчики, армия дворников азиатской национальности, «карта москвича» для бесплатного транспорта, немосквич — плати полтора десятка рублей. Какая-то НЕМЕТЧИНА, механичность, холод, безликость толпы. Дом, ставший мне чужим 10 лет назад, еще очужел: с улицы код, который моих брезгливых пальцев не слушается, в коридоре стальная решетка, в двери №540 немигающий глазок. Бойся, человек, человека.

Но за дверью беременная Гуська, дочка, и как тут быть? Читаю ей Величанского:

бесчувственные как камень и вечные словно прах,

пощелкивают замками и сами внушают страх.

Кажется, и ей в тягость эти железы.

У Величанского я это крутое место украл:

Душа напоминает, рушась,

кисельный оползень в годах.

Убийцы мне внушают страх,

но трусы мне внушают ужас.

Брат Толи Преловского, я уже говорил, но повторю: в благодарность за лето, прожитое в моей квартире на Гиляровской, вделал мне в дверь глазок. Удружил. Пришлось его выбивать и на внешней стороне рисовать спящее веко. Спи, глазок.

В «Новой газете» № 44 мой донос на костромских мелких жуликов: УКРАДЕНЫ БАБКИ НА БОБКУ. Статейку начинаю с Некрасова:

Бичуя маленьких воришек

Для удовольствия больших,

Являл я дерзости излишек

И похвалой гордился их.

 

Тот же, в общем, сюжет: акт изъятия посторонних денег из сейфа Литмузея — акт законный. Для г-жи Павличковой. Для меня это — воровство из копилки Дома. Акт постыдный, если ПОНИМАТЬ, ЧЬИ, деньги, КАКИЕ деньги, НА ЧТО копятся. Деньги прекрасных людей, моих друзей, деньги невеликие и самые чистые, на эти деньги поставим памятник пожарному псу Бобке, спасавшему младенцев.

Акт законный… Еще бы узаконить Добро, Человечность и Здравый смысл. Ха!..

Господствует совсем иная презумпция. Это мы ПО НЕЙ -жульё, только и думаем, где чего украсть, как чего взорвать… С удовольствием повторил за Померанцем общий диагноз по всей вертикали русской жизни: КЛЕПТОКРАТИЯ. Не могут не красть. Такой недуг прогрессирующий.

От мэрши жду приглашения — обсудить со специалистами сооружение памятника Бобке. Простейшее дело требует сложных выкладок.

. . . . . . . . .

А я запивал обиду на Гарика. Прототип его повести про крестик, я то есть, — тип довольно противный. Часовенку строит из тщеславия — как памятник себе. Ладно, толика правды есть, но из толики 12 венцов поднять — как? Свести на конус еще 12, да после развала в 3 бревна, да каждую деревину, а им по 50-60 лет, свалить, разделать…

Основная же идея, о чем в повести ни слова, у прототипа была простая: утешить последних старух деревни и, может быть, продлить ее угасание. И делать это еще при коммунистах, не обыкших креститься.

Что прототип, лодку построив, разбивает о борт бутылку, — это очередной балаган. Тут и толики не наберётся. И опять ни слова о цели постройки. Она же, цель — в радости рук твоих, что-то соображающих. Цель поэзии — поэзия. Прототип Яна, дальше балагана не малтающего, выглядит ПОЦЕМ, как говорят в гариковой Одессе.

Но поц, увы, сам автор. Не знал ты, Гарик, что на два года сумел поссорить нас омерзительный тип — сын своего отца, соубийцы Соломона Михоэлса. Сын и рад бы убивать, дак Сталина уж нет, чей приказ выполнял генерал Сергей Огольцов. Поэтому сынок вынужден был писать доносы и гадить, отвращая давних друзей друг от друга. «С незаживающей укоризной» — такова надпись — дарил свою книгу один друг другому. Когда я, Гарик, хотел тебе этот сюжет рассказать, у тебя уже была ЛЕГКАЯ ВЕРСИЯ о предательстве одного из двоих.

Почему ты не захотел меня слушать?

Но самая большая лажа — в карикатуре на Лесю. Я знаю ее лучше многих. Я ЗНАЮ ЛЮБИМУЮ ЖЕНЩИНУ ЛУЧШЕ ВСЕХ. Лучше ее самой. Она описана в стихах Гейне. Ихь гролле нихьт -Я не сержусь. Тут ты впал в пошлость. О Лесе написана книга… А думал ли ты, что такая-сякая Суслова разбудила гениальность Достоевского и Розанова? Углубила чувства и разумения обоих?

Людское малодушье порочит ЖЕНЩИНУ — будь она женой самого Пушкина. Или Маяковского. Мужчины встали б из гробов -объяснить, кто о чем волен судить и кто должен быть наказан за пошлость. Ты наказан этой страничкой, я утираю тебе сопли. Но какой сюжет ты проворонил…

22июня 2006

Вэтот день в Нымме, дачном пригороде Таллина, в 41 году ранним утром первым проснулся Николай Валерианович Леонович, отчим, капитан 2 ранга, глава семьи советских оккупантов Прибалтики.

Мама спала, я просыпался от радостной мысли: сегодня идем в цирк, ура! Леонович, как все его везде звали, в своей комнате брился, потом включил радио — и тут на весь 2 этаж огромной /оккупированной/ дачи раздается его крик:

— Мать честная! Война!

Конечно, никакого цирка, я в слезы… А зимовали мы на острове Саарема, где Леонович, военный инженер, строил береговые укрепления. Жили в новом деревянном доме, оккупанты, а сами хозяева ютились в черной старой избе. С ними, стариками, проводил я все время, брали меня в море ловить салаку. /Треской был усыпан, убелён весь берег, ее почему-то не собирали после штормов/. Салака, испеченная в золе в избушке хозяев, была вкуснее той, что жарила мама. Я начинал болтать по-эстонски, мама занималась со мной немецким. Старики еще с осени ее предупреждали: летом придет Гитлер, вас убьют, уезжайте, а мальчишку оставьте нам.

Что было то было. Гитлер начал бомбить Таллинн, комендантом которого был Леонович; в новом доме стариков, откуда мы выехали, жили красноармейцы, так вот: старик подпер дверь колом и поджег дом. Бабка бросалась на них, выскакивавших из окон, с серпом. Их сын ШЮ Шюня ушел в партизаны, их дочка Эля, учившаяся в Таллинне, /прели Эля была хороша собой, это помню, приезжала к старикам, привозила с собой какой-то неземной аромат, белыми пальчиками переворачивала странички немецкой книги. Прели — барышня./ — Эля уехала с немецким офицером.

О том, как мы, непрошеные насельники Прибалтики, досадили аборигенам, кое-что написано, но написано робко и мало. Степень неприятия насельников-насильников можно представить хотя бы из истории рыбацкой семьи, только что описанной. Так что неча зеркало винить, коли рожа крива. За грехи отцов платит нынешнее русское население отложившихся прибалтийских стран.

За Афганистан и Чечню платим мы, современники, и долго еще будут платить наши дети и внуки. Подлость политики, как долговременная радиация, не поддается осмыслению. Пора бы и миру быть, вот уж по телику кажут нам чемпионат по вольной борьбе, побеждает чеченец, солнце заливает трибунку перед квадратиком матов, рядом с солнцем сияет молодое лицо президента России, как-то лихо подсвеченное…

Дас ист айнэ альтэ гешихьтэ — старая история… Дох бляйбт зии иммэр ной.

. . . . . . .

Сегодня у мэра Костромы Ирины Переверзевой небольшое собрание во имя пожарного пса Бобки, спасителя младенцев. Где, как и какой установить ему памятник.

Очень кстати моя статейка в «Новой газете» об украденных бабках на Бобку.

23 июня 6

ПИСЬМО ОТ МИХАИЛА КАЗИНИКА

Юбилей литературного музея — это, на мой взгляд, главный праздник города. И не города только, а всей духовной истории КОСТРОМЫ.

В каждом конкретном времени искусству нелегко, ибо тираны его ненавидят. Литература, со своей мешающей спокойно жить нравственностью, не позволяет тиранам в полной мере наслаждаться награбленным. Она, как заноза, ноет и мешает гармонии тела. Бродский сказал, что поэт враждебен власти уже на лингвистическом уровне.

…Но «написанное остается».

Можно ликвидировать музеи. Но «рукописи не горят».

Власть инфернальна, а лингвистика — Божественна. Так они и живут бок-о-бок.

Сквозь мрак самоуверенной глупости пробивается Свет Души. В разгар белых ночей я поднимаю бокал за вас — тех, кто светит во тьме.

Стокгольм, 13 июня 2006 г.

Прием у Градоначальницы как нельзя более благожелательный. Мы с нею уже красовались в телепрограмме «ПИСЬМА ИЗ ПРОВИНЦИИ 4», она сказала то, что я потом изображал, прохаживаясь перед пожарной каланчой, да еще в сопровождении черного песика, который теребил мою варежку. Памятнику Бобке быть на скверике перед пожаркой.

Но до того нудно ДОБРО пожарников, добро архитектора, что-то еще — одновременно с тем, что называется: идея охватывает массы. Дети рисуют Бобку, объявляется по Костроме и области а также по всей 0Г0РД0НЕНН0Й РУСИ конкурс на лучший проект памятника, я продолжаю — не только я -писать и доказывать, что 2×2=4 в газетах Костромы. Дело беспартийное и безлагерное: издания и мэрские и губернаторские вряд ли будут престижничатъ в этом случае. И надеюсь: проявится прямая связь этого доброго дела с другим — сохранением Литмузея. Домашность пусть умерит притязания официальности. О дурном ОНЕМЕЧИВАНИИ я только что писал.

Дух добра и справедливости еще не выветрился… Помните, как настаивает Лев Толстой на главной стратегической силе воюющего народа — на ДУХЕ справедливого возмездия? Примерно то же самое, только навыворот, в нашей военной доктрине, где о духе ни слова , а только об УБОЙНОЙ СИЛЕ родных ракет…

Сим победиши?

Подарил Переверзевой книжку — написал «В добрый час». После разговоров о Бобке, сказал о том, во что превратило Берендеевку родимое свинство. Поставьте железобетонные контейнеры по берегам прудов! Сил уж нет глядеть на борьбу ключевой воды речки Ребровки с навалом человеческих отходов. И такая борьба повсеместна. Скоро пить ЖИВУЮ ВОДУ перестанем — а только обеззараженную, обезжизненную. Когда с приятелем попробовали очистить берега верхнего пруда, сапог по колено уходил в ЧЁРНЫЙ ШЛАМ…

Пока — ПОКА! — надо штрафовать, жестко и показательно, кайфующих свинтусов. Они и воздух уж заразили ритмами своей никакой попсовой музыки — бьёт и бьет в барабанные перепонки, напоминая древнекитайскую пытку каплями в темечко…

Это вам не Пушкин

Памятник А.С. Пушкину на ул. Симановского. Фото Николай Клемин

Стихи эти я дарил Олегу Васильевичу Волкову.

…работный люд,

мертвецы Голгофского рва.

Человеческие слова

не нужны.

Кто из нас без вины?…

Концовку приписал уже после. В голгофский ров помещалось 300 дубарей. /Смотри книгу Второвой-Яфы «Авгуровы острова»/

…в те ворота как в ад:

виноват… виноват…

Ржавчина эта — а тяжелая! — подарена, однако, Пушкину, автору, в общем, поэмы «Мертвые души».

ТУТ ОНИ ЖИВЫЕ — и во веки веков — аминь.

Господи, как одиноко…

Альбомчиками с рекламой НЕОПАСНОГО СЕКСА на центральной площади Костромы одетые в желтую форму недоросли одаривают честной народ. Это любопытно, это вам не Пушкин, это свобода.

Эллеферия! Пред тобой

Затмились прелести другие!

Но эти дети уже не прочтут «Легкого дыханья», «Солнечного удара», «Гранатового браслета», «Тристана и Изольды» и даже ни одного из «Дон Жуанов», и даже хроники дней Казановы. Сюжет исчез и осмеян. Осмеян и похоронен.

«Ненастный день потух» «О если правда, что в ночи…» И даже «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем».

Желтые ребята дарят кому надо и не надо презервативы. Владимир Владимирович, вы хлопочете о приросте населения в нашей вырождающейся стране. Как мне собрать мозги, чтобы понять и вас, и этих детей одновременно? О ЧЕМ ЖE ВЫ ХЛОПОЧЕТЕ, бай дэвл??

 

2-4-9 июня 2006 г

2-4 дни в Михайловском.

Описывать красоты Михайловского, Тригорского и особое состояние земли, небес, воздуха, звуков и человеческих чувств в стенах Святогорского монастыря нужды нет. Это наша Мекка.

Это ДОЛЖНЫ БЫТЬ, ВСЕ-ТАКИ, СВЯТЫНИ В ЛЮБОЙ ЗНАЧИТЕЛЬНОЙ СТРАНЕ — Стихи Смелякова с нажимом на ВСЕ-ТАКИ.

Нынче святыни получили некоторый добавочный ореол. Светлана Кекова — тихий праздник моего знакомства с нею — показала мне солнечный ореол на чуть задымленном облаками полуденном небе. Уж не та ли эта ОРЕОЛА?..

Но всё по порядку.

По телефону я спрашивал у Курбатова, кто наш генерал. Валя сказал, генералов не будет. Но генералом был Володя Костров, в аксельбантах и при орденах. Он открывал и закрывал поэтическую, МИЗЕРНУЮ, в общем , часть общего пушкинского праздника. Курбатов перечислил, представляя Кострова, его должности, ордена и премии. Так некогда Ираклий Андроников перечислял подвиги и награды Сергея Михалкова — с выраженьем, с наигранным подобострастьем, отчего М. рос в собственных глазах и уничтожался во мнении людей и без того не слишком почитавших придворного поэта.

По сравнению с мизером нашим очень внушительной выглядела ритуальная., невиданная дотоле, парадно-военная часть. 39 праздников обходились без нее, 40-й никак не мог ОБОЙТИТЬСЯ. Чтобы угодить ВВП, псковская администрация придумала некий балет на лужайке перед эстрадой: молодцы из охраны президента показали радостной публике цирковое умение владеть оружием, вертели и подбрасывали карабины с отомкнутыми штыками, синхронно, резко и бессмысленно делали как бы строевые движенья, выбрасывая ногу с оттянутым носком на высоту пояса и заставляли меня вздрагивать от страха за этих детей или за этих роботов. Сколько сил, времени и средств ушло на эту дрессировку, знает Бог. Его попущением творится это зло: ребята могли бы СЛУЖИТЬ, как некогда служили мы, как служил я, инвалид советской армии, белобилетник, презревший инвалидные льготы после всех госпиталей. А мы правда служили, строили — чего только мы не строили кроме генеральских дач — постигали военную науку — я пехотную и артиллерийскую, обмерзали, жарились-варились с полной выкладкой на жаре…

Полковник наш рожден был негодяем: калил на солнце наш взвод, откуда ВЫПАДАЛИ то один, то другой, то третий несчастный от теплового удара. А штыки мосинских винтовок отомкнуты, и, падая вперед, солдат мог принять штык в мягкое место под челюсть.

Два солдатика в киверах образца I9 века охраняли могилу Пушкина. День был прохладный. Непонятно отчего один из них потерял сознанье и повалился вбок, а карабин упал вперед. Слабовата, президент, твоя гвардия.

А ну как парень накололся бы на штык?

* * *

Когда-то я в рабочую тетрадку

переписал старинную загадку…

Как ты хорош, как ты родим,

как хорошо, что непереводим,

язык могучего Средневековья:

ЧТО ЗЛЕЙШЕ ЕСТЬ ХУЛЫ И БЛЯДОСЛОВЬЯ?

Отгадка мелкой буквицею: лесть.

И повторяю: злейше, злейше есть!

Конечно, эти парады во Святых Горах, эта музыка боевая, этот рискованный цирк — наверняка изобретение льстецов местного удела, наверняка это сюрприз президенту, такой глупости не ожидавшему. Лизнули…

Но казус очень уж вышел картинным и глубоко символичным. И, господа льстецы, настолько АНТИПУШКИНСКИМ, что вы заставляете меня переписать целиком адресованную потомкам и неусвоенную ими НРАВСТВЕННУЮ АКСИОМУ:

у подножия теперь креста частнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим — поставлено на место жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К ЧЕМУ, СКАЖИТЕ МНЕ, ХРАНИТЕЛЬНАЯ СТРАЖА?

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? —

Иль мните важности придать царю царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

Христа, предавшего послушно плоть свою

Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

Иль, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

/Как медленно и тяжело читаются строки… как отягощают пушкинское слово наработанные историей значенья… как уместен александрийский стих, способный эту тяжесть выносить… как грустно, что пропал он сегодня, разменянный на что попало…/

Нравственная же аксиома ныне требует доказательств — слыхано ли дело? Пастернак печалится: простые вещи все непонятнее — сложное понятно. Понятна «тройная бухгалтерия», тройное лукавство — непонятна и неприемлема простейшая правда поступка.

Так лучшим подвигам людское развращенье

Придумать силится дурное побужденье,

Так исключительно посредственность любя,

СПЕШИТ ВЫСОКОЕ ПРИНИЗИТЬ ДО СЕБЯ.

здесь вся суть постмодернизма с его римейками, ужимками и прыжками — суть паразитическая. Принижая — не возвысишься. Что местные бонзы Пушкина не читали, сомнения не вызывает. Но грустно, что мы со Светланой Кековой ни строки не могли вспомнить. Правда, волнение… Тесная толпа у могилы, штык мальчика, который сейчас упадет…

Некто пытался внушить нам, что стража у могилы — традиция. Вот случай бухгалтерии, двойной или тройной. Фальшь понятна и привычна. Караул у могилы Неизвестного Солдата — вещь естественная. Неестественно только и непростительно оставлять на полях боев неопознанных и непогребенных. Свинство это. Сугубое свинство в отказе искать и хоронить: это-де НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО. И повернулся же язык… Вот наши депутаты.

*****

Выступая перед ОСТАТОЧНОЙ публикой, еще чего-то ждущей от поэтического слова, занявшей несколько рядов — кусочек огромного поля, некогда переполненного, эти строчки я напомнил и публике и нaм, грешным. Любоваться стройно зыблемым строем вчерашних победителей Наполеона Пушкин мог с безоблачным чувством. Теперь приглашают нас любоваться блеском оружия и выправки, вполне бесславных и просто опозоренных в ДЕТОУБИЙСТВЕННЫХ ВОЙНАХ.

Я приобрел психологию и рефлексы солдатских матерей /Некрасов / — этого мне хватит до конца дней.

Гарант гарантировал сотни смертей…

/Легкомысленное, небрежное в мыслях время: пишу в журнале, в двух книгах:

Вой чеченского волка ямбом переведу —

и что? Кинулся кто-нибудь ко мне: ПЕРЕВЕДИ! Не кинулся. Упадок сил, упадок чувств./

………………………

С удовольствием говорил с Гандлевским. Ни я ни он на заикнулся о том эпизоде с Евтушенкой, описанном в «Трепанации черепа». Мне и не хочется узнавать, КТО именно выламывал Жене руку, протянутуюплемени младому. Сильно тогда они меня отвратили, но ответной злобы на это зверство не вызвало. Женя кричал ФАШИСТЫ! — и был прав. Кричал ВАМ НИКОГДА НЕ ПИСАТЬ ХОРОШИХСТИХОВ — и трижды был прав. Гандлевский умница… Нет, не он руку выламывал… Оставь герою душу.

/Говорил по телефону с Альбиной, стерегущей дачу Евт. Умная и добрая, все поняла. Женя спасал Шуру Цыбулевского, спасал мою Лесю от долговой ямы, спасали вместе, и многонас было, дачуПастернака. Много — кроме Вознесенского… Не он ли теперь раздает пастернаковские премии? А меня зарубил — не он ли? Считайте последний вопрос лишним. Есть, слава богу, такие люди как Стасик Лесневский, какпокойный Барлас, в Костроме сегодня таких несколько. Кто сейчас Женя Сидоров? Это он открывал в мае 96 наш Музей. Хороший был критик. Когда садился в кресло министра, я ему напомнил Жореса: лучше говорить правду, чем быть министром. Ну — это кому как. Всем нам вместе нельзя допустить РАЗОРЕНИЯ Музея, какой бы «оптимизацией» нас ни морочили/.

13 ИЮНЯ 2006

Хорош был в нашей компании Чупринин. Он умноговорит и умно молчит. Костров был точно генерал — говорил ЧТО НАДО и на высоком уровне. Меня только не покидает зловредная память: когда Володя был парторгом поэтов, был он вынужден выполнить распоряжение вышестоящего парторга — всыпать мне за то, что я перекрестил на вечный путь бедного Сашу Тихомирова. Панихида была в Малом зале ЦДЛ, у гроба постояли ПЕРВЫЕ ЛИЦА СПСССР — печальные и ни хрена не знающие — КОГО, собственно провожают. Постоял Вознесенский. «Повсюду мелькал дьячковский профиль В-го» — пишет Митя Голубков о похоронах Пастернака.

Было это году в 80, смерть Саши — огромная утрата. О нем надо писать отдельно. Нашу жизнь он украшал… Так вот, коммунисты крестились тайно или не умели вовсе креститься. Ныне же они составляют нидерландский пейзаж: дружно машут крыльями ветряные мельницы этой низменной ветреной страны. Крестятся поголовно и синхронно.

Ах, не один Костров на меня цыкал!

Оказывается и Ян, когда я строил часовню на погосте Пелус-озера, что-то такое керкал: Леонович строит памятник себе…

Это удружил нам Гарик Гордон, выведший меня и Лесю на чистую воду. Та- вообще б…ь.

За месть врагов и клевету друзей…

Ах, Гарик, ты ведь художник, без дураков… Мы друзья, давно, но еще давней мы друзья, с покойным Гольцманом. Что ж ты влез в нашу с ним дружбу, омраченную года на два АБСОЛЮТНЫМ НЕГОДЯЕМ Снеговым? И в нашу с Лесей ЛЫБОВЬ? Только я могу говорить о ней страшные слова — и никто другой. И то не знаю, насколько я прав в своих подозрениях, в своей ревности и малодушии в конечном счете.

Женщина не виновата и не надо ей закона. Другой АБСОЛЮТНЫЙ НЕГОДЯЙ влезал подо все одеяла — третьим нелишним… Даже четвертым! Ты знаешь, я о ком.

…Лучше всех в Михайловском была Светлана Кекова. Завидую студентам, которым она читает 19 век, а может, и 20-й. Не сомневаюсь, что врожденным ей благородством одарены и те, про кого она рассказывает. Уже говорил: тихое ликованье от тех нескольких часов, нескольких фраз, от нее услышанных. Наконец-то познакомились и, кажется, подружились с Толей Кобебенковым. Когда дело шло к нашей костромской 8-полоске «СП-культура», культурному приложению к Сев. правде, я принес похвастаться кобенковсной «Зеленой лампой» начальнице Департамента культуры. 24 полосы, в цвете, умные и талантливые публикации — все то, ЧЕГО НЕ НАДО было костромскому депкульту тогда, 6 лет назад, не надо и теперь.

Когда понадобится?

С Тимуром Кибировым — ничего.

Станислав Золотцев был на месте, крепкий мужик, громогласный классик поэзии Псковской. Нас связывала общая память о гениальном Володе Трофименке. «В Иркутске два гения — Трофименко и Вампилов» — так говорил общий наш ДЯДЬКА и заботник Борис Костюковский.

С Курбатовым какая-то сложность. Нелегко быть между поэтами и местным начальством, на что и сам он жаловался. Вышло так, что из Костромы ехал я, чтобы прочесть одно стихотворенье перед остаточной аудиторией… На поле стояли обжорные палатки, торговые прилавки, на травке кайфовали за пивом и водкой, поднимался дымок от жаровен, доносило запах шашлыка. Причем тут Пушкин?

Очень хороши были с Олегом Хлебниковым — до сердечных тайн Но ни слова о Лесе — они коротко знают друг друга — она, Олег, его Анна.

Курбатову — именно ему, именно «в хорошие руки» передал я кусочек ржавчины от Святых ворот Соловецкого кремля. Когда сквозь них проходил этап, в холодную пору он оставлял по себе меховой куржак. Или росу от дыхания этих сотен несчастных. Так нарастала ржавь на полотне ворот. Вот они — на душе душа, вот и все, что нам надышал и коростой оставил тут соловецкий работный люд.

Москве так не хватает чистоты, дыхания настоящей русской провинции

17 — 26 мая 2006

ДЕКАДА ПИСЬМА. Референдум среди уважаемых, родных, именитых, неравнодушных, ближних, дальних… Письмо — «кусок горящей совести» в идеале. Письмо, на худой конец, вялая полуподнятая рука: «я — за». Ответ на письмо, НЕОТВЕТ — тоже письма. Игорь /Дедков/ в дневнике замечает: письма Виталия Семина к разным людям — будто письма разных людей. Мне ли, переводчику /впрочем, ошибкой/ этого не знать? В той или иной степени протеизм свойствен каждому. Главное — не путать это свойство с лицемерием. Великий ПРОТЕЙ — Аркадий Райкин. Ко какая стройная, какая, мощная личность! Вот и сыну его пишу, прочтя заметку К. о городе с театром и городе без театра — разные города.

Этому письму — следующую страничку.

Думаю с грустью: город, где понимают и ценят поэзию — и город… Бедная Кострома — как раз такой город. Не понимают, не ценят, газеты кичатся тем, что СТИХОВ НЕ ПЕЧАТАЮТ, но при этом паразитируют на крылатых словах и стихотворных строчках. Иногда садятся в лужу, не зная, откуда строка, чья, каков смысл. Поэзия, господа газетные, господа деловые и прочие, тренирует мозги, подсказывает мысли верный ход, позволяет выбрать эпитет и тон… Но что я пишу эти школьные истины…

Подите прочь! Какое дело

Поэту мирному до вас!

Пока писал Никите Михалкову, прямо обязанному курировать наш Фонд культуры, отделение Центр, фонда, что на Гоголевском бульваре, чувствовал неловкость: как быть — уважая талант и ум ЕВОННОГО батюшки и презирая его сервилизм?

В начале утра было слово:

бритоголовые ребята

под управлением комбата

орут речовку Михалкова.

И я ослышался едва ли,

когда из рыканья и гарка

такие гуси выплывали:

УМРЕМ ЗА РУСЬ И ПАТРИАРХА!

Переводчик во мне переводит: умрем за копейку…

Дорогой Константин Аркадьевич, жаль, что не Костя!

Давным -давно, когда добрые люди спасали от гибели Дома Чуковского и Пастернака, дважды я приходил к Аркадию Исааковичу и четко помню:

‑ Вот письмо в защиту Дома и доброго имени Пастернака. Необходима Ваша подпись…

‑ Почту за честь…

Когда спасали музей Чуковского, диалог был такой:

‑ Аркадий Исаакович, в городе Видное соберется суд: Литфонд /разжиревший на переизданиях Чуковского/ выселяет «наследников бывшего арендатора дачи» — надо спасать… Приезжайте в Видное и Вашими широко поставленными глазами с первого ряда оглядите судей…

‑ Спасибо, непременно.

Райкин приехал, судьи, увидев его машину, ретировались. Как в той олонецкой сказке: «Пошел Михайло на озеро. Доходит до озера. До озера не доходит»/

Суда не было. Позор на Литфонде остался. Музей стоит.

А пишу Вам? прочтя в «Новой» Ваши слова: люди в городе, где есть театр, отличаются лицом и речью от людей, лишенных театра. В Костроме есть Литературный музей, а точнее, Дом и не только литераторов. 25 мая 2006 ему 10 лет. Чудесные люди, не ориентированные на начальство, но целиком обращенные к посетителям, хозяева в Доме. Но от Литмузея — какой доход? Посему департамент культуры спит и видит в здании Музея на центральной площади что-то доходное, а что именно, не говорит. Казино? Ювелирторг? Игровые автоматы? Сауну ? Бордель? Но такие смелые сны им еще не снятся. Это у Некрасова в «Современниках» толкуют о ЦДТ — центральном доме терпимости — проект олигархический, а тут — мелкие жулики.

Город без театра — что город без Дома, приютившего таланты . Черкните нам страничку о надеждах и печалях сего дня, да поздравьте прекрасных людей с праздником. Это поможет нам.

Счастья Вам! Ваш — Владимир Леонович

25 мая 2006

* * *

Уважаемый Никита Сергеевич!

Как-то на заре моей юности открывали мы с Вашим батюшкой «КНИЖКИНУ НЕДЕЛЮ». Грех мне не воспользоваться таким блатом.

Сергею Владимировичу понравились мои стихи, он сказал:

— У вас будет все в порядке.

Я отвечал: «Вашими устами да мед пить». Было это лет 40 назад, потому и помню.

Порядком, по которому бывает все в порядке, я не воспользовался и се аз живу в Костроме — вдали от всех Парнасов, как сказал поэт.

Мой друг Игорь Дедков отдал Костроме 30 лет жизни; я тут родился и намерен умереть, а пока занят борьбой за культуру с теми, кто ею заведует. Народ серый… Опускаю доказательства, чтоб не впасть в жанр доноса. Умыть этих людей я пытаюсь газетах, но безуспешно. Серого кобеля труднее отмыть,чем обелить черного.

Кострома город не столько с прошлым, сколько с будущим. И тут аргументы опускаю. Но когда костромской хор поет «БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ», зал стоит и слезами искрится навстречу гимну. Его тоже можно обновить, скажите папе.

Друг работал в Костроме, я родился, Вы любите город, уже кроме шуток, с будущим. Невероятно густ по талантам, уж их я знаю лично, но серость тяготеет над ними.

ОНА НАМЕРЕНА ВЫТРЯХНУТЬ ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО МУЗЕЯ, ЧТО НА «СКОВОРОДКЕ», его содержимое /Флоренский , Розанов, Островский, Писемский, Розов, Вяземский, Катенин… Не бог весть как представлены, да и откуда? — но я же говорю: все тут С БУДУЩИМ/ Из литмузея эти ребята хотят вделать военный, а котором уже проще создать ДОХОДНОЕ МЕСТО. Уже и сейчас они торгуют ювелиркой в нашем «Колонном зале» о 6 колоннах, в нашем ДОМЕ. 25 мая Дому 10 лет. Евгений Сидоров, тогда министр культуры, разрезал ленточку. При Дмитрии Сергеевиче на нас никто не покушался. Покушаются при Никите Сергеевиче, о чем Вы, быть может, и не знаете. Но знаете наверняка, как работало Костромское отделение Вашего Фонда, возглавляемого Юрием Владимировичем Лебедевым при рабочей лошадке Антонине Васильевне Соловьевой. Ими проделана КОЛОССАЛЬНАЯ работа- не дайте соврать, загляните в 4 и 5 номера Альманаха «Костромская земля». За 10 лет жизни Литмузея сменилось 6 начдепов культуры. У Блока: ЧЕТЫРE СЕРЫХ… У меня в печенках — ДВОЕ последних из шести, опускаю детали, чтоб не впасть в другой жанр — жалобы.

Ныне Костромское отделение, лишившись площади и сотрудников, существовать перестало — его размыла «оптимизация» правления культурой. Отделение было отделено от костромской культ. администрации и было под Вашей эгидой — теперь оно как бы слито с Депкультурой, а попросту перестало быть. Костромичи это проглотили, но Литмузей встанет нынешнему начдепу к-ры поперек горла.

Мною собраны и скомпонованы ГОЛОСА тех, кто побывал в Доме. Есть такие: слепые дети не видят, но слышат рассказы экскурсовода Павла Корнилова, а он златоуст, глухие дети не слышат, но видят пашину мимику и жесты своего учителя — учитель пишет в книгу отзывов отзывы своих питомцев. Голоса со всех сторон света, разного культурного уровня людей, радостные в первые годы Дома, тревожные сейчас. Короче: слышу тут ГЛАС НАРОДА, живого, интересующегося, благодарного.

А это, Никита Сергеевич, НАШ АБСОЛЮТ — и он, этот, глас, нам важнее всех команд. Я пишу очень cepoй руководящей особе, что одна ножка у ней в туфельке, а другая в лапте. И лаптем наступила она на такие грабли, которые разбили ей лоб, если б я не был так добр придержать граблевище. Пока не отпускаю.

Чего я хочу?

Пока только одного: Вашего внимания к культуре ТАКОГО города, шефства, если угодно, добрых слов поздравления с 10-летним юбилеем Музея: Кострома, площадь Сусанина, Литературный музей, Валентине Павловне Кузьминой.

* * *

Кострома, площадь Сусанина, Литературный музей

Валентине Павловне Кузьминой

Дорогие друзья, коллеги!

Коллектив Дома-музея Марины Цветаевой сердечно поздравляет Вас с юбилеем!

Десять лет для музея — это, конечно, детство. Растите, мужайте, процветайте! Нас, литературных музеев, не так уж и мало, и мы не можем не быть вместе!

Нам дорога нить отношений, возникших между нашими Домами. Москве так не хватает чистоты, дыхания настоящей русской провинции, а выставка и вечер, посвященные русскому Пиросмани — Ефиму Честнякову — были несомненным даром собравшимся под нашим кровом.

Ваш город — богатый город. Город литературный и художественный, город знаменитых благотворителей. Вам есть чем гордиться и дорожить.

Храните ценности, которым нет цены! Отстаивайте ваш Дом — как приходилось это делать нам! Люди иногда путают сиюминутные ценности и ценности вечные. Эти путаники очень опасны для дела культуры, опасны и вооружены — от циркуляров до бульдозеров. Терпите! Всегда будем рады принять сотрудников Вашего музея у нас и поделиться опытом непростой музейной жизни, помочь чем сможем. Всех вам благ!

Директор Дома-музея Марины Цветаевой

Эсфирь Красовская,

Москва, Арбат, Борисоглебский 6

25 мая 2006

* * *

Губернатору Шершунову В.А.

Дорогой Виктор Андреевич!

Ваше доброе внимание к Литературному музею — приветствие или визит туда 25 мая, в день его 10-летия — поставит все на свои места.

1.        Книги отзывов плюс Книга летописи — снимки, газетные статьи — плюс брошюра Отчета о 10-летней работе и жизни Дома — а это, к счастью, Дом, — все это вместе есть Соборное многоголосье, ГЛАС НАРОДА самого разного. Он не интересен господам Павличковой и Конопатову в той же степени, в какой должен быть интересен и важен Вам.

А Ваш голос важен всем нам — сирой интеллигенции Земли Костромской под серым культурным руководством.

6 начдепов культуры сменилось за 10 лет, и не сказать, что один лучше другого,

2.        Послушав, что скажут люди, сказав свое губернаторское слово, вдохнув воздух разумного-доброго-вечного — а здесь воздух только такой — Вы уйдете с улыбкой и убеждением: да, это Дом, да, это тепло, да, здесь не лукавят и не подставляют, да, это надо хранить, этим дорожить и втайне гордиться. Такой воздух — редкость в атмосфере общего чистогана. Хранить и беречь:

МОЖНО ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ РАЗ

УРОНИТЬ ЖЕЛЕЗНЫЙ ТАЗ,

А ФАРФОРОВУЮ ВАЗУ

УРОНИТЬ НЕЛЬЗЯ НИ РАЗУ.

3.        Любовью и теплом торговать нельзя.. Даже в борделях этого не получается. Любое ДОХОДНОЕ МЕСТО вместо Дома искусств свидетельствовало бы, что власть костромская — власть холодная и недобрая.

Кострома должна быть жемчужиной в возглавляемом Вами многоохватном культурном Золотом кольце. Властелин такого Кольца — не слабо?

Помните, я за это ухватился, начав выпускать «СП-культуру»? Я вырастил бы из нее журнал, назвали бы его «Русина улица», хвастались бы при случае — как нынче Ярославль своим «Русским путем», печатающим наших лучших костромичей. Прошляпили шанс Теперь я буду редактировать журнал многорегиональный, не из костромского корня станового он вырастет, костромские будут боковыми, ибо хозяин все же Кремль и потребует одинакового внимания к Иркутску, Майкопу, Тюмени, Костроме…

4.  И все же Кострома нарабатывает себе ОСОБЫЙ СТАТУС. Между промышленными Ярославлем и Нижним она должна брать гуманитарными своими традициями. В Костроме отчетливее и сильнее, чем где бы то ни было, должно звучать крылатое НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ. Не за годами юбилей 2013 г.

…А Конопатов хочет мзды от инвалидки Маши Чапыгиной за презентацию ее книжки. Не стыдно ли?

А Павличкова изымает из нашего Дома несчастные 30 тысяч на издание Переписки Дедкова и на памятник пожарному псу Бобке, спасавшему младенцев из огня. И не стыдно…

Провожая нас с Гордоном и Вераксой, ты меня, спросил о делах, заменив простое ВЫ сердечным ТЫ. С удовольствием принимаю эту короткость, памятуя обычай предков, не отравленных бюрократией и прекрасный обиход грузин, которым отдал я несколько лет жизни.

Тебя, Виктор Андреич, эти «культурные люди» подставили и подставят еще не раз…

5.  Возьми под свою руку этот Дом, а то он может уйти под руку Минкульта. Если Кострома — вероятная жемчужина Кольца, то Дом на Сковородке — жемчужина Костромы.

Можно сделать его доходнее, но не в ущерб духовности. Можно найти ему другое помещенье, например, Дом Писемского — это логично и адекватно, как нынче говорят. В 4 руки с Переверзевой плюс Гордон — неужто так уж это невозможно? Но до того рассредоточивать его, то есть РАЗОРЯТЬ — нельзя. Перебираться надо в готовое помещение.

6.  Вчера был поэтический вечер о. Андрея Логвинова. Ради Христа дал он Валентине Павловне какие-то деньги на приобретение стендов и перевозку их, чтоб раскинуть юбилейную выставку, Валентина Павловна лишена должности директора, лишена премиальных, балансирует на черте бедности.

Не жалуется, но со стороны — как-то неловко…

Будем живы, дорогой Виктор Андреевич!

С лучшими надеждами — Владимир Леонович. 23 мая 2006 г.

35-34-60

* * *

Уважаемые сотрудники Костромского

литературного музея!

Мы очень хорошо знакомы с вашей литературной и научной деятельностью в области развития и сохранения творческого наследия Костромского края. Мы знаем, что вы не просто хранители, а настойчивые и пытливые исследователи, хронологи, публицисты. Каждый из вас искусствовед и литературный критик, вы совмещаете в себе множество профессий, ибо область ваших исследований многогранна.

Двери вашего музея всегда открыты не только для любителей литературы и искусства, но и для просто любопытных — каждого вы сумеете заинтересовать, не оставить равнодушным.

Вы откликаетесь по первому зову и едете к нам в Нерехту на литературные и краеведческие чтения, встречи с писателями и творческие вечера. Мы благодарим вас за вашу верность музею, за ваш исследовательский дух, который вы трепетно храните и несёте нам. Сердечно поздравляем вас с десятилетним Юбилеем литературного музея!

Желаем творческих удач и процветания на благо нашей Костромской земли.

Нерехтский музей, НГОО «Мир музея», Литературное объединение

«Лира».

Г. Нерехта

25 мая 2006 года.

* * *

Владимиру Леоновичу

от Сергея Яковлева…

О Литературном музее в Костроме

Много лет назад я, в ту пору аспирант высшей мореходки, прожил несколько счастливейших лет в ленинградской Публичной библиотеке. Я действительно там <жил>, с раннего утра и до закрытия, не исключая и выходных дней, — таков был режим моей самостоятельной свободной научной работы.

Помню узкие и сумрачные коридоры Публички, заставленные стеклянными витринами, где с педантичным постоянством и высочайшей культурой устраивались к очередным юбилеям выставки писателей, всемирно известных и совсем «тихих».

Мне и сейчас не нужно напрягать воображение, чтобы вернуться на скрипучие дубовые ступеньки и, стоя на одной ноге, вжавшись в самый угол, чтобы дать пройти непрерывно снующим людям, вглядываться в пожелтевшие страницы прижизненных изданий классиков и впервые постигать равно неведомых Тютчева, Некрасова, Хвостова или Бестужева-Матлинского. Каким-то образом на юбилейном полуметре площади можно было заново в полный рост увидеть Ивана Тургенева, или открыть для себя совсем другого Блока. Чем я в свободные минуты и занимался, переходя от витрины к витрине (а они менялись часто и всегда были свежими) и восполняя пробелы своего технического образования. Игорь Дедков говорил, что Костромская областная библиотека стала его вторым, главным университетом. Но чтобы в полной мере воспользоваться ее богатствами, ему все-таки нужно было пройти первый, Московский университет. Волшебники из Публичной библиотеки умели своими выставками открывать самые глубокие слои мысли, искусства и творчества даже непосвященным. С тех пор идеальный образ литературного музея для меня — это место, где можно думать, познавать, творить, изумляться и приходить в восторг, то есть — жить. Последнее, пожалуй, является и главным условием существования такого места, его <оправданием> в высшем смысле.

Знаю, что Литературный музей в Костроме уже собрал достаточно людей, которым он жизненно необходим, и таких становится все больше. К сожалению; сам я был в музее во время кратких наездов всего два раза. Это не позволяет мне говорить о нем детально. Во время первого посещения удивило; помню, незаслуженное внимание, оказанное одним литераторам, и почти полное забвение других, составляющих подлинную славу не только Костромы, но всей России — прежде всего Игоря Дедкова. 06 этом я тогда же говорил устроителям молодого ещё музея.

Но я не мог не оценить энергии, теплоты и вкуса, которые вложены были работниками музея в существующие на его невеликом пространстве экспозиции. Хотелось пожить в музее. изо дня в день бродить от стенда к стенду, разбирая чужие каракули на потертых листках и проникаясь родственной мукой другого человека, которому, как и тебе, что-то удалось…

Я завидую костромичам, особенно молодым, у которых вот уже десять лет существует такое место полноценной жизни. Используйте его! И не давайте никому разрушить, потому что следом за культурой, за жизнью духовной у вас могут отнять и жизнь биологическую. Такова логика действий варваров во все времена. Музей служит людям, им и оберегать его своими теплотой и любовью /как выражались златоусты, всеми фибрами души ‑ теми натянутыми в струну тончайшими нервами, которые, пока мы живы, не должны ослабевать ни на секунду.

Сергей Яковлев

* * *

Литмузею на «Сковородке»

Люблю свой город, какой-то странной любовью, материнской что ли: вижу все недостатки, очень переживаю, и все равно считаю его самым любимым, неповторимым, единственным.

Есть место в нашем городе, которое для меня как отдушина. Придешь туда, и охватывает тебя какая-то особенная тихая благодать. Хорошо, легко, свободно на душе. Это — литературный музей. Расположенный рядом с пожарной каланчей. Да это и не музей вовсе с его обычной музейной чопорностью, а уютная литературная гостиная, где ждут именно тебя и именно сегодня.

Встречает тебя здесь директор, радушная хозяйка, Валентина Павловна Кузьмина, всегда рядом научный работник, которого можно слушать бесконечно, с неугасающим интересом — Павел Борисович Корнилов.

Вспоминаю вечер 10 февраля, посвященный памяти А.С. Пушкина. Было так хорошо от выступлений, чтения стихов, что казалось: сейчас быстрой походкой войдет сам Александр Сергеевич и, улыбнувшись, скажет: «Ай, да Пушкин, ай, да молодец…». Так и казалось, что он присутствовал тогда в этом зале, незримо окутанный туманом.

А встречи с известными писателями — Т. Бек, Л. Улицкой, А. Кабаковым, А. Волосом ‑ только в последнее время?

Сколько стихов разных поэтов я слышала здесь — и знаменитых и начинающих поэтов. Сколько прекрасной музыки звучало. Сколько молодых талантов было открыто в этих стенах: поэтов, писателей, художников, музыкантов. Здесь звучат бардовские песни, проходят встречи клуба костромских книголюбов, премьеры книг, а главное, в души слушателей идут добро и радость, так необходимые людям всегда.

Ольга Орлова,

библиотека им. А.С. Пушкина

25 мая 2006

Не продаётся вдохновенье?

15 мая 2006

‑ Выхожу замуж.

‑ За кого?

‑ За миллион.

Обрывок разговора, старого как мир . И ничего бы  удивительного , но одной лет 16, а другой лет 20. И за миллион выходит младшая.

Огромными буквами над вздыбленным словно корма тонущего лайнера карнизом кинотеатра «Россия» врезано в небо это слово: М И Л Л И О Н.

В недрах запрокинутого здания ‑ казино, ошеломляющее ярким весенним многоцветьем рекламы, безвкусной в подборе цветов; съёжилась на задах здания редакция некогда славного «Нового мира», уступившая часть площади какой-то конторе…

Пушкин, чуткий и злободневный всегда, стоит, отвернувшись от ВШИВОГО РЫНКА ‑ его оценка ‑ как бы повинный в людском малодушии.

Не продаётся вдохновенье?

Продаётся всё, Александр Сергеевич.

Один из малочисленных, но прямых наследников Пушкина пишет:

Иногда в пустыне ты слышишь голос. Ты

вытаскиваешь фотоаппарат запечатлеть черты.

Но ‑ темнеет. Присядь, перекинься шуткой

с говорящем по-южному, нараспев,

обезьянкой, что спрыгнула с пальмы и, не успев

стать человеком, сделалась проституткой.

Простая констатация, но надо быть Бродским, чтобы одновременно и ПОТРЯСТИ И УБЕРЕЧЬ от безумия впечатлительного душу.

‑ Выхожу замуж за миллион ‑ а сама ещё и с дерева не слезла…

17-19 мая 2006

Над книгой Альберта Кильдышева

Хрестоматийные кадры: по Потемкинской лестнице скатывается детская коляска, выпущенная из рук матери, быть может, убитой. И на каждой ступеньке замирает от ужаса ваше сердце.

Представьте же себе военный парад на Красной площади, тяжелый, но замедленный ход знакомой и новой убийственной техники. А замедленный потому, что впереди парадной армады —та самая неубитая молодая мать катит ту самую коляску.

Сегодня поэт и совершенно замечательный человек, в которого будет влюблен читатель его книги, — столь же нелеп, как те двое, мать и дитя. С военной мощью можно бороться и ее победить. Но как быть вот с ВОТ ЭТОЙ БЕЗЗАЩИТНОСТЬЮ?

С этой МЛАДЕНЧЕСКОЙ ЧИСТОТОЙ, равной святости?

С этой любовью материнской?

Я

ОЧЕНЬ ЛЮБЛЮ

Русское.

Наше.

Родное.

Заветное…

Отчего тут многоточье?

Оттого, я думаю, что у автора уже дух перехватило от четырех слов, каждое из которых занимает место целой строки. Каждое их которых наполнено смыслом и чувством и замкнуто точкой как железный обруч, сжимающий бочку, замкнут заклепкой. Первую строку занимает слово Я. Все стихотворенье /здесь его вторая половина, концовка/ замыкает стихотворную часть книги, и стихи успели много сказать об авторе. Написав эту первую строку — это Я — ему можно и оглянуться на все то, о чем стихи, где и почему возникли они, чего не успели или не смогли сказать — или не захотели… Автор предлагает, автор обязывает вас принять его темп и ритм. Если угодно, это русский верлибр, такой же невозможный к переводу на иностранный, как пушкинская НАЗЫВНАЯ простота, А если все же попытаться, то наиболее удачными оказаться могут переводы на японский, на китайский. Этой поэзией увлечен был Кильдышев, склонный вглядываться в предлагаемую картину какой-нибудь танки, умевший ценить смелость художника-поэта, перенятую им у самой ПРИРОДЫ.. Кто-то сказал что в пяти строках танки можно жить. /Здесь наука настораживается и вставляет слово об атомарных силах, о свойствах микромира, живописного как морское дно…/

Я в шутку

Мать на спину посадил,

Но так была она легка,

Что я не мог без слез

И трех шагов пройти.

Так что если вглядеться в микромир одной слезинки…

В своих заметках дневникового характера Кильдышев, слушатель и созерцатель, одаряет и нас как бы способностью УМНОГО СЛУХА, умного зренья. То есть то, что любят многие, любят безотчетно, Кильдышев обогащает ЗНАНИЕМ иных параллелей. Когда любови к родной природе родных мест отзывается любовь древнего китайца, чувство обретает перспективу, а китайский классик — толику бессмертия в сердце молодого школьного учителя Альберта Васильевича. «Когда читаю хокку, подобную этой —

Осенний дождь во мгле:

Нет, не ко мне, к соседу

Зонт прошелестел. —

это сводит меня с ума… И сам я под влиянием этой задумчивой поэзии да старика Уолта кропаю стихи».

С чем наш поэт не обмолвился, так это об уроках поэтического искусства, не даваемых им в классе, но ПОЛУЧАЕМЫХ им. Не зря я сказал, что читатель книги К. полюбит его. Ведь это видно, как при керосиновой лампе сидит он в своей холостяцкой светелке над стопой тетрадок и сравнивает один «осенний пейзаж» c другим, пятиклассника- живописца с его соседкой по парте. Где-то пишет он, что свет линейной лампы как свет звезды вечен и протяжён.

Учитель, воспитай ученика,

Чтоб было у кого потом учиться.

/Е. Винокуров/

А еще в деревне Марьино спела Павла Афанасьевна Зимина Кильдышеву и его питомцам старинное причитанье:

Не рассыплется ли мать-сына земля,

Не раскроется ли гробова доска,

Не расплеснутся ль белы рученьки,

Не восстанет ли радушный тятенька?»

Потом, уже кончив ПЕСНЬ и утирая глаза кончиками платка, Павла Афанасьевна извиняется: «Вот так всегда. Не могу выть без слез».

«А мы стояли с развернутыми чистыми тетрадками и приготовленными карандашами, не записав ни слова»

Стало быть, не из тетрадки, а из сердца прямо — этот чужой плач. Завидую учителю и таким его ученикам: у меня тоже были такие. Надо ж самому знать — чему завидуешь.

Откуда же и зачем эта грозная коляска с младенцем во главе парада? И эта, на иной слух, пустая риторика в ускоренномтемпе:

яоченьлюблюрусскоенашеродноезаветное?..

А затем, что к таким стихам и запискам, как у нашего автора, входить надо СТОПАМИ ОМОВЕННЫМИ, с душой, отрешенной от чистогана и нечеловеческих темпов цивилизации, принимаемой за культуру. Читатьвсе это не по диагонали, а, если угодно, по вертикали перспектив каждого заменяющего строку слова, вглядываясь в него как в глубину тихой байкальской воды. Перед злобой дня, — мелкой и крупной — стихи эти и проза беззащитны. Они бесхитростны и абсолютно не рассчитаны на ОБЫЧНОГО читателя. На читателя, ИСПОРЧЕННОГО ОПЫТОМ…

…Судай — слюда песчаных откосов,

Судай ‑

стада на осенней, зеленой траве,

Су дай ‑

стога сена, сосняки, синие реки,

Судай…

/Стегай ленивую_ память,

строгай упрямые строчки,

страдай, думай, гадай…/

Пишет:

время никак не провожу. Мажешь

не волноваться, не ревновать…

На праздник приезжай обязательно…

Думаю.

Верю.

Волнуюсь.

Люблю…

Надеюсь.

Приеду.

Обязательно,

во что бы то ни стало,

любым путем —

приеду.

6-13 мая 2006 г. ‑

деревенское время. Посёлочек льнозавода, что был -выше по Нее в 2 километрах от Парфеньева, с разореньем льнозавода, произошедшим с упадком культуры льна, трудоемкой и капризной, поселок стал деревней, деревня стала вымирать…

Льнотреста — недолёга и перелёга — несколько лет томилась под шохами, ждала хозяев и готовая пакля, ржавели новенькие весы, худились крыши обеих шох, стали подгнивать срубы /стопы/ отборного кругляка, брошены были и врастали в землю металлоконструкции, в здании основного корпуса, где треста по конвейеру совершала свой мученический путь, долгое время пугали воображенье чугунные вальцы, разминавшие стебель, стальные чесалки, утыканные ежовыми иглами, каждая сантиметров по 30, квадратные воронки метр на метр, куда опять же воображаемые грешники попадали, уже бездыханные, исчезавшие потом НИГДЕ.

Чеченский историк рассказывал мне о том, чего по ТВ не рассказывают: существовал агрегат, размалывавший ВРАГОВ НАРОДА, и превращавший живого человека в фарш. Еще он говорил, что точечным попаданием уничтожен был Национальный архив Ичкерии — в первые же дни бомбежек Грозного. Но это к слову, к образу стального тракта, где гнут и перемалывают. Опускаю прямое дополнение.

Как-то между вальцов попала рука 18-летней Маши, которой сейчас 82. Девушка застыдилась увечья, жила одинокой, теперь одиноко доживает свое. От юности сохранила она прямую осанку, а с годами приобрела некоторую вздорность характера, быть может, следствие ГОРДОГО ТЕРПЕНЬЯ, претерпевания жизни и не в монастыре и не в миру , жизни одинокой и невообразимо трудной, но принятой как подвиг. Изба ее рядом с территорией завода, и когда он работал, вся гарь и пыль доставались ей первой. Трудная старуха… Но мы все, деревенцы и гости, любим тебя, Марья Никитишна, и стараемся, кто чем может, тебе помочь. То-то не поддаешься ты ни на какие уговоры перейти в дом престарелых: все сама! Только сама. Тебе и помогают: ведь ни о чем не просишь…

Помогает и зимой и летом во всем твоем обиходе наша бабка Ольга, чувашенка, от земли не видно, но на ней держится деревня. Ольга — хозяйка деревни. В молодые годы с мужем жили в починке на краю леса, работали вздымщиками /серогонами/, доили по тысяче дерев каждый в своем обходе — окоряли, резали ПО ЖИВОМУ сосну, собирали смолку в железные вороночки без дырки, сдавали государству стратегическое сырье.

Об этой работе я знаю по Карелии, где застал этот КОНТИНГЕНТ тружеников и пьяниц, кончавших жизнь как ее кончают бедолаги четвертого, даже уж ПЯТОГО СОСЛОВЬЯ. Был человек — нет человека. Где запропал? Никому дела нет. В каком болоте утонул, в какой избушке сгорел…

Это им стоит крест на погосте Пелус-озера:

УТОНУВШИМ  СГОРЕВШИМ

БЕЗВЕСТНО ПРОПАВШИМ ВОКАЯННЫЕ ВОЕННЫЕ ЛАГЕРНЫЕ

ГОДЫ

ВСЕМ

КРОВ ТЕПЛО ПАМЯТЬ

СОСТРАДАЛИЦЫ НАШЕЙ БОГОРОДИЦЫ ДЕВЫ

АМИНЬ

Крест я ставил не испросив на то благословения пудожского батюшки. Грешен, Господи! Но освящен крест все-таки был, и спасибо и за это и за труды о. Аркадию Шлыкову. Сейчас он достраивает церковь — загляденье! — на берегу Колодозера, в селе, кустовом по отношению к 4 — 5 окрестным деревням.

О нашей Ольге — отдельный рассказ… Не нахвалится колодцем: прошлый год я перебрал гнилье верхней части сруба, обшил его горбылем метра на 3 вглубь — теперь не обвалится — накрыл крышицей с прибасульками — причелинками и полотенцами спереди и сзади. Ольга прыгала: иди в Парфеньево, тебе заплатят за работу! Договорилась там, даже кого-то притащила убедиться, какова работа и сколько стоит — ТЫСЯЧУ рублей!

Принесут, говорю ей — так возьму. А сам уж не пойду. Не за тысячу торчал я в колодце и спускался до воды — а чтоб вам, курицам, беды не было: обвалится верхнее гнилье, обвалится по зи­ме — и что делать? Пейте снег…

Видел нынче два гусиных клина и лебединую стайку. Разлива не было в эту весну. Помню их в разлив лет 8 назад, на полое у самого поселка — ближе чем на выстрел от дороги…

Снег не сошел еще, и по-сорочьи

земля чернобела с высот.

Вон — лебединый караван плывет,

снижаясь после перелетной ночи.

Их восемь. Описав огромный круг,

перечеркнув еловый темный полог ‑

меня слепит их резкий промельк ‑

на залитый широкий луг

они садятся, шумно-велегласны…

ОНИ ДОВЕРЧИВЫ. ОНИ ПРЕКРАСНЫ.

Брал с собой в деревню рукопись Альберта Кильдышева, поэта, учёного, художника, реставратора и редкой красоты во всем человека, погибшего в 37 лет /рухнули леса в Троицком соборе Ипатьевского монастыря/. Последняя строчка стихов — о нем, о его открытости людям, доверчивости и бесстрашии: то, что им написано, я имею в виду стихи, ничем не защищено — никаких лат, никакого их блеска. Чтение для такой же, всемуоткрытой души — души отроческой, что не значит, что не бывает «отроков» и зрелого возраста, и преклонного. Бывает, что человек выходит из лагеря, а ничто лагерное к нему не пристало. И ДАЖЕ НАОБОРОТ. Какая мне радость — перечитывать его писанья! Их, если угодно, социальный смысл в том, что его поэтика — свод принимаемых на себя законов письма — снабжена ПРЕЗУМПЦИЕЙДОВЕРИЯ к любомучитателю, ко всем. И когда одни жулики производят закон, по которому другие жулики судят подозреваемых в жульничестве честных людей… Увы, на том стоит БАСМАННЫЙ СУД наших воровских лет. В кровь и плоть, в душу толпы это вошло как норма. Запирайся крепче, никому не верь, подозревай в незнакомом человеке сначала злодея, а уж потом… а потом суп с котом. Потом дети вырастают и придумывают что-нибудь новенькое в этом смысле. Если уж наручники продаются как детская игрушка…

И в малейшей черточке столько всего…

30 апреля 6

Мы с сердцем ни разу до мая не дожили,

а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть —

верно не дожил. Но радовался, наверно, врезав ПРЕЛЕСТЬ в АПРЕЛЬ ЕСТЬ. И такой радости у него было немало, был избыток /поделился с Высоцким/.

Я — дожил, ангел мой. И это, видимо, абсолют: ТЫ СПАСЛА МЕНЯ. Вчера на юбилее поэтического содружества девочка Таня прочитала длинное стихотворение. Мне хотелось, чтобы оно было еще длиннее и никогда бы не кончалось. Он любуется лицом ее, спящей, любуется как нельзя подробнее, и в малейшей черточке столько всего… да просто ВСЕ. И за этим ТРУДОМ проходит ночь /?/, и он, утомившись, засыпает, но, видимо, созерцание в-целости-сохранности переходит в сон, потому что во сне его лицо не меняет выражения СЧАСТЬЯ — и тут просыпается она, и вторая часть стихотворения становится снова первою частью, и нужны те же слова, то же внимание и тот же блаженный ТРУД…

Вот вам и поэма — произведение крайне злободневное, к тому же: противостоять пошлости и ЗВЕРИНОСТИ, как ты говоришь, может только ЧУВСТВО, волшебно выраженное девочкой Таней.

Потому волшебно, что нельзя придираться к словам, из которых это волшебство. Слова тут юные, «незрелые», «недоразвитые» /как я говорю/, и так просто им навредить…

Прокуль эстэ, профани, если даже вы мастера и доки.

В мире нет вещей важнее созерцания любимой,

Руставели, но не помню, чей перевод.

1 МАЯ 6

Утро началось с лопаты, плотницкого крюка, коим надо было выдергивать остатки бетоно- и металлоконструкций изнаспех выровненной земли скверика /будущего/, а ныне простого пустыря с холмами навороченных бульдозером остатков каких-то строительств, из которых до конца доведено одно: дом 63 по Еленинской…

Россияне, бажоные! Вы настроили столько же всего, сколько поломали и закопали. Как вас /нас/ понимать? Глубина безобразий отечественных свидетельствовать должна о великих доблестях на том конце?

Лежит Емеля на печи и улыбается ЗАГАДОЧНО. Приехала на джипе красивая компания, развели костер на природе, ПРИБЛИЗИЛИСЬ к оной на пару часов, оставили головни, остатки яств, бутылки, презервативы на месте приобщения к родной природе — и где они? Как их спросить: вот на этом конце ваше свинство — а ЕСТЬ ЛИ ДРУГОЙ ЕМУ КОНЕЦ — и что там?

‑ РУССИШЕ ШВАЙНЕ, — сказала мне Ариадна Ивановна на берегу пруда, состоящего — имеется в виду берег — из отбросов ИХНЕГО культурного отдыха. Цивилизация, ты успела придумать многое такое, что обогнало… что непоправимо обогнало культуру — и мы начинаем жить в помойке и дышать воздухом помойки и рожать детей в этом НОРМАЛЬНОМ для них воздухе и антураже.

‑ Ариадна Ивановна, тысячу раз я произносил ужасные слова о русском свинстве, однажды меня чуть не побил Жигулин, и был бы прав, словно я немец, завоевавший… этот свинарник. Можете бить меня, ребята, кому охота. Но сперва пройдемся по оврагам, где ключи и где бы ЧАСОВЕНКЕ БЫТЬ — а лежит куча хлама. Пройдемся по берегам ВСЕХ российских рек и речек…

Что же с нами сталось?

Гордон, запиши в историю нашего отчаянного предприятия ОБ /образ будущего/ мое утро 1 мая 6 года: малое дело на пятачке возле дома, где живу.В буйстве прошлогоднего сорняка — крапива и будыльё переросли меня на голову — почудилось мне наступление серого, сорного — на беззащитное что-то, что-то культурное, полезное. Немудрено, что почудилось: сорняк политический, человеческий, словесный вытеснил кого за рубеж, кого в лагеря, кого и в землю сырую то, что называется ГЕНОФОДОМ, чем теперь, потомки вытеснителей, могут щеголять когда перед кем.

Так ГБ-шники продавали на книжной ярмарке том, собранный из конфискатов. Не премину повторить: кабы не сожгли они 90 томов надзорного Дела Ахматовой, нынче бы разбогатели на публикациях и аукционах.

Возникает «Родимый фашизм»

Преодолевая отвращение, переписываю:

«Евреи, раса неразумная и невменяемая., движимая слепой преданностью своему чудовищному богу Яхве, а проще говоря, дьяволу, поставили перед собой безумную задачу, захватить в России власть и уничтожить русский народ… Бабель и Маяковский, Ахматова и Твардовский, Пастернак и Мандельштам, Зощенко, Трифонов, Солженицын, Аксенов, Довлатов, Евтушенко, Бродский, а так же куда более многочисленная кодла литераторов менее маститых — всех этих Эренбургов, кушнеров, и войновичей с обслуживающей их ордой критиков, — набросилась, как саранча, на русскую литературу… Национальная по духу русская литература сегодня… практически совсем исчезла… Очевидно, что «Василий Теркин» Твардовского — это именно попытка «приватизировать» Великую Отечественную войну, подменив ее главного героя, русского солдата-труженика, балагуром-евреем… А в «Теркине» на том свете» дал отточенный манифест русскоязычного еврейства.

Или взять Ахматову. Десятки лет миллионы русских читателей воспринимали ее как русскую поэтессу… Но как, должно быть внутренне хохотала над нами жидовка Ахматова… Я же обещаю читателю по возможности ничем не разбавлять свою ненависть к тем, кто ее заслуживает и кому неизбежно и в России БУДЕТ ПРИМЕНЕНО ТО ЖЕ МАССОВОЕ ИЗБИЕНИЕ И ИЗГНАНИЕ /а желательно бы организованная депортация/, которыми всегда оканчивался «роман» евреев с той или иной нацией…/»

Чем не Германия беспечных 30-х годов XX столетья? Чем не черносотетенный бред в России на рубеже позапрошлого и прошлого веков?

Разоблачает жидовку Ахматову и жидовствующего Твардовского некий А. Андрюшкин в книге «Иудеи в русской литературе XX века» СПб, «Светоч», 2003. «Свобода слова» а также избирательное отсутствие цензуры, позволяют таким «Светочам» освещать мрачную нашу подноготную. Все это ниже критики и даже вне ее. И можно было бы считать автора клиническим идиотом, кабы не был он вполне нормальным негодяем.

Остатки здоровья тратит Валентин Оскоцкий, копаясь в помойной яме, где обитают ревнители расовой чистоты — андрюшкины разного рода. Неисправимый, крепко побитый однажды в подъезде такими андрюшкиными, прислал мне Оскоцкий книгу, которую, по мне, и читать нельзя. Но прочесть надо, и надо было ее написать и озаглавить разбор «книги без подтекста», изданную «Светочем» — МЕРЗОСТЬ!

Валя, ты умеешь додумывать и досказывать свое до конца. Помню, как ты в Ереване СИДЕЛ во время гимна РФ. Мы стояли, пока звучал армянский Гимн — ты сел при звуках бездарного и слегка перелицованного нашего, от которого возникает лишь чувство стыда — вместо благоговейного, патриотического и т. д. Я стоял, но с трудом — из уважения, к ХОЗЯЕВАМ, великодушно стоявшим. Принимали нас армяне диаспоры, зафрахтовавшие самолет на 300 мест. Здешним армянам это было не по карману, /когда этого гиганта вывозили на взлетную полосу, я думал: не поднимет!/.

Рейс в Армению и рейс обратно сидели мы с Кимом Бакши и болтали без умолку…

3 мая 6

Царская новая корона повисла в воздухе над Россией, а точнее, над Костромой. На чью голову опустится она? Весь политический горизонт, у меня, впрочем, тесный и туманный, ни одна подходящая голова не раздвинула своим явлением. Генерал Лебедь не состоялся как Наполеон… /Ельцину не откажешь в чутье/. Новую корону делали ювелиры Красного села, в дело пошло новое золото, КАК БЫ золото.

Хочется быть близоруким и тугоухим. Не хочется видеть всю костромскую знать и челядь у дебаркадера — в ожидании теплохода с английским принцем, потомком Николая I. Теплоход — не «Юрий ли Андропов»? — опаздывал на 3 часа. Не хочу видеть этих лиц, слышать их ропот, читать их мысли. Цветаеву вполне устраивала близорукость, развивавшая воображенье. И воображать — не хочу!

В тетради «Западных арабесок» Герцен пишет о годах реакции после 1848-го, совпавших с последними годами царствования Николая 1. /Одно удовольствие — переписывать этого ПОЭТА…/ «С глубоко скорбным чувством следил я и помечал УСПЕХИ РАЗЛОЖЕНИЯ, падения республики, Франции, Европы. Из России — ни дальней зарницы, ни вести хорошей, ни дружеского привета; писать ко мне перестали; личные, ближайшие, родные связи приостановились. Россия лежала безгласно, замертво, в синих пятнах, как несчастная баба у ног своего хозяина, избитая, его тяжелыми кулаками. Она вступала тогда в то страшное пятилетие, из которого выходит теперь /1856/ наконец вслед за гробом Николая» Хорош хозяин…

На той же странице у Герцена картинка: поляк снимает фуражку, проходя мимо бронзового Наполеона. А должен бы погрозить ему кулаком за растоптанную Польшу. «Как же после этого не теснить и не угнетать людей, когда это приобретает СТОЛЬКО ЛЮБВИ!»

…Видели,

как собака бьющую руку лижет?

И хрестоматийное:

Люди холопского звания

Сущие псы иногда:

Чем тяжелей наказание,

Тем им милей господа.

Но на деньги английского отпрыска Романовых отлит самый боль­шой колокол для звонницы Ипатьевского монастыря, уже целиком ОЧИЩЕННОГО от краеведов-музейщиков вместе с их утварью. Голому православию, не отягощенному всякого рода и вида исторической памятью, гнездившейся в кельях, помешала и деревянная церковь на курьих ножках, украшавшая то зеленый луг, то белое поле, окруженное крепостными стенами. Церковь не то чтобы сгорела — она вспыхнула и пала пеплом — в какой-то час… Поджигатель пожелал остаться неизвестным.

Как бы Православие делает гигантские шаги успеха. Крестилась и молится вся советская власть. Кавычек не ставлю. По матери Боголюбский, вместес нею в одной церкви стоять я не буду.

Вчера были с Викой Н. на концерте Оркестра Плетнева, дирижировал сын Ведерникова, предваряли музыку речи губернатора и владыки Александра. Прозвучали «Картинки с выставки», в который раз меня потрясшие. На сей раз мне померещился ГИМН России там — гениальная мелодия, могучие звуки БЕЗ ВРАНЬЯ /Ведерников любит форте-фортиссимо, как и еле уловимое пьяно/.

Каково-то будет басить колокол?..

А в финале «1812 года» в мелодии «Боже царя храни» – прорезались и слова.

Корона золотым НЛО висит в воздухе и слепит глаза. До слез растрогана была публика державным концертом. Остается рядом с Николаем Угодником поместить в Красный угол образ святого Николая II Святость заработана им 9 января 1905 года…

Люди холопского звания…


4 мая 6

Агрессивная смесь отчаяния, презрения, брезгливости. И старость тут ни при чем. Разве был стариком старик Болконский? Ха…

Спросите Бурьенку…

И как на зло принялся сегодня чистить Берендеевский средний пруд от многолетней цивилизации, претендующей быть вечной: пластик не гниет.

…Но мне не выкосить лугов дремучих!

Там стожары еще торчат с тех пор,

как тут косила в девках бабка Лиза —

и хвощик в тихой речке, и осоку.

А на ЗАПРЕТНЫХ ПОЖЕНКАХ ЛЕНСНЫХ

косили по ночам… Придут — отымут,

а чем кормить скотину: дети ДАК…

Паду и заревусь — едва отходют.

Очень нравились «ОБИДИЩА», откуда это место, Лидии Корнеевне. /С такими читателями мне везло/.

Ироды, что ж вас не хватило на вашу долю покаяния? Уж мы бы тогда забрали себе остальное. Вместе бы вышла узенькая долька долюсенька-тонюсенька, ибо ПОЛНОГО ПОКАЯНИЯ НЕ ВЫЖИТЬ ОТЕЧЕСТВУ и в 300 лет.

Для чего, все же, остался я жив? Обрыв у Бахмута, ОБРЫВ И НЕБО, где на самом краю в редких белых паутинках ковыля лежала смуглая Леся и Волга глубоко внизу была полдневно синяя и слепила солнцем… Для чего?

Так любить Пушкина и не перенять его умения ОБРЫВАТЪ ‑

и, значит, я не гений?

На запесках по Унже в перелетную порупестро от гусей.»Песка не видно!» Кое-где по костромским дворам не видно земли из-под мусора. ОБРЫВЫ карьеров и оврагов сплошь захламлены. Неужто наша национальная черта — это неряшество? ОБРЫВ И СВАЛКА. Одна из причин этого безобразия — политическая. Рабу не дорог плод его труда.Трудясь он знает, что его облапошат, потому с чистой совестью он и ворует пока трудится. Законы и административное местное творчество на то и рассчитаны. Предрассуждение — презумпция имеет в виду мошенника.Законы и писаны мошенниками для употребления этих законов мошенниками же против мошенников.

Последний наш оплот, островок, затопляемый чистоганом — нравственный закон в его бедной редакции — урезанный, больной, потре­панный, непонятный и жалкий до юродивости. ФАКУЛЬТЕТ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ. Как со свалки добывать жалкие обломки таких вещей?

5 мая 6

И в эту пору затеивать журнал?

…»Вытеснение литературы на обочину общественной жизни. Не странно ли — когда Россия переживает один из сложнейших периодов своей истории, ее наиболее совершенный интеллектуальный инструмент не востребован.

… Рыночные механизмы естественным образом отсеивают то, что чуждо рынку, его природе и сути, а потому может оказаться враждебным и даже опасным — глубокое, умное, честное, своеобразное, талантливое. Подчеркну — это делают не работники издательств, по преимуществу люди профессиональные, наделенные художественным вкусом, аРЫНОЧНЫЕ МЕХАНИЗМЫ.Взамен же эти же механизмы тиражируют и раскручивают литературные варианты мыльных опер, боевиков, триллеров, аншлагов и гламурных шоу.

…Для тех, кто еще питает иллюзии относительно свойств рыночной экономики, приведу малоизвестный, но впечатляющий факт: в то самое время, когда гонорар крупнейшего русского писателя за роман, опубликованный в ведущем столичном журнале, составил 450 долларов, идеологи нынешних реформ получили за свою книжку о приватизации 450000 долларов. Эта тысячекратная разница в пользу зарвавшихся хапуг так выразительна, словно цифры нарочно высветили всю дичь наших дней. Решайте сами, можно ли полагаться на систему, которая косноязычный лепет экономистов-младореформаторов ценит в ТЫСЯЧУ РАЗ выше самородного астафьевского слова».

Переписываю этот ВРЕМЕННЫЙ СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР честной литературе из статьи Александра Эбаноидзе, который,даря ее мне, не надеялся на ее публикацию в полном виде. Печатала ее «Литературка»? Не печатала? Целиком или нет? Увы, толк один. Хотьоборись, хоть изругайся. Вечный 66 сонет Шекспира, приводимый А.Э. в начале статьи с вечным подзаголовком «КТО ВИНОВАТ?»уже не впечатляет нас, живущих в атмосфере абсурда. Смысл имеет лишь»детское» предложение покупать «Дружбу народов» /Эбаноидзе еередактор/ в складчину. Чем-то это сродни моей «детской» надежде собрать деньги на издание переписки Дедкова да на памятник Бобке.

Думал ли я, что у кого-то протянется рука ТАКИЕ деньги украсть? Вот и украли, а я все думаю: да не можетбыть!

И повторю, как старая цирковая лошадь, ТОТ ЖЕ КРУГ…

Откуда загарчик?

26 апреля 6

20 лет назад рванул 4 блок ЧАЭС. Общим недомоганием напоминает о себе этот юбилей Паше Романцу — Павлу Викторовичу, большому специалисту в вопросах народного потребления.

По ТВ фильм о Легасове.

На Романца наседаю: заканчивай книгу, где у тебя Байконур, Чернобыль, Спитак — дай пройтись наравнодушным глазом по страницам. Затуманится глаз…

21 числа — день рождения Гитлера. Как нарывчики на лице созревающего подростка — фашистские убийства по городам России. Сказка о недобитом чудовище.

Среди великих вопросов ЧТО ДЕЛАТЬ? КТО ВИНОВАТ? ЗА ЧТО? сегодня возник еще один:

Ирина Аллегрова поёт в парике — или поёт она без парика? Телемальчики и теледевочки телеканалов знают, что должно волновать россиян.

Когда ты меня приглашаешь в САЛОН ЭЛЕГАН

то я вспоминаю, что я — костромской хулиган.

Волчата — голодные дети — нам светит тюрьма…

Зеркальнолиловые окна, ковровая тьма.

Брезгливая роскошь как вялая сытая страсть.

На новую жизнь НЕ НАСМОТРИШЬСЯ ОТВОРОТЯСЬ —

где с ветхим бандитом сидит молодой проститут,

где честь нипочём, и купюрами пальмы цветут…

Мне старую память не тешить, бокалов не бить.

Во мне это время чужое, в котором не быть.

Печальное ИМ’МЕ ЛЯ МОРТЭ… Прости и живи.

Война на дворе, и телец расторженья в крови.

Теракт в Египте. По длительности показа курортных красот на Красном море ясно было, что под предлогом печали о погибшем нашем аквалангисте и мужестве остальных, прогнали РЕКЛАМУ фешенебельного курорта для усталых от ТРУДОВ ИХ ньюрашн. Откуда загарчик? Из Ниццы, вестимо. И какое бесстрашие должен ощутить в груди ньюрашн, остающийся на второй срок на том курорте!

Так в парике ли поет А.? И груди носит так — или все же в БЮСТ ХАЛЬТЭРЕ?

О, как бесстрашен наш ньюрашэн!

27 апреля 6

ЦАВЭД ТАНЭМ —

УНЕСУ ТВОЮ БОЛЬ.

Об этом и во имя облегчения сердечного — апрельские вечера в Костроме. Газеты, кажется, не заметили события. А оно — вот оно: СОБЫТИЕ СОСТРАДАНИЯ русского народа армянскому.

Русского народа вчера в Галерее Веры Прямиковой было человек 15 — самое время вспомнить хор Геворга Эминас его взыском: ГДЕ ТЫ, РОССИЯ?

Благоговейно помнят армяне нашего Грибоедова. «Убит персидскими фанатиками» — пустые слова из БЭС. Мы ведь не замечаем нравственных подвигов, коими ОДНИМИ ТОЛЬКО и движется жизнь. Грибоедов погиб спасая и своих и чужих /надо перечесть «Вазир-мухтара»/. «Чужие» поставили ему памятник в Ереване. «Чужие» первыми сыграли «Горе от ума».

Какое завидное свойство — РАЗБОРЧИВОСТЬ ДОБРОЙ ПАМЯТИ! Надо было видеть армян Степанакерта, которые носили бы на руках генерала Александра Лебедя, кабы он позволил. Скольких спас он от погромов и новейшей резни? Нам неведомо — ведомо армянам.

Площадь в Степанакерте — ощущение: «вот он, НАРОД!» когда приветственный гул не может утихнуть,а Лебедь — сказать в микрофон свои слова.

Колонный зал — аплодисменты каждыйраз — при имени Николая Рыжкова.

Улица Михаила Дудина в столице Карабаха.

Аплодисменты Павлу Романцу в Кукольном театре, на первом из армянских вечеров: Романец участвовал в спасении спитакцев из-под развалин.

Праздник народа : ДЕНЬ ПЕРЕВОДЧИКА. Спасибо…

Положу эти слова как золото кладут на бархат. Да не обидится бархат, если он мне понадобился оттенить отечественным свинством — армянское благородство. Пусть обидятся мои коллеги-переводчики, забросившие своё дело с началом ПЕРЕСТРОЙКИ непонятно чего в непонятно что. В нечто тошнотворное. Совершенным свинством было закрытие национальных редакцийв столицах метрополии. Где только я ни писал, ни сотрясал пустой воздух: ЧТО ВЫ НАДЕЛАЛИ! Вы рвёте вековые духовные связи с народом, дружбой с которым надо гордиться!

Я переводил Гевонда Алишана и Рубена Севака, переводил Сильву Капутикян /переводов не признала — признают её внуки/ Трепетно переводил Маро Маркарян, МАРОШКУ, она мне была как мать. Переводил Геворга Эмина, печально близкого мне: есть поэты милостью Божией и есть поэты попущением Господним. Но так или иначе, переводчик — это ДУШЕПРИКАЗЧИК своего оригинала. Самое заветное ПОРУЧЕНИЕ выполняет он, перенося, с огромными потерши и некоторыми приобретениями то, что глубоко и широко коренится в родном языке /стране, истории/ — в почву чужого языка. И когда это удаётся, гость из дальних стран становится хозяином в стране переводчика, не переставая быть хозяином и в родной стране. Иногда перевод во многом даже превосходит его причину, оригинал, и тогда, к примеру, Симон Чиковани, услышав переведенную Беллой Ахмадулиной его балладу, становится на колени перед Беллой.

Русская литература началась с переводов, но об этом не помнит. Будто родилась сама из себя…

Я читал свои переводы Игорю Дедкову. Игорь писал о них в костромской газете. Емуважно было напомнить ЧИТАТЕЛЯМ ГАЗЕТЫ /!/, что есть вот такая штука — перевод, что грузинский, прости господи, менталитет иногда кстати и в помощь нашему. Что русский ум может быть благодарен уму «кавказской национальности». Что народные речения ШЕНИ ЧИРИ МЕ и ЦАВЭД ТАНЭМ прекрасны сами по себе и ещё прекрасней по соседству с МОЯ ХАТАС КРАЮ…

Немудрено, что от России под её всегдашним «мудрым водительством», особенно мудрым в новейшей истории ГЕНОЦИДОВ — народы отвернулись.

О недобитом чудовище: сползаются обрубки недобитой гидры. Сползаются куски КРАСНОЙ СВИТКИ. Крепнет когдатошний «сопливый фашизм», чем-то симпатичный нынешним басманным судьям. Так были симпатичны и близки сталинским сатрапам уголовники…

Так что же делать?

Лично мне — досаждать одичавшим после Дедкова костромским газетам напоминаниями о том, что в его, дедковские времена, газетная статья перепечатывалась столичным журналом, а потом входила в состав монографии, в состав авторской книги. Напоминать, что стихотворная строка может оказаться информативнее многостраничного выпуска и что её запомнят, а газету нет.

Проводить армянские вечера. Грузинские, татарские…

Не выпускать рукупойманного вора, когда он доказывает: РУКА НЕ МОЯ.

Ездить по родной области, доставая по блату или за плату машины, чтобы не просить их у культурного начальства, что всегда унизительно и почти всегда напрасно. Раствориться, короче говоря, в текучке и рутине микроскопически малых дел. Иногда и не таких уж малых.

Скорее жар души в заботах истощи,

Разлей отравленный напиток…

Рутину перебирать неохота.

Перепишу из старого журнала стихи Геворга Эмина, написанные тогда, когда бомбили Карабах завистливые соседи, когда надругались вооруженные ватаги азербайджанцев над мирными крестьянами армянских сёл, когда бедная МАРОШКА и дочка её Анаит метались по Москве в поисках правды, милосердия, справедливости: ОСТАНОВИТЕ ВОЙНУ! Горбачев в упор не видел беды, не умел вмешаться в кровавую распрю… Кисель!..

Это делал Лебедь.

РОССИИЯ! ГДЕ ТЫ?

Где-то так давно,

Уже в такой дали, что и не верится,

Что небо первозданное не делится,

Но простирается на всех одно.

ТЫ МУЧИЛАСЬ СТРАДАНИЕМ МОИМ –

КАК Я ПРИДАВЛЕН БЫЛ ТВОЕЙ НЕВОЛЕЮ.

Тогда сестра, ты принимала боль мою

Как заповеданную Всеблагим.

В том было счастье… А Господь был щедр…

В том было общее предназначение.

Увы, Россия! Даже помрачение

Одно сошло на нас: во мгле пещер

И келий наших оскудел огонь,

Затмился Вечный Лик перед лампадою,

И смолк об эту пору бесноватую

Великий породивший нас глагол.

…Увы, Россия.

Слова не найду

Какого, милая, в каком бреду

Ты на груди своей пригрела аспида,

Как одурачена была и распята

У мира на виду.

А мир — что ж мир? Ни хладен, ни горяч,

А только тёпл, по слову Иоаннову.

Явись другой «пророк» твой и палач —

В который раз всё повторится наново…

Как безучастно ты призвала власть —

Варяжскую — разбойничью — кольчужную —

Во сне, в бреду? И как под властью чуждою

Ты до ПОСЛЕДНЕЙ СМУТЫ ДОСПАЛАСЬ?

… Мой бедный мозг изранен — не ему

Постичь вседневное-непостижимое:

Как ты, НИЧТОЖНОЙ ЛОЖЬЮ ОДЕРЖИМАЯ,

РАБЫНЕЙ СТАЛА В СОБСТВЕННОМ ДОМУ?

…Прости.

И надо кончить мировой.

ДИТЯ ДОВЕРЧИВОСТИ РОКОВОЙ,

Чужая власть, чужие непотребности

Отяготили дух свободный твой.

Умолк язык твоей великой древности.

Где ты?

Куда завёл тебя конвой?

Я ошибся: под стихши Эмина дата 1962. Переводил их гораздо позже. Радоваться ли мне, что и сегодня приходится всем нам мучиться всё тем же вопросом: ГДЕ ТЫ, Россия? Определенно — не в государстве, называемом Москвой. В пустынных, некогда обжитых и жизнь родящих землях? И если спрашивать о временах — то в котором ты времени — свободная, САМОДОСТОЙНАЯ родина наша?

Мало что изменилось почти за пол века в России

16 апреля 6

Вчерашний день — дедковские чтения. Презентация «Дневника». Гости: Лесневский, Пшеницына, А. Жуков, Рахманов. Жукова смутно помню по «Магистрали». Здесь он был с гитарой — очень простые, славные песни. Безыскусные.

«Дневник» в 800 страниц — событие в моей, по крайней мере, жизни. И горькая истина: мало что изменилось почти за пол века в России. По Денису Давыдову:

В наше время кормят, холят,

Берегут спинную честь.

Прежде били — нынче колют.

Что же выгодней? Бог весть.

Суровое слово сказал Вася Травкин — как скатываемся в тартарары. Любопытная реакция зала: каждому известны эти приметы, в каждом выработалось или безразличие или беспомощность, и слушать надгробные слова стало скушно.

Общая у сталось от СЛОВЕСНОСТИ — от слов, никого ни к чему не обязывающих.

Я сказал, однако, что выход из писаний Дедкова — выход к ДЕЛУ. Вот — нужен памятник Бобке. Позаботиться о выражении лица и ушей этого пса, о младенчике, лежащем у лап его.

Говорил о ПЕРВОМ БОЛЬШЕВИКЕ Долгоруком, сравнивал памятник ему — с тем, собачьим, что должен возникнуть напротив пожарной каланчина Пастуховской.

Толково говорил, как всегда, Федор Цанн, толково – Стасик Лесневский, напомнивший о наших потугах дать имя Дедкова библиотеке. /Моё первое впечатление от костромской «общественности», не способной к разговору о деле, но весьма наторелой в склоке. Не начавшись, разговор об ИМЕНИ стал базарной перепалкой. От неё все ЗАРАНЕЕ УСТАЛИ — кто ведал и кто не ведал о делах Н.К. Крупской, чьё имя еще чернит фасад Библиотеки/.

Тамара и Стасик тонули в цветах и словах благодарности. В зале было душно, почему-то возникло ощущение спешки, как будто такие чтения и презентации у нас каждый день. Как будто Кострома уж так умна…

17 апреля 2006

Итак, ныряю головой в колодец: отослал Гордону проект альманаха «АБОРИГЕН». Поскольку мало чем отличается он, мыслимый журнал, от другого, тоже мыслимого, но более опытным журналистом и писателем Сергеем Яковлевым, считаю за благо переписать яковлевский проект.

Поправка только такая: у Яковлева упор на очерки, публицистику, у меня упора нет. Есть некий вектор, то коварное «ИЗ НАПРАВЛЕНИЯ», которое подводило и журналы и авторов /Некрасов лягнул отца «из направленья», нигилисты не щадили ни себя, ни других, проблема отцов и детей не обошлась без этой заданности и пр. и пр./

Ho не исправленной стократною обидой…

Куда я дену «направленье», если жизнь прожил в нём?

…Ах, если б люди одного направленья да всегда бы в мире и жили!

О названии, характере и цели журнала «Натуральная школа»

Название нового журнала ясно говорит о его направлении. Понятие «натуральная школа» напрямую связано с именами Пушкина, Гоголя, Белинского, Тургенева, Достоевского, Некрасова. Оно обозначило мощный пласт литературного творчества, которому отдали дань все без исключения классики русской литературы. Это — специфический жанр, не получивший распространения ни в одной другой стране, который с известной долей условности можно назвать очерком (включая сюда, например, публицистику, эссеистику, мемуары, а также не забывая, что очерки бывают и в стихотворной форме).

В отличие от беллетристики, очерк позволял писателю обратиться к своим читателям с прямым словом и был, по-видимому, наиболее отвечающей российским условиям формой непосредственного общения, своего рода трибуной, с которой велось обсуждение широчайшего круга общественно-политических, философских и житейских проблем.

Очерк стал в России, может быть, одной из высших, наиболее совершенных литературных форм, так как требовал от автора предельной искренности и простоты в описании самых сложных, жизненно важных явлений. Он не допускал даже малейших фальши, самолюбования, игры словами.

Особенно возрастала роль этого жанра в переломные, отмеченные социальными катаклизмами, напряженными духовными поисками и острой партийной борьбой периоды истории России. Так было в 40-е, 60-е и 80-е годы XIX столетия, а в XX — в годы русской революции (с начала века до конца 1920-х годов и далее, если брать творчество эмигрантов) и «оттепели» 1950— 1960-х годов. Толстовское «Не могу молчать!» хорошо выражает обстоятельства, в которых писатель садится за очерк: когда переживаемая вместе с народом и за народ боль достигает такой силы, что не остается места вымыслу и украшательствам.

Располагает к очерку и наше время. Достаточно вспомнить яркий всплеск этого жанра в канун и во время перестройки, связанный с именами самых разных современных писателей — Виктора Астафьева, Александра Солженицына, Светланы Алексиевич, Василия Белова, Валентина Распутина, Анатолия Стреляного, Игоря Дедкова и других.

В наши дни слова «натуральная школа» отягощены дополнительным внелитературным смыслом. Население России, значительная часть которого ещё живёт советским прошлым, оказалось выброшено в совершенно иную реальность — жестокой борьбы за выживание, безжалостного расчета, узаконенного неравенства. Переворот, случившийся в стране около полутора десятилетий назад, по социальным и психологическим последствиям не менее масштабен и трагичен, чем революция 1917 года. Судьбы людей, проходящих эту вынужденную «школу», их оценка недавних событий, их переживания — всё это бесценные свидетельства, которые очень скоро канут в вечность.

Сегодня ни одно периодическое издание не занимается сбором, классификацией и сбережением этого живого, можно сказать — кровоточащего материала. Это в первую очередь и станет делать журнал «Натуральная школа», опираясь на богатые традиции русского очерка и творчески их развивая.

Попутно журнал выполнит и другую позитивную задачу: поможет возвращению в литературу и журналистику качеств, отвергаемых сегодня как отсталые и устаревшие — ответственности, честности и гражданской зрелости, противопоставит бездушной и безответственной игре словами, преобладающей в современном печатном потоке, реалистическую литературу высокого уровня. Не примыкая ни к одной из современных партий, журнал открыто заявит себя продолжателем гуманных, подлинно демократических традиций русской журналистики — от пушкинского и некрасовского «Современника» до «Нового мира» времён Твардовского. Авторами журнала смогут быть все без исключения талантливые и честные российские писатели, независимо от их политических и групповых пристрастий. Единственным критерием оценки при публикации будет литературное качество рукописи и глубина заявленной в ней мысли. В этом — третья позитивная функция «Натуральной школы»: журнал впервые послужит объединению донельзя раздробленных, искусственно разведённых враждующими между собой изданиями литературных сил страны.

Наконец, четвёртая определяющая черта: в отличие от большинства столичных журналов, «Натуральная школа» будет обращена прежде всего к провинции, подспудная духовная работа которой и самобытный взгляд на происходящие в стране события никому, по-существу, пока не ведомы.

В редакционной коллегии (общественном совете) издания предполагается собрать крупнейших современных писателей разных взглядов и поколений (в том числе живущих в провинции), не чуждых очерку и разделяющих идею нравственной ответственности литератора (таких, например, как председатель Русского ПЕН-центра Андрей Битов, прозаики Михаил Кураев и Борис Екимов, критики и эссеисты Валентин Курбатов и Лев Аннинский, поэт Владимир Леонович, очеркист Дмитрий Шеваров и др.).

Главный редактор журнала — Сергей Яковлев, прозаик, критик и публицист, член Союза писателей и Союза журналистов Москвы, имеющий более чем 20-летний опыт редакторской работы в «толстых» литературных журналах и сам издававший ранее журнал «Странник».

19 апреля 6

Всколыхнула меня заметка Кима Смирнова об академике Яншине.

Потому, что такой когорты защитников природы нынче нет — и уничтожение «среды обитания» её обитателем идёт беспрепятственно и ускоренным темпом.

Дорогой Ким! Драгоценный!!!

Вас ожидает — а надо бы: ТЕБЯ ожидает — сумбурное бестолковое письмо человека, числящего себя другом Дедкова и добирающего по крохам это достоинство после кончины Игоря.

Я стал учиться на дохлом филфаке, когда Игорь уже кончал журфак. Правда, я успел поколотить коваными подошвами трофейных фашистских ГАВОВ /говнодавы/, рассчитанных на марширен юбер аллее унд дурьх — одесские булыжники и асфальты, шагая в строю курсачей ОВМУ; правда, я у спел два года отслужить-отбыть в военном инъязе /ВИИЯ/, откуда загремел в армию как она есть, подав рапорт об отчислении; послужил писарем в дивизии и разведчиком-наблюдателем в артполку, помёрз в Шуйских, времён Екатерины, казармах, помесил Гороховецкие пески; в гражданку списан был уже с белым билетом, отвалявшись в госпиталях. Инвалида по сердцу, не хотели меня брать даже в такую богадельню, какою был филфак.

Эту анкету пишу, чтобы успокоиться, потому что взорвала меня Твоя /нашёл выход!/ статейка о Яншине, где о Вернадском, о переброске, об Арале -Вся эта ПРОКЛЯТАЯ МАТЕРИЯ, не дающая мнепокоя и сегодня. Мне, живущему на Волге, которая не Волга , а череда отстойников-накопителей шлама… Фотий Шипунов, ученик Вернадского, знал несчастную реку — как знал Байкал Михаил Кожов. Мне, столбенеющему перед чудом Костромки — реки, вообще задушенной перед её впаденьем в Волгу: вода перед дамбой, ОБРАЩАЕМАЯ вспять, становится мыслящей материей и мыслит о себе, о нас не хуже, чем то море в «Солярисе». О нас она мыслит просто: ИДИОТЫ, лёжа на драгоценных пойменных землях и представляя собою «море»…

Простор воды, фалышив и пресен,

накрыл поёмные луга,

и море зацвело, и плесень

окантовала берега.

Живой, зелёной, жирной пылью

напитана, вода цвела

и отдавала свежей гнилью –

а что она ещё могла…

Море…

Фальшивое имя… кличка… несвобода великой реки ОТ и ДО… Мальчишкой я видел ледоходы. Того не зная, ХЛЕБНУЛ свободы, понёс её зрелище — и в могилу унесу.

Боратынский — Киреевскому:

РОССИЯ ДЛЯ НАС НЕОБИТАЕМ. Флоренский — Вернадскому /нет не написал ему, написал только детям: говорить, Compete against other players in the s4gambling.com/fi/ to secure your place on the Leaderboard, and win the cash prize. дескать, не с кем — с ОДНИМ бы только Вернадским…/ один мировой гений — другому — в ИХ, никем больше кроме них не обитаемом пространстве — те же слова спокойного отчаяния. ПОДВИГИ ВЕЛИКОДУШИЯ — одни они, по сути, меня сейчас и занимают — в среде сегодняшнего обитания — как звук в безвоздушности.

Цитирую по памяти: Пастернак пишет Гаррику Бебутову, его редактору и «дядьке» в Тифлис, вот что он пишет: какими-то большими составами направляема судьба… МОЮ ЖИЗНЬ ИЗМЕНИТЬ МОГЛО БЫ ЧЬЕ-ТО, ШИРЕ ЧЕМ НА МЕНЯ, РАСПРОСТРАНЕННОЕ ВЕЛИКОДУШИЕ.

/Что-то подобное произошло со мной, когда в Тбилиси я узнал о смерти Галактиона Табидзе: в разгар травли Пастернака пришли к больному Галактиону мальчики Семичастного — за подписью под осуждением Пастернака. Старик их дважды отсылал, дескать, телега шедевр, но не вполне. А на третий раз вышел на балкон и перевесился через перила/.

Больной, пропившийся старик, развалина! А спас… нет нашу честь он не спас, но сопли нам утёр.

Была ещё одна душа — Л.К. Чуковская, которой «легче было пойти» на тот синедрион, чем не пойти. А пойти не смогла: сидела у постели больного отца.

Общая картина европейской России, подвергнутой переброске рек, мало кому известна. Никто не верит, что был замысел дамбы от Коми до Соловков и дальше до Золотицы — чтобы заткнуть Онежскую губу и чтобы десятилетиями опреснялась вода Антионеги, что водяные зеркала над тундрой по площади равнялись бы Каспию, что нижнеобское море насосами перетекало бы в Антипечору…

Я ходил на заседания Комиссии «Ox-природа», вникал в разработки ДСП… Какое-то время был РАЗДАВЛЕН прочитанным.

21 апреля 6

100 томов ДСП /для служебного пользования — тома потайной воровской информации — тома ПРЕСТУПНОГО замысла величайшей стройки века, разработанные умниками нескольких институтов и одобренные тогдашним президентом АН Александровым /так и остались лежать и секретиться до поры. Она придёт, если воспрянет Минводхоз, если неряхи-города во главе с Москвой не научатся экономить воду, если, пусть в новых формах, воспрянет ГУЛАГ под лозунгами оздоровления нации путем использования дешёвого принудительного труда, если эксперты из числа высшей научной элиты благословят хотя бы частичную переброску северных рек на юг. Об Иртыше, который можно поворотить в дружественный нам Казахстан, заикался недавно Лужков. Отчего бы Юрию Михайловичу не возобновить идею Ржевской плотины и водовода более чистых вод напрямую в Москву? Волгу же подпитать северной водой… В Малом зале ЦДЛ, где мы ахали и охали на заседаниях «ох-природы» и «ох-памятников» иногда доходило до драки выяснение позиций сторонников и противников переброски.

Это напоминало Гражданскую войну. Но не надо думать, что победили противники этого великого злодеяния. Нет. Победила беда — ровно 20 лет тому рванул Чернобыль — и ухнули 30 миллионов тогдашних непустых денег… Отчего бы сегодня нашему ТВ, погрязшему в сериалах, не потрудиться над теми ста томами, над разработками Веры Брюсовой, слайдами Михаила Розова, стенограммами Шипунова , публицистикой Залыгина, архивами «Сельской молодёжи», где защитниками природы выступали Виктор Ярошенко, Попцов… Отчего бы не дать слово Яблокову и Лемешеву, пока живы, не показать ещё не рухнувшие от времени храмы, избы Поонежья, не послушать ещё живых стариков-старух Каргополья, ведать не ведавших, какая беда ждала их…

Отчего бы с помощью компьютерных фокусов не показать Нижне-обское море, залившее нефтегазовые скважины, не показать систему насосов и водоводов, побеждающую Силы тяготенья и Здравый смысл? Отчего не дать разрез толщи Белого моря, впервые ДВУХЭТАЖНОГО году этак в 2050-м? Отчего не показать, как плавают торфяные острова по просторам Антионежских морей?

Отчего не показать народу его подлинных героев? Ведь был же человек, в ОДИНОЧКУ СПАСШИЙ БАЙКАЛ от ущербного существования, каковое влачит Севан? Был такой человек, бывший колчаковский офицер, биолог, основавший лимнологическую службу на Славном море…

Вот где СЕРИАЛ! Но такой сериал — анатомия одного из великих злодеяний, которые совершались, совершаются при нас и совершаться будут, пока тянутся бесконечные «улицы разбитых фонарей», и телезритель будет верить, что его спасители — милиция и ФСБ, пока не поймёт, что пресловутая вертикаль власти похожа на смерч, блуждающий где и как хочет, сосущий то, что всегда и повсюду сосал.

…….

Вчера в Филармонии — вечер Дудука /название такой дудочки, а не фамилия артиста/ — третий из серии армянских вечеров в Костроме. Эти звуки помню ещё по Тбилиси. Но волшебник, чистый шаман был ударник, вынимавший душу и уносивший её как некогда Лаци Олах.

В КВ – «костромских ведомостях» — разворот, поcв. дедковским чтениям. Ляп: Тамару Дедкову обозвали Татьяной. Секретарь местных писателей Михаил Базанков — у Дедкова он Мишка — сидел рядом с тем другом ГБ, что сменил меня на посту редактора «СП- культура». В блиц-интервью Б. отрицал свои грехи — прямо по стиху:

когда поймаешь вора за рук, он отопрётся: «не моя!»

В очередном номере КВ — я со своим Бобкой.

БАБКИ НА БОБКУ — сотрясение воздуха и проверка на вшивость. Затылок стёсан как раз там, где расти должен БУГОР БЛАГОДАРНОСТИ. Ну — спасал рыжий пёс кого-то там в позапрошлом веке — ну и что?

И всё-таки: бабки на Бобку можно перевести, безошибочно адресовав свою сотню-тысячу-десятку:

000 «Инфопресс», ИНН 4443026453, КПП 444401001.

Р/счет 40702810929010108311 в Костромском ОСБ № 8640,

г. Кострома, кор. счет 301018102000000000623,

БИК 043469623. Целевой взнос на памятник пожарному псу Бобке,

спасавшему младенцев.

Костромичи могут передать срои кровные в Литмузей Валентине Павловне — с надеждой, что она повторно не будет ограблена начальством. Имена Павличковой и Конопатова входят в историю.

Свидетельства Дедкова драгоценны

14 апреля 2006

(к завтрашним дедковским чтениям)

Из ереванского Музея ГЕНОЦИДА я выполз еле живой. В книге посетителей оставил слова: Господи, дай мне сил перевести Чаренца!

Сейчас думаю: в чём же дело? И вспоминаю экскурсовода, средних лет женщину. В течение часа она НЕ СКАЗАЛА НИ ОДНОГО ЛИШНЕГО СЛОВА. И все слова били мне в сердце.

В макаръевской газетке 15-летней давности через 15 лет обнаруживаю заметку Дедкова и полосу моих стихов.

СОБЕСЕДКНИКОМ СЕРДЦА величает меня Игорь.

Постараюсь быть им, говоря вам и беседуя с ним.

Еще одно, последнее сказанье, и ЛЕТОПИСЬ окончена моя.

«Окончен» труд, завещанный от Бога мне, грешному:

Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил.

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет сей труд, усердный, безымянный,

Засветит он как я свою лампаду

И, пыль веков от хартии отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет.

ПЕРЕПИШЕТ.

Читающий ЛЕТОПИСЬ костромских и посткостромских лет, написанную Дедковым, как бы ПЕРЕПИСЫВАЕТ, передумывает правдивые сказанья первоистока. Это делает каждый, в ком есть сердце.

Игорь работал по ночам.

Однако близок день. Лампада догорает.

Еще одно последнее, сказанье…

Пимен уходит, Самозванец итожит его монолог. Вот КОДА:

Борис, Борис! Все пред тобой трепещет!

Никто и напомнить не смеет о жребии несчастного младенца!

А между тем отшельник в темной келье

Здесь на тебя донос ужасный пишет,

И не уйдешь ты от суда людского,

Как не уйдешь от Божьего суда!

Не очень УЖАСНЫЙ ДОНОС писал наверх по команде некто Павлов — один из авторов НАДЗОРНОГО ДЕЛА, биограф Дедкова от ГБ, — писал, но вполне ужасный, и сам Дедков. Надзорное дело Ахматовой составляло 90 томов и было сожжено к досаде ФСБ. Сейчас каждый том на европейских аукционах стоил бы миллионы.

Если есть в этом зале посланник любимого Ведомства, особенно любимого в Костроме, я умоляю их сохранить то, что записано было за Дедковым. Фигура его будет вырастать, драгоценным будет каждое свидетельство о нем.

Ибо свидетельства Дедкова драгоценны. Дорого яичко ко дню Христову.

Запись 23 ноября 1978 г.

Прекрасное, великое было время, пишут Шагинян и Эрнст Генри. Несмотря на трагические ошибки и беды. Характернейшее умозаключение ВЫЖИВШИХ… Их можно понять. Но истины в их словах нет, потому что существует угол зрения тех, кто не выжил, не уцелел, тех, кто скрыт за словами о трагических ошибках и бедах, и этот угол зрения не учтен, и нужно многое сделать и восстановить, обнародовать, чтобы он был учтен, насколько это теперь возможно. Радость выживших и живущих ХОРОШО ПОНЯТНА. Как нам представить себе и понять отчаяние и муку тех, кто не дожил, кто так навсегда и остался в тех великих временах со своей единственной, бесцеремонно оборванной жизнью.

…В полутемном кабинете конопатый потолок.

Не берет его побелка. Мел воруют? Белят мелко?

Скуден свет и низколоб.

Ванька-каин на паркете — ворошиловский стрелок.

А вот и КРАСНЫЙ УГОЛОК. Тут не дерево, а кафель.

Он ученый, Ванька каин: он уважит и усадит,

по волосикам погладит,

для начала вырвет клок…

Как я Ваньку обелю? Как я губы разлеплю?

Где я зубы соберу?

Я забылся в кабинете — пробудился на рассвете

над оврагом на юру во березовом бору.

И кидают нас в известку — кто убит, кто не убит —

всех дотла сожжет карбид. Выбелит МОЮ БЕРЕЗКУ.

Тонкий выступит мелок. Заровняют страшный ЛОГ:

БЫЛИ КОСТОЧКИ — И НЕТ! Только в роще БЕЛЫЙ СВЕТ,

только слабое сиянье возле каждого ствола

вам напомнит, россияне, про великие дела…


Продолжаю запись: …кто так и остался в тех великих временах со своей единственной, бесцеремонно оборванной жизнью. И еще — неизвестно, когда дойдет черед! — как представить себе судьбы семей, жен, матерей, братьев и сестер, но более всего — детей! — ВОТ ГДЕ ЗИЯНИЕ, вот где самое страшное, вот где те неискупимые слезы, которые никогда не будут забыты, ИНАЧЕ НИЧЕГО НЕ СТОИМ МЫ, РУССКИЕ, КАК НАРОД, и все народа вокруг нас, связавшие с нами свою судьбу, тоже ничего не стоят, ни до чего достойного и справедливого нам всем не дожить. Не выйдет. Достоевский знал, что те слезинки неискупимы, он откуда-то знал эту боль, перед которой вся значительность, все надутые претензии, всё возвышение человеческое, все САМОВОСХВАЛЕНИЕ ВЛАСТИ и преобразователей русской жизни — ничего не значат. Шум. Крик. Безумие. Тщета. Ничто.

… Гарант гарантировал сотни смертей

отцов, матерей и детей. И ДЕТЕЙ!

Доподлинно триста и тридцать одна

в БЕСЛАНСКУЮ ЛЕТОПИСЬ занесена.

Трудись, ЛЕТОПИСЕЦ, докуда не сшиб

тебя вороной бронированный джип

с лиловым отливом как лунная ночь —

и ты от такого подарка непрочь.

Везет нам — и в жизни и в смерти порой:

ты будешь в веках ТРИСТА ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ.

Дерзай же! Надейся! Господь справедлив:

недаром у ночи лиловый отлив.

Свечу погаси — чтоб сияла звезда.

Умрешь ты недаром: УМРЕШЬ СО СТЫДА.

Гарант гарантировал сотни смертей

отцов, матерей и детей. И ДЕТЕЙ!

…Докончу абзац: Шум. Крик. Безумие. Тщета. Ничто.

Сколько бы силы ни было за теми претензиями, сколько бы могущества ни пригнетало нас, ни давило, — все равно нич­то, потому что те слезы переступлены и СДЕЛАН ВИД, что не было их вовсе. Вот вид так вид: не было. То есть было, но все равно не было. Не было. По всем лесосекам давно уже сгнила щепа и поднялись мусорные заросли. Не было. Ничего. ТАК ВЫРЕЖЬТЕ НАМ ПАМЯТЬ, это самое надежное. В генах ту память нарушьте, и пусть дальше продолжается нарушенная. То-то всем станет легко. И ткнут меня носом и скажут: гляди, это рай, а ты, дурак, думал, что обманем… и ударят меня головой о край того рая, как об стол, и еще и еще раз — лицом — о райскую твердь, и, вспомнив о безвинных слезинках своих детей, я все пойму и признаю, ЛИШЬ БЫ НЕ ПРОЛИЛИСЬ ОНИ, — жизнь отдам, кровью истеку, ОТПУСТИТЕ ХОТЬ ИХ-ТО, дайте пожить, погулять по земле, траву помять, на солнечный мир поглядеть, — и еще взмолюсь втайне — ДА СОХРАНИТСЯ В НАШИХ ДЕТЯХ ПАМЯТЬ,пусть выстоит и все переборет, и ПУСТЬ ДОСТАНЕТ ИМ МУЖЕСТВА ЗНАТЬ и служить истине, которая, не может совпадать с насилием, потому что насилие ничего не строит.

Это, мой дорогой, СОБЕСЕДНИК СЕРДЦА, это есть памфлет, это есть героическая поэзия. Главное, коренное твое свойство, таимое и глушимое, но вот оно! Оглядываюсь кругом — и никого подобного тебе не вижу. Будто нет МУЖЕЙ. Один есть… но и тот -Ксения Котляревская. Нет ее в нашем собрании — но не потому что оно — СОВЕТ НЕЧЕСТИВЫХ, а потому, что без нечестивых собрания не обходятся.

Сам про себя я знаю брюхом, что попаду я в зубы ХРЮХАМ,

но я горюю не о том. А вот о чем: как быть на бойне,

куда мы гонимся, гуртом? Как быть САМИХ СЕБЯ ДОСТОЙНЕЙ?

И что в тебе заговорит, когда так ярко озарит,

что НАПОСЛЕДОК НАПРОСВЕТ УВИДИШЬ СОБСТВЕННЫЙ СКЕЛЕТ

и душу?

Мы прожили с тобой время подвешенной БОМБЫ, жили в готовности к худшему. Одних согнул и растоптал этот психоз, другие на нем сделали бизнес. Ты из тех редких людей, которые не поддались душевной панике. У тебя образовался угол зрения, чьи лучи ОТТУДА, из гибели, С ТОЙ СТОРОНЫ. И видя то, до чего НЕ ДОЖИЛИ солдаты, но ухитрились дожить генералы, ты возжелал, один, на земле, еще теплой от пепла, возжелал залечь с пулеметом в ложбинку, откуда будут видны эти генералы, выползающие из убежища. Они не мыслили погибнуть — но ты, всегда мягкий и добрый, как я тебя помню, ты сжимаешь губы в ниточку и косишь, и косишь этих выползков.

Ты встречал афганские гроба. Ты оплакал пассажиров самолета, сбитого генералами над Кореей. Мы были современниками венгерских и чешских ужасов. Ты писал об Астафьеве — Астафьев стаскивал ботинок с ноги и швырял в телевизор, кромешно матерясь. Ты ловил его за язык, но я, переводчик, тебе тогда не сказал, а теперь говорю: мат Астафьева — это сосуд, где выбродило благородное вино чистейшей любви ко всем нам, мать нашу так. Матом изъяснялись в Политбюро и в Секретариате СП СССР — но это совсем другой мат. Матерятся, обильно и безвкусно, русские гости из-за рубежа, забывающие русский язык в своих трусливых эмиграциях. Когда ОНИ матерятся, я немею, будто наливаясь свинцом.

Улыбнись: подъезжаем к Щелыкову, в «буханке» человек 8, хозяин жизни и миллионов, мордатый парень лет двадцати, вынимает мобильник: — АЛЛО, БЛЯ!

Иннокентий Анненский писал, что ему милее всего ВСЕ БЕЗОТЗЫВНОЕ, все БЕССОЧУВСTBEHHOE.

Я люблю все, чему в этом мире

Ни созвучья, ни отзвука нет.

И еще:

И музыка мечты, ЕЩЕ НЕ ЗНАВШЕЙ СЛОВА.

Ты, мне кажется, унаследовал — через голову самых громких поэтов, безмерно обязанных Анненскому — его чуткость и музыкальность, но в ином жанре, так сказать. В жизни это называют тактом, это дар, какое-то чутье, опережающее впечатление. Когда я написал, что

раскаянье опережает грех,

эту простоту ты повторял. Быть может раскаянье и страховало тебя от греха?

Докучный лепет горя Ненаступивших лет.

Все эти невстречи Ахматовой и Цветаевой — не отсюда ли?

Как ты любишь ставить вопрос вместо точки…

Скажу по секрету: ТВОЕ ВЛИЯНЬЕ, к сожалению, поздно, но определенно я испытал.

Дневники в новомировских публикациях, отксеренных Ольгой Ксенофонтовой — Оля, спасибо! — я перексеривал и дарил, что-то зная чуть не наизусть.

Редкое чтение — начнешь и не можешь оторваться. Эффект правды, но правды глубокой, ИЗГЛУБОКА, опертой на то, что и я люблю — тут Герцен, Белинский, Некрасов. Особенно Некрасов — наш БУКВАРЬ, кладезь формул для определения «загадочной» современности. Вот пишу, а в памяти торчит:

Бичуя маленьких воришек

Для удовольствия больших

Являл я дерзости излишек

И похвалой гордился их…

Только ни тебя, ни меня они, большие, не хвалят. Ибо не читают нашей писанины.

Мою ты читал — замечательно великодушно, заставляя подтягиваться до твоих оценок.

Оцени:

Арабу Хоснию Мубараку за рифму благодарен я.

Когда поймаешь вора за руку, он отопрется: НЕ МОЯ!

Тогда с постыдною поспешностью ты сам же прочь бежишь как тать

перед ужасной неизбежностью затрещиной ему воздать.

У Хосния детишки хосники и жен несчетно — красота!

А мы, стыдливые христосик и, произошли не от Христа.

И смят оклад, и с мясом вырвано старинной ризы серебро.

В чулан заброшен образ Тирона как непотребное добро.

Богатого от небогатого угодник сей не отличал,

но брал за ворот вороватого и перед Богом обличал.

…Страна разорена и продана. Торг в алтаре, в чести жулье,

затем, что Тирона Феодора не чтит отечество мое.

Воровать — и чтить берущего тебя за ворот? А не воровать — не выжить. Таков момент.

Ты был человек ДОЛГА. Тебе понадобилась строчка И ДОЛОГ РУССКИЙ ДОЛГ — и донес ее до могилы. С нее начинается предсмертная твоя книжка. Вышли еще две книги, одна лучше другой. Тут был армянский вечер, я изображал средневекового книжника. Армяне уподобляют КНИГУ — ИКОНЕ. У них одних в нашем легкомысленном мире празднуется ДЕНЬ ПЕРЕВОДЧИКА.

Ты один в Костроме в «Северной правде» писал о грузинских переводах. Представь же себе нынешнюю областную газету со статьей о переводах… Твои статьи о театре, о кино, особенно о польском кино времен Ярузельского — дорого, опять, яичко ко Дню христову — твои очерки о людях задавали УРОВЕНЬ нашей культуре. По твоим стопам стал я издавать культурное приложенье к областнойгазете -и получил по рукам. Чуть кости не сломали. Но удар был мягкий, форма комплиментарная. Мягко стелют…

Итак, о ДОЛГЕ. Ты стихов не знаешь, они — тебе и о тебе. И того не знаешь, что мы, любящие тебя и безмерно тебе благодарные, и Тамара твоя прежде всех — собираем деньги на издание твоей Переписки. Она же — и венок тебе венок из воспоминаний, из восхищения — тех, кто тебя помнит и кому ты помогаешь жить. ЖИТЬ, мой дорогой — а не ВЫЖИВАТЬ.

Половина денег украдена в соответствии с законом, рассчитанном на общее жульничество. Такова презумпция. И нет исключений. А ведь ты БЫЛ ИСКЛЮЧЕНЬЕ в общей культурной жизни — ты жил праведнее других и многих.

Вор пойман за руку, но уверяет: РУКА НЕ МОЯ.

Вруке его зажаты, однако 35 тысяч на твою книгу и на памятник героическому пожарному псу Бобке, спасавшему младенцев из огня. Святое дело. Святые деньги. Но кулак не разжимается — как не может разжаться кулачок африканской мартышки, полный лакомых зернышек. В дырку сухой тыквы лапку-то она просунула, а обратно кулачок — никак.

Пушкин хулиганил насчет еловой шишки, которая ТУДА — легко и приятно, а ОБРАТНО — сам понимаешь… Теперь в Литмузее, откуда наши деньги украдены, торгуют золотом. Где еще и торговать — как не в благородном собрании. Почти в алтаре…

Вещей священный распорядок

в житейский хаос превращен.

Мой век земной обидно краток,

но ВЛАСТЬЮ ДОЛГА облечен.

Она неявна и безвестна,

в заботах малых без конца…

Но. ставить надлежит. на место.

стол. стул. лжеца и наглеца.

Незамедлительно и прямо.

Так действует пружинный спуск.

Так выгонял менял из Храма –

под зад коленом — Иисус.

Лотки с товаром богомерзким

круша и повергая в грязь,

Ha греческом и арамейском

ПОБЕДОНОСНО МАТЕРЯСЬ.

Кругом смотрящий на каланче замечает огонь

7 апреля 6

звонок из Москвы из конторы Гордона: подробнее о пожарном кобеле  Бобке, подробнее об альманахе «АБОРИГЕН».

Бобка.

Кругом смотрящий на каланче замечает огонь.  Бьет пожарный набат. Дежурный расчет облачается в бушлаты и каски. Лошади сами рвутся из станков, сами просовывают голову в хомут. Верховой всадник летит на жеребце, видит огонь, галопом возвращается к пожарному обозу, все скачут на пожар: впереди вестовой, за ним четверка с брандмейстером в медной каске,   трубач, топорники, ствольники, подсобники. Красноколесые дроги грохочут  по булыжной мостовой. Если ночь, то на колеснице горят факела, красные отблески играют на медных шлемах — все это громыхает, звенит, оглашается  криками и хриплым собачьим лаем.

Это сбоку пожарных колесеиц мчится Бобка — большой рыжий пес —
общий любимец команды и всей Костромы.

Домгорит, собаку обливают водой, и она ныряет в дымную тьму,
откуда доносится крик. Скольких детей спас этот могучий беспородный пес, — история не знает.

Он служил до старости и погиб под красным колесом. Из шкуры сделали чучело — в таком виде Бобка и досидел до 17 года. Потом было не до него.

Это я вычитал в книге Леонида Колгушкина «Костромская старина» (альманах«Костромская земля»№4 – 1999).

В контекстепоступательного расчеловечивания людей объяснять  попытку такого благого дела — установки памятника Бобке – ненадо.

Допустим,памятник уже стоит на скверике против пожарной калан­чи, что на углуПастуховской и Воскресенской улиц. Воскресенская – нынче Подлипаева: старые добрые имена расхватали боевики революции.ВКостроме возвращение старых имен идет трудно и туго. Я выпустил книжку «Нижняя Дебря» в 83 году, до сих пор на домах этой улицы, улицы нижнего подола, висят по две таблички. Вторая — ул. «Кооперации». Досих пор идет борьба имен: Русина борется с Советской… Можно бы тут предложить компромисс — оставить «Советскую» от вокзала до тюрьмы и продолжить ее до центра уже как «Русину». Ведь что ни город, то Советская. А еще Маркс на вопрос, какое качество считает он отвратительным, отвечал:   УГОДНИЧЕСШО. Именноугодничеством местных властей продиктованы все эти имена. Хреновые мы марксисты.

Бобка сидит на камне. Рядом с каланчой на обрыве к Волге гостиница «Русь» и ресторан при ней. Гости отовсюду. Гости неизбежно проходят  туда-сюда мимо Бобки, читая эпитафию благородному псу. Она краткая, но такая, что надо остано­виться и подумать о много. Надо подумать и ваятелю о выражении лица собаки. У Бобкиных лап лежит младенец…

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые…

Эти чувства и призван пробуждать бронзовый пес на сером гранитном  камне. И вернувшись восвояси, гость Костромы расскажет, какой памятник  видел он рядом с пожарной каланчей, что на Пастуховской. «В этом городе  умеюбыть благодарными» — это, видимо, он и увезет с собой как одно из лучших впечатлений.

Сабака спасала младенцев. Затемэтим городом и страной правил  Ирод в его присные. Вот он высится на чужом пьедестале и виден отовсюду.  Уж очень хороша площадка над откосом — место когда-то святое: здесь был  красивейший Успенский собор, его службы, часовня…

Вот Ирод поменьше — он непосредственный убийца всей царской семьи  включая больного царевича.

Какие прекрасные лица!  Как непоправимо бледны

Царевич, императрица, Четыре Великих княжны…

Переживаемая нами смута — жена приоритетов жизни подобная смене религий — это смута- наше взрослое дело. Но за что мучить детей? Как им понять, за белых они или за красных, за жертвенное служение идеалу, Родине Делу жизни — или за мил­лион?

Бобка вне смуты. Бобка — это разумное, доброе, вечное — в легендах  города и вот — в бронзе.  И не украдут его охотники за металлом, ворующие   чугунные крышки над канализацией и литые кресты с могил.Бобку охраняют пожарники.

Мрачное воспоминание:

собак-санитаров, помогавших медсестричкам вытаскивать раненых из-под огня, едва кончилась война, сгребли гицели и отправили
на  живодерню.

Мы победили фашизм — внешний. Но в себе кое-что носим. Если кандидат наук пишет брошюрку об арборицидах — убиении лиственных деревьев ради бодрости и пущего роста хвойных – это фашизм, в науке.Ни один лесной массив не взбодрился после опыления арборицидами. Ни одна сосна не порадовалась гибели осины. Опыленный лес мертвеет, его покидают птицы и насекомые.

Оставляю вне текста многие примеры жестокого кретинизма Хомо Сапиенс,  уничтожающего жизнь вокруг себя.

… Сделали мыло из тех военных собак. Каким мылом отмоемся
от совершенных злодеяний?

Все знают о СОБАКЕ ПАВЛОВА. (Но не все сопоставили образ мыс­лей и отвагу жизни великого физиолога — с тем знанием, что приобрел он, так безбожно вмешиваясь в судьбу и жизнь четвероногого существа. (Религиозный человек,   переступивший Первую заповедь ВО ИМЯ того, чтобы впредь не переступали ее люди и народы, имел в себе нечто, позволявшее тыкать  носомв грязь и кровь оголтелую власть, вставшую на путь уничтожения  народа.

иммунолог и бактериолог  Meчников вряд ли написал бы «Этюды оптимизма»- книгу об этапах человеческой, жизни, о «Царстве Божие внутри   нас», если угодно, — не видя этого царства под микроскопом. Эмбриолог, в  клеточке Творения, провидел он Творение в его торжестве и цельности.

Ткани тела так же прекрасны как само оно, изваянное, воспетое, послужившее к созданию Образа Божия. Да не сочтутересью эту   инверсию: ведь не так важно КТО КОГО создал… Что сами ткани  прекрасны, говорит Пастернак устамиЮрия Живаго. И здесь открывается  глубина гуманизма,столь чуждого самолюбивой и жестокойвласти.

«Хуманист!» — самое страшное ругательство Иоанна  Грозного…

… На Советской площади в Костроме восседает ныне Юрий Долгорукий:   обширный гранитный подиум,бронзовая статуя воителя, меч с крестовидной рукоятью: мечом крещал князь дику НЕКРИСЬ восточных дебрей.

Изваяние Долгорукова — загадочный анахронизм. Таких деятелей и воителей славили, славить перестали с началом «отвратительной демокраЦии» (эпитет   Пушкина) — и что же? — восславим ЗАВТРА? Кому же и чему импонировать  будет Долгорукий?

Он «не прославил себя в летописях ни одним  ПОДВИГОМ  ВЕЛИКОДУ­ШИЯ, ни одним действием добросердечия, свойственного Мономахову   племени. Скромные летописцы наши редко говорят о злых качествах  Государей, усердно хваля добрые; но Георгий без сомнения отличался   первыми, когда, будучи сыном князя столь любимого, не сумелзаслужить  любови народной… Он играл святостию клятв и волновал изнуренную внутренниминесогласиями Россию для выгод своего честолюбия…   Народ киевский столь ненавидел Долгорукова, что узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом Княжеский за Днепром, НАЗЫВАЕМЫЙ РАЕМ, также имение Суздальских Бояр, и многих из них умертвил в изступлении злобы. Граждане, не хотев, кажется, чтобы и тело Геор­гиев лежало  вместе с Мономаховым, погребли оное вне города, в Берестовской Обители   Спаса». Так пишет Карамзин о князе, воистину ПЕРВОМ БОЛЬШЕВИКЕ на Руси.

Что же делать школьнику, изучающему родную историю, глядящему на человека в кольчуге, простирающего руку прямо надего головой? И что думать костромичу, не читавшему Татищева и Карамзина? Оставляю эти вопросы — вопросами.

Не знаю, во сколько миллионов обошелся костромскому народу
символ власти, кажется, не претерпевшей серьезных изменений с 1917года по сегодняшний день. Самодержавие называть можно по-разному. Есть замечательная кличка: КЛЕПТОКРАТИЯ- власть людей, обреченных и неизлечимых: не могут не воровать. О том сокрушался и Карамзин — мыже привыкли.

Памятник Бобке должен быть сооружен на деньги, нигде не украденные, нами благодарно пожертвованные. На деньги ЧИСТЫЕ. Имею копилку с надписью: БАБКИ НА БОБКУ. На дне звенит мелочь. Что-то шуршит, но еле слышно.

Первые деньги на Бобку похищены из копилки Литмузея.   Похитительницу я держу за руку – но эта даматвердит: РУКАНЕ МОЯ! А я держу...А она…

Арабу Хоснию Мубараку за рифму благодарен я:

когда ПОЙМАЕШЬ ВОРА ЗА РУКУ, он отопрется: НЕ МОЯ!

Недалеко мы ушлиот времени и нравов эпохи,когда награждалось
зло и преступной была добрая инициатива. Лживый донос приносил
выгоду подлецу — недоносительство каралось.

Добрая инициатива скинуться на памятник Бобке, спасавшему
прадедов и прабабок нынешних законодателей, обязанных, быть
может, драгоценными жизнями своимибесстрашному псу, была
пресечена начальницей над Литмузеемгоспожой Павличковой.
НЕ ПОЛОЖЕНО, говорит закон, рассчитанный на воров и махинаторов
превращать сейф госучреждения в копилку личных взносов.
Прослужив в армии три года, я этот абсолют НЕ ПОЛОЖЕНО
возненавидел.

Когда изъяты били деньги известных мнелично честных и порядочных людей, ЗАПАХЛО KAЗAРМОЙ. Не в кузей — в ДОМ, любимый всею интеллигентной Костромой, вторглась команда областного Департамента культуры.Пальчики Павличковой, пересчитавшие наши рубли, оставили на них несмываемые отпечатки. Что скажу я людям, работающим в музеях Цветаевой, Чуковского, Пастернака, Паустовского, чьи деньги либо у меня,либо неизвестно где, но помеченные той дактилоскопией? В ДомеЦветаевой на втором этаже стоит СЛЕЗНИЦА — круглый аквариум, где рыбок нет, но лежат на дне и слоями нарастают рубли и доллары? Директрисе Дома скажуя: «Ты, Эсфирь Семеновна, не знаешь законов.  Московские павличковы изымут утебя эту копилку и еще подведут тебя под  статью…» Добро наказуемо, Эсфирюшка бажоная. НЕ ПОЛОЖЕНО, милаямоя,   то, что ПОЛОЖЕНО в копилку.

… Всеми средствами, всеми фибрами, всеми правдами, составляющими  НРАВСТВЕННЫЙ ЗАКОН, всю жизнь моюя считаю лишь попыткой   насаждать ЧЕЛОВЕЧНОСЬ. И только об этом —  все, что я написал…

А бухгалтерамкостромского ГТРК дарил я объемистого симпатичного  поросенка: получая гонорар, лишнюю мелочь опускать в этукопилку. И простоял поросенок с полгода, а потом пропал. Нашлась какая-нибудь  павличкова…

В Дневнике у Дедкова такая примерно запись: говорили с Лесновичем о пустяках. О том именно, что любая мысль, самая даженевинная, САМАЯ НИКАКАЯ, но выраженная по-человечески живо с улыбкой ли, с чертыханьем ли, но в забвении ОБЩЕЙ ЛЕКСИКИ, мать ее так, — на печатной странице невозможна.

Не должно сметь

Свое суждение иметь.

Ибо свое, СВОЕ  суждение СВОИ же слова тут и нужны. ( Иногда Ломаю синтаксис в угоду именно своей, обиходной речи… Ей в угоду «портил»   правильную речь Толстой. Платонова одни любили, другие высмеивали как юродивого за исковерканную речь. Бродский заметил, что вывернутый язык Платонова — сколок и  портрет современности. Многие писатели речь лемали,   но причины тут были разные. Вчерашний раскулаченный крестьянин в заводском цеху по производству смерти объяснялся на диком языке, и к немуподстраивался автор — цель же его была угодить той зверской политике, что звалась ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЕЙ. Угождать удавалось, но вместо художественнойткани выходила пародия).

Уничтожать живую речь — потомучто она ЖИВАЯ.

Олег Васильевич Волков, сиделец с огромным стажем, профес­сиональный охотник (как красиво он, как легко и стремительно ходил  по асфальту — истоптав тысячи верст по своим таежным путикам!) — так вот,   видит он, что мальчишка подстрелил из рогатки какую-то пичугу:

—        Зачем ты это сделал?

—        А чтоб не жила!

Поразглядывайте-ка в микроскоп эту фразу. Ручаюсь: вы почувствуете,   что глядите в телескоп и уже не в пространство, а во время, где воцарился АБСУРД. Умри чтоб не жил!

Начинаю письмо мэрше: Дорогая Ирина Владимировна, давайте дружить… Газетчик убирает последние слова.

Мои редакторы правеют, Их  проверяет ИНСТИТУТ:

Они стихи мои про-веют  И всю мякину издадут.   (В. Львов)

…  Учение О ТРЕХ ШТИЛЯХкажется мнепорочным в корне. Плоды его сегодня — расслоение народа на элиту, которая с низами не сообщается и на рабочие эти низы. Начинка пирога — криминал. Впрочем, это дело давнее, но до царя-батюшки достучаться было легче, чем сегодня до президента.

Красить наличники, обновлять палисадники, вырубать деревья и кусты, заслоняющие фасад…

25-31 марта 6 г.

Подготовка к армянскому вечеру 9 апреля и тягомотина с Литмузеем никак не даются в руки сразу. Или – Или. Аут аут. Письма чиновникам Костромы написаны, два письма, положенные на стол редактору «Костр. ведомостей»,пошли в дело, то есть рукой газетчика выдоены и перевраны, причем автор заслонился псевдонимом и подставил несчастную Валентину Павловну, теперь не директоршу Музея, а лишь сотрудницу. Ее непосредст­венная начальница г. Павличкова сейчас в Испании – то-то ее тамне хватало – а вернувшись, УГНОБИТ свою подчиненную, третируемую как нерадивую школьницу этой бабой.

Попытка разговора с губернатором не удалась, повторю ее по приезде из Москвы.

Вчерашнее утро ушло на ЭКСПЕРТИЗУ: оценивал по 3-бальной шкале проекты с меств контору «ОБРАЗА БУДУЩЕГО».Да, в контору. По языку продвинуто-ново-ультро-бюрократическому, супер-бюрократическому, мне почти непонятному,это уже цита­дель под бумажной броней. Надеюсь,и я ей непонятен со свои­ми СУС – сопли утирай сам – НВ – не верю – ННН – не надо наг­леть и проч. Проект из Кимр: красить наличники, обновлять палисадники, вырубать деревья и кусты, заслоняющие фасад… Будто не сам хозяин должен это делать, будто он позволит вырубать шиповник или жасмин и спиливать привычную старую черемуху… Насильно красив не будешь, милый город. И деньги немалые запрошены. Предлагаю передать их другому кимрскому проекту – спасению церквей… То есть суюсь, куда не просят, оцениваю проекты не по уставу, прибавляя плюсы или минусы,комментирую НЕ КАК ПОЛОЖЕНО.

Общее впечатление от проектов и нужд:крайняя ЗАПУЩЕННОСТЪ милойродины, деградация населения. Авторы проектов ВОПЯТ И BOЮT над судьбой сирот, над судьбой ПРИРОДЫ, над разрухой… Облекая вопли в бюрократическую дикую лексику, не умея говорить по-человечески … Или канцелярщина – или матерщина… От последней с трудомудерживаюсь.

Написал письмо Солженицыным.

ДорогиеНаталия Дмитриевна и Александр Исаевич!

Сначала так:

Арабу Хоснию Мубараку

за рифму благодарен я:

когда поймаешь вора за_руку,

он отопрется: НЕ МОЯ!

Пишу Вaм правой рукой, левой удерживая вора. Далее:

Тогда с постыдною поспешностью

ты сам же прочь бежишь как тать

перед ужасной неизбежностью

ЗАТРЕЩИННОЙ ЕМУ ВОЗДАТЬ.

У Хосния детишки – хосники

и жен несчетно… Красота!

А мы, стыдливые христосики,

произошли не от Христа.

Но это я не про себя и ужконечно не про Вас, А. И., – прятавшего молоток за пазухой при вызове к следователю.

Далее:

И снят оклад, и с мясом вырвано

старинкой ризы серебро,

в чулан заброшен Образ Тирона

как непотребное добро.

Богатого от небогатого

угодник сей не отличал,

а брал за ворот вороватого

иперед Богом обличал.

… Страна разорена_и_продана.

Торг в алтаре. В чести жульё,

затем что Тирона Феодора

не чтит отечество моё.

Деньги пахнут.20.000 долларов из Вашего фонда, на которые мы с Виталием Шенталинским и при участии Фонда Г.Белля смогли издать книгу «ЗА ЧТО?» деньги эти пахнут свежестью карельской озерной воды. Чистые деньги от небогатых хороших людей потихоньку собирал я на издание «Переписки» моегопокойного друга Игоря Дедкова и на памятник пожарномупсу Бобке, спасавшемумладенцев: обольют собаку водой, и ныряет она в дым– на крик ребенка.

Чистейшие деньги были мне однажды от ЛидииКорнеевны Чуковской. Тысяча рублей «от Леньки Пантелеева», сказала она

Там, где у человека, особенно русского, расположен Задний Ум, ощутими БУГОР БЛАГОДАРНОСТИ. Так пишет Герцен. Некто сфотографировалменя и Вас на презентации книги Инны Лиснянской. В профиль и особенно в этот моментзатылок мойвыдается как сплошной Бугор Благодарности.

За Инну я тогда порадовался, еще изумил меня подробнейший анализ ее стихов, данный Вами. Но еще больше и совсем по-иному изумила меня Лиснянская, принявшая после Солженицынской премии – премию государственную – из окровавленных рук Ельцина.

Дыхание живой воды – и такой смрад…

В Костроме на Сковородке (ныне обезображенной снесением деревьев на одной половине сквера) расположен Литературный музей.

Здание с колоннами, бывшая гауптвахта. Но не гауптвахте клицу эти 6 колонн ине гауптвахте место в центре, да такое видное. А Литмузею в самый раз. Уже 10 лет как он тут красуется, сюда тянутсятуристы, тут люди из кологривов и солигаличей оставляют восторженные отзывы, а для нас, литературных людей Костромы – это ДОМ, теплый и обжитый.

Беда в том, что он очень нравится «BОЕННЫM ПАТРИОТАМ», то есть чиновникамДепартамента культуры, которым прибыльно будет иметь здесь «Военно-патриотический» музей. От литературы какая прибыль? Прибыль – от игровых автоматов с военной начинкой, от военной аренды «Колонного зала». Моральная прибыль – от костромского соответствия общей Доктрине военизации штатской жизни, коли в армии дело дрянь. Уже посадили мы самих себя в камеры квартир, забронировались дверьми – в каждой глазок – уже вглядываемся, поднимаясь по эскалатору, в подозрительные лица подозрительных национальностей, к чему призывает нас трансляция метро. Вынимаешь зеркальце, приглядываешься к себе и САМ ИДЕШЬв ментовку.

Это и есть военный патриотизм.

В наш ЛИТЕРАУРНЫЙ ДОМ явилась инспекция Департамента культуры и изъялаконверты с чистыми деньгами, разрывая каждый… я бы сказал ГРЯЗНЫМИЛАПАМИ, но как быть, если это женские ручки? Принадлежат они госпоже Павличковой, надзирающей за музеямиобластного подчинения, от чего те стонут, и занимающей место директора костромского Фонда культуры. Это отделение Фонда, которым руководил Д.С.Лихачев, а теперь руководит Н.С.Михалков.

В тяжеломэтом городе любят власть и трепещут перед силой. На презентации тома «Поэзия ГУЛАГА» – у Вас роскошный Дом на Таганке, где роскошь и удобства не отталкивают – напротив – на той презентации я передал для Вас Мунире Дневник Дедкова,прожившего в Костроме 30 лет. Ох, тяжел Город! Но я тут ро­дился. И со времен Дедкова тут мало что изменилось. Все те же ИРОДЫ стоят на своих и чужих пьедесталах, все то же имя Крупской никак не сойдет с фасада Центральной Библиотеки. Все те же ЗАХВАТЧИКИ – терминология Дедкова – помыкаютнаселением и грабят ограбленных. А совсем недавно воссел на костромской стол все тот же Долгорукий, воистину ПЕРВЫЙ БОЛЬШЕВИК на Руси. «… Не прославил себя в летописях ни однимподвигом велико­душия, ни однимдействием добросердечия, свойственного Мономахову племени… Он ИГРАЛ СВЯТОСТИЮ клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию для выгод своего често­любия. Народ Киевский столь ненавидел Долгорукова, что узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжескийза Днеп­ром… Граждане,не хотев, кажется,чтобы и тело Георгиево лежа­ловместе с Мономаховым, погребли оное вне города…» Как такого было не посадить на коня на Советской площади против Моссовета? А год назад – в кресло на Советской площади в Костро­ме?

Очень хорошо у Карамзина это ГРАЖДАНЕ. И недостижимо завидны нравственные оценки любого и каждого предмета, на который обра­щает свое и наше вникание Историк. (Ваш случай, Александр Исаевич, тут исключение. Достижимо и завидно, что и следует из статей и заметок о Вас, оставленных Дедковым. Лучше него, кажется, о Вас никто не написал. И в лучшем смысле НОВОМИРОВЦЕМ был и остается Игорь. И остается, я бы сказал, отроком из благородного семейства: для него всегда свежо и страшно, НЕСТЕРПИМО для него – привычное для других. На обложке его предсмертной книги «Любить? Ненавидеть? Что еще?..» есть сноска: «заметки о нашей быстротекущей абсурдной жизни». Абсурды и помогли ему сойти в могилу.)

Если овечки костромской интеллигенции позволят вытряхнуть из Литмузея его начинку – а она хороша! – и разместить там экспонаты вроде кольчуги и меча Долгорукого – покопаются и найдут, как нашли ужечереп Сусанина – и всякое другое во славу военщины и полицейщины, вплоть до наручников, уже продающихся в отделах ДЕТСКИХИГРУШЕК, – если это произойдет, то грош нам цена.

А я запью и в пьяном виде буду громко и сопливо каяться: не написал Солженицыным!.. Потому и пишу.

Когда выдворяли Вас, я учил детей в селе Николе (том самом, где сгорела церковь СО ЗВОНОМ, какзначится уДаля. Видимо, звонарь звонил, пока колокольня горела… Святое место!)Учил детей русскомуязыку, литературе и гражданским доблестям. Как раз тогда, когда оскверняли могилы Ваших родных. Тогда, когда хоронили Твардовского. (Он рассказывал мне: приехал в Рязань, усадили меня, пока готовили стол, дали рукопись – раскрыл, читал И РЕВЕЛ КАК КОРОВА… Вряд ли Вы это знаете: А.Т. таких вещей стеснялся, мне же говорил в подпитии и чувствуя во мне ЛЮБЯЩЕГО ЧЕЛОВЕКА… (И в двойных скобках: Ваш «Теленок» написан любящим человеком, и диву даюсь, когда говорят иное).)

…Учил детей пониманию гражданских подвигов, которые «темны и глухи». Учил понимать государственное свинство. Михалковы и Марковы правили бал. В ИХНЕЕ время имел я честь участвовать в защите от них – домов Чуковского и Пастернака в Переделкине. Люша, после нашей победы, говорила мне о намерении написать книгу об этой абсурдной и постыдной тягомотине: Литфондоттягивал для оргсекретаря СП СССР Верченки Чуковский дом, забывая, что разжирел на переизданиях Корнея Ивановича.

Закон был на стороне Литфонда – передать дачу умершего аренда­тора живому, без заботы, комуи ЧЬЮ… Это скушная материя, но мне она нужна сегодня: по закону, в ведении област­ного Департамента культуры находится этот наш Дом. И про­тив того закона сегодня возникла почти вся костромская интеллигенция – кроме, разумеется, двух местных союзов пи­сателей. Ну как же, против кормящей власти! Издать-переиздать свое творение к своему юбилею – для этого надо обойти с протянутой рукойодин – два – три департамента. И – дают. И – издают. (Самый отвратительный наш обиход повсюду – от районного городишки до столиц). Очень помню Ваше, Александр Исаевич, НАРОДНЫЕ ДЕНЕЖКИ…

Прочь! Гнушаюсь ваших уз – по слову Некрасова. А дальше:

Проклинаю процветающий

Все-берущий, все-хватающий,

Все-ворующий союз!

Итак, столкнулись нравственный закон и ведомственный устав. Как сталкивались Литфонд и ОБЩЕСТВЕННОСТЬ, так трудно рождавшаяся и толком еще не родившаяся за полвека.

И добро бы, Департаментом культурыруководили люди культу­ры!

Если при них останется… если пóд ними останется Литмузей, в нем не будет угла Дедкову и должного пространства Солженицыну. Вдовою Евгения Осетрова Музею подарена библиотека мужа. Спасибо. Мне, однако, известно, что кроме любви к русской старине и книге вообще Евгений Иванович любил и власть. Его личное дело. Но власть требует, чтобы любило ее все писательство! Какой шухер был в Костроме, когда выяснилось, что поезд Ваш с востока мимо Костромы не прое­дет! Описать его не могу,меня тутне было. Такие вещи опи­сывал, опять же, Дедков. Он умел связывать одно холопство с другими, жил во многих временах…

Чего же я хочу?

Я хочу писать бесконечное ПИСЬМО ИЗ ПРОВИНЦИИ людям, кому это важно.

Я прошу Вашей помощи. Надо либо переподчинить костромской Литмузей, который и статуса такого не имеет (!), будучи Музеем вполне – городской власти – унас хорошая и умная женщина градоначальница – либо переподчинить его напрямую Министерству культуры. АГРЕССИВНАЯ СЕРОСТЬ правит нами в этом городе. (Избавляю Вас от описаний.)Серость уже воздействовала на М.Е.Швыдкого, – это видно по его письму к губернатору Шершунову – серость, видимо, всех устраивает. Одна ножка в туфельке – другая в лапте, и это ей неведомо. Ейнужен ДОХОДНЫЙДОМ – таково веленье времени. У нее сильные карты.

Ваш великий пример и мой скромный опыт говорят, однако, что ей, СЕРОСТИ В ЗАКОНЕ, нас не победить. Аминь!

Мойбугорблагодарности, дорогие Солжени­цыны, благодарности Вам не только моей – поболе верблюжьего горба.

Ваш – Владимир Леонович

Кострома, 27 марта 2006

(Продолжение)

На икону Святомученика Феодора Тирона собирали деньги нерчинские каторжники. Церковь Воскресения на Дебре, где 6-летней девочкой пела мама, построена на золото, от которого отказывались русский и англицкий купцы : «бочонок не мой». Заладил о деньгах…

Мама лечила курсантов 3 ЛАУ. Вы, А. И., не болели. Сказать «жаль»? ? Кабы болели да кабы провожали 30-летнюю докторицу до ее дома на Пастуховской…

Провожал ее рыжий капитан Кривой – не помните такого? Про Святого доктора Федора Петровича Гааза, на которого молилась вся каторжная и тюремная Россия, написал Лев Копелев. Для меня эта паутина (сюжетообразующая) не есть литератур­ная ценность. Нравственная – да. Мне в ней – как в гамаке. Я среди нее – тут и Чуковские, тут и костромские страдальцы, один из них Авенир Петрович Борисов, он у Вас в примечаниях «Архипелага», тути Тамара Милютина с ее книгой «Люди моей жизни» из Вашего фонда – книга великолепная, стихи бедного Юрия Галя из нее вошли в книгу «ЗА ЧТО?» и вышли в антологию С.Виленского, Тамара же Павловна первым браком была за Иваном Лаговским, костромичом, да таким, что вместе они издавали Вестник РХСД с редакциями в Париже и Таллине… я среди этой паутины – как дома. А ещепосылаю Вам две стран­ички, где Вы не принимаете орден из рукЕльцина, а я – той вероятной госпремии. О Вашей «паутине» и Ваших рабочих анге­лах Вы знаете много,но их гораздо больше, чем знаете. И теперь судите: могу ли я не написать Вам – терпя бедст­вие? Этиребята у власти, ни снегов ни песков не месившие, не знают России и не любят ее. И ни за что не отвечают. Стал я, лет пять назад, выпускать Культурное приложенье к обл. газете, заявил начальству свой проект – в нем была тема наших НЕСЧАСТНЫХ (материалы из шкафов РЕПКОМА – Комис­сии по литнаследию репр. писателей), тема лишенцев, тема гражданской войны в Костромском крае после 17 года… Тут же мою восьмиполоску из рук у меня выбили. Сделали это вежливо, то есть подло, на мое место поставили Е.З., друга ГБ…

Остановите мир и дайте мне сойти!

23 марта 6

ГЕНИЙ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА – композитор Владимир Станчинский.

В словаре БЭС не значится. Умер 21 года.

На его родине в Оболсунове Ивановской области позавчера открывали Музей его имени. Это – труды Валентина Сергеевича Матвеева, Вали, исполнявшего его музыку. Президентский грант. Ездили туда с Викой плюс Маша Сталюкова, преподаватель муз. школ. Достал машину Алеша Герасимов, ныне Алексей Александрович, начальник Департамента образования и науки. Алеша выручает нас уже второй раз. 33 года назад выпускал я их, десятиклассников, в жизнь. Петрецовская школа, село Никола. ТРУДОВОЕОБУЧЕНИЕ – теперь оно мне видится более разумным, чем нетрудовое, о жертвах которого говорить излишне. А тогда ДЕТОК было жалко – на льнах, на картошке, на сенокосах. Колхоз разваливается, колхозники калымят и пьют, работы гнушаются, воруют и подворовывают. Спасибо товарищу Сталину за внедренную в жизнь науку выживанья, за туфту лагерную и халяву всевозможную.

Валя был за роялем, я рядом – импровизировали мелодекламацию:

Седой, словно дух бесконечной дороги,

сюда из-за тысячи дней

притащится этот старик колченогий

и станет у двери моей…

Ивановский Губернатор – сын Александра Меня. Я посетовал, что среди ПЕРВЫХ ЛИЦ (украшенье чиновничьего лексикона) нет самого первого: у нас были прекрасные отношения с его батюшкой. Амвон о. Александра был не только в храме – бывал и на эстраде. Мы с Аликом Зориным и Тамарой Жирмунской прекрасно вписывались в течение проповеди. Особенно любил А.В. моизавиральные апокрифы и еще нечто, о чем так самонаде­янно я пишу:

между мусора прусского

и РОДИМАГО БЛАГОСВИНСТВА

перенял жилу русского

духовенства.

(такую бы жилу – да сейчас, да покрепче!)

Письмо от Ольги Коловой из Матвеева: в Николо-шири открыли музей Николая Ивановича Балухина. Я как-то навестил его и Валентину Ивановну в их домике в Панове, это 5-6 км от Парфеньева. Старики – ярославцы, оставили детям квартиру там, жили – не тужили в деревне. Николай Иванович тут родился. Хорошо П0СИДЕЛ во времена оны. ЗА ЧТО? Возможно, за склонность к шутке. Это когда еще не пошутил, но уже арестован.

Балухин ходил по окрестным пепелищам и ставил кресты на месте бывших деревень. Скоро вся Русь наша сельская укра­сится крестами. Городское же население начнет – по Менделе­еву – убывать без деревенской подпитки. Развитие однополых браков и публичных домов ускорит дело.

Балухину я дарил первый том«ЗВЕНЬЕВ», где Соловки и проч. Жаль, не навестил стариков после того, как сам поставил обетный Крест всем безмогильным, безвестно пропавшим в окаян­ные годы окаянной власти. Это на погосте Пелус-озера – с молитвою Богородице:

СПАСИ

СОХРАНИ

ВРАЗУМИ

(собственно, и молитвы ведь возникают обновленные – по ходу нашей «быстротекущей абсурдной жизни». Слова Дедкова на обложке его предсмертной книги. От молитвы ОБНОВЛЕННОЙ не прочь был Александр Мень… Во-время его прикончили – уберегли от ересей СТАДО…)

Между прочим пишет моя Олинька и про Матвеевскую библиотеку, где сама – при ее-то инвалидном здоровье! – много работает, где подбирала с полу книжки Курочкина, Бориса Корнилова, Кедрина… Это парфеньевские курицы наводили порядок, осво­бождали полки для Дашковых и Благовых… Благова… Вытащить кишку и повеситься! И это – МОЯ ЛЕСЯ! Десять романов – в насмешку над собой, Еленой Крюковой, «внучкой Марины Цветаевой» – тут Евтушенко прав, прав Аннинский, прав Володя Корнилов. Но увидев «Благову» в книжном магазине в Рядах, я перестал туда заходить. Стыдно…

Что ты наделала…

Женя спасал Лесю от долговой ямы. Пусть спасет теперь культурнуюКострому от Павличковых – как я спасал его доброе имя в давние времена. Сказать: «недобрые»? Не скажу.

На книгу Кедрина, уже без обложки, наступил острый каблу­чок. Это мне напомнило «след человеческого копыта» на тетради Блока в разграбленном Шахматове.

Олинька пишет: «Всю зиму была в беспокойстве за библиотеку. В январские холода Наталья работала при минусовой температуре. И никому ни в шапочку, как говорится. На книги всем давно наплевать. А на живого человека? По пять часов сидеть в морозиль­нике при раскаленной печке – каково? Помещение ветхое, стро­ено в 50-х годах под маминым руководством из старой, привезенной откуда-то школы. Сейчас все сгнило, все разваливается, вываливается угол, провалился пол. Надо срочно переселять библиотеку. А куда?.. В школе места не оказалось, в админист­рации не оказалось желания нас принять…»

Бандероль: книги от Британишского и Астафьевой. Володины – переводы из Американских поэтов (Уитмен, Крейн, Сэндберг, Хьюз…) Его же – книга статей «РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ ПОЭТОВ». Панорама вширь и вглубь. От Яна Кохановского (16 век) до Виктора Ворошильского, умершего 10 лет назад. ЗОЛОТАЯ РОССЫПЬ – и это к двум томам переводов, сделанных им и Наташей, подаренных мне лет 5 назад. Одна книга – билингва, это мне уроки польского языка.

Такая работа есть ПОДВИГ в обоих значениях, но больше в старом: «гражданские подвиги темны иглухи». Подвиг этих род­ных мне людей именно таков. Таковым и останется – даже в случае Нобелевской премии. Слишкомдалеко НЕ ТУДАзашел, залетел мир людей.

Остановите мир и дайте мне сойти!

Но сделать этого некому.

Колдуем над Армянским вечером.Чем прикрыть невежество? Где мои переводы из Маро Маркарян, Сильвы, Гевонда Алишана и Рубена Севака? Есть, правда, две книжечки Геворга Эмина, есть мой милый Ким Бакши, есть Сэда Вермишева. И есть библиотечная Мария Петровых, 30 лет никем не востребованная в этомгороде. По логике тех КУРИЦ, книжку этой дивной, этой трогательной ее совершенной беззащитностью женщины, почти бесплотной, ничего не хотящей от этой жизниВЗЯТЬ – кромелюбви – и стремящейся ВСЕ ОТДАТЬ, – книжицу этой одареннейшей поэтессы и переводчицы, спасаемой только ГОЛОСОМ своим, – книгу этого поэта по логике тех куриц надо уничтожить: НИКТОНЕ ЧИТАЕТ ДАК…

Армян перевела она блистательно – движимая состраданием судьбе народа, так много пережившего. Она, конечноже, лучше всех переводчиков и сердечнее всех знала речение ЦАВЭД ТАНЭМ – УНЕСУ ТВОЮ БОЛЬ.

В каком углу родного языка таится что-то подобное?

Эта зима Оле Коловой дается трудно. Не оставляет какая-то непонятная температура. В письме об этом – ни слова. Зато СТИХИ О СОБАКЕ – о чем я просил. Все собаки Матвеева обожа­ют Ольгу. И каждого, кто хромает, неизвестного, облаивать не спешат. Я уже писал: глава Парфеньевский НА БОБКУ дает 5%. Даст и Кольцов, построивший матвеевский храм. (Сей­час Кольцов хлопочет за библиотеку – надо спасать книги.) Шлет Ольга и стихи Валерия Савостьянова. Вот одно.

Они лежат в оврагах, в буреломах,

Давно закончив путь свой боевой.

Как витязи в раздробленных шеломах –

в пробитых касках,съеденных травой.

Они – зверьем растасканные кости

И души, заплутавшие во мгле.

И хочется лежать им на погосте –

В родной, врагу не отданной земле.

А ты все пьешь в трагические даты,

Салютом оглушенная страна…

Пока не захоронены солдаты,

В России не закончилась война.

По одному из грантов Гордона прибирать растасканные сиро­теющие кости едут в Тверскуюобласть костромские ребята-поисковики.

Открытое письмо директору Костромского отделения Фонда Культуры РФ (21 марта 2006 г.)

Госпожа Павличкова,

внушить вам понятие о личности, трудах, о месте Игоря Александровича Дедкова в русской культуре я затрудняюсь. По оценке Кима Смирнова («Новая газета»), имя Дедкова стоит в ряду имен Белинского, Чаадаева, Аполлона Григорьева. Это справедли­во, но сюда просятся и другие имена, например, имя Герцена.

Кабы знали вы, кто такой Дедков, вы не арестовали бы деньги, собираемые его друзьями и почитателями, – но приобщили бы к конвертам, хранящимся в сейфе Валентины Павловны, и ваш конверт: ОТ ПАВЛИЧКОВОЙ – НА ИЗДАНИЕ ПЕРЕПИСКИ Д. – и следует сумма. Какая?

Если б конверты с самыми чистыми из возможных деньгами вскрывало лицо мужского пола, я употребил бы выражение ГРЯЗНЫМИ ЛАПАМИ. Но конверты вскрывали женские ручки, и я не знаю, как мне быть.

С деньгами на Бобку – проще. Это пожарный пес, в позапрошлом веке вытаскивавший орущих младенцев из горящего дома. Обольют его водой – и он ныряет туда, куда человек нырнуть уже боится. Бобка погиб под колесами пожарной телеги. Если вы костромичка, то нетрудно вообразить, что, МОЖЕТ БЫТЬ, вы обязаны вашей дра­гоценной жизнью тому беспородному псу. МОЖЕТ БЫТЬ, вашу пра-пра бабку он и спас? Стоило вам об этом подумать – вы бы и на Бобку разорились. Николай Веракса, заместитель Гордона, оставил НА ПАМЯТНИК ГЕРОИЧЕСКОМУ ПОЖАРНОМУ ПСУ первые 5 тыс. рублей. Глава Парфеньевского района Лихачев дает на соору­жение памятника 5% его стоимости.

Завет Пушкина возбуждать добрые и благородные чувства в забывчивых людях этот пес выполнил. (В Японии стоит памятник собаке, приходившей на аэродром ждать хозяина в течение 16 лет).

Все это просто. Сложнее понять и назвать человеческое злодеяние: собак-санитаров, помогавших вытаскивать раненых из-под огня, – едва кончилась война, отправили на живодерню. Из них сделали мыло…

Каким мылом отмыть руки злодеев?

О Бобке пишет в книге «Старая Кострома» Леонид Колгушкин (4 и 5 выпуски Альманаха «Костр. земля» – 2005).

О том, что деньги и на книгу и на памятник можно либо перечислить по счету № – следует вереница цифр – или отдать в добрые руки Валентины Павловны, я писал в костромских газетах и го­ворил об этом еще в апреле 5 года на Дедковских чтениях. О Бобке буду писать.

Переписка Дедкова обширна, книга станет бестселлером. Астафь­ев, Распутин, Быков, Адамович, Гранин, Залыгин, Лацис, Лесневский, Аннинский, Курбатов, Конст. Воробьев, Вит. Семин, Федор Абрамов, московские и костромские журналисты, люди кост­ромской земли, неизвестные, но интересные и дорогие Игорю – все это соберется под обложку книги. Она украсит серию «КОСТРОМСКАЯ БИБЛИОТЕКА», первые книги уже пришли к читателю: книга Ирины Тлиф о родове Розановых и «Писцовая книга» Костромы 17 века. Готовы к печати еще две книги.

Вы, сударыня, вторглись в незнакомую область. Вы насту­пили на грабли – и стремительное движение их ЧЕРЕНЯ, их граблевища я этим письмом еще перехватываю.

Вы искали ценности – и нашли их. Эти скудные рубли имеют большую моральную ценность. Еще большую имеют альбомы, содержащие летопись дней и трудов Музея, вам неведомых. Отзывы тех, кто побывал в Музее, видел самые разные экспози­ции – от японских кукол и восковых фигур до художественных фото Б.К.Коробова, кто слышал пояснения экскурсоводов, – эти отзывы суть чистое золото. Это голоса из народа, ОСТАВЛЕННЫЕ НА БУМАГЕ. Вот тут бы вам и искать – и уйти обога­щенной…

Часть денег у вас, часть у меня – добро пожаловать с обыском – часть у Тамары Дедковой и у моих друзей в Москве. Среди них – громкоименитые люди… Представляю их реакцию на ваши действия.

И это вы – после Антонины Васильевны Соловьевой – руководите костромским Фондом культуры?!

Это вы так любите и понимаете поэзию, что даете мне ОДИН ЧАС – провести поэтический вечер в Литмузее? И мне и аудитории понадобилось ТРИ ЧАСА – вам же понадобилась объяснительная записка от сотрудников Музея: на каком основании… и т.д. ЗАПАХЛО КАЗАРМОЙ. Этот дух мне памятен – по московским и шуйским казармам, по Гороховецким лагерям. Там я оставил здоровье, но приобрел льготу громко стучать костылем в коридорах власти.

Я давал вам возможность вернуть похищенные деньги Вален­тине Павловне и извиниться перед ней. Вы этого не сделали. Пеняйте на себя. Черень граблей я выпускаю из рук.

Владимир Леонович,

лауреат премии им. Дедкова,

член Экспертного совета движения

«ОБРАЗ БУДУЩЕГО».

14-21 марта 2006

Мэру г. Костромы

Переверзевой И.В.

Дорогая Ирина Владимировна,

давайте дружить. Вам ПЕРВОЙ посылаю и делаю открытым письмо госпоже Павличковой. Оцените. Говорил ли Вам Алеша Зябликов, как срывали его вечер в центр. Библиотеке и что последовало как инерция страха? Вечер срывали, боясь Вашего присутствия. Это был предвыборный момент, мэром Вас еще не избрали, и соперник Ваш принял свои мЭры – подлые и трусливые: обязал подвластную библиотеку не допустить ни вечера ни Вашего вероятного присутствия на нем. Уже сняли всю красу задника – публикации Зябликова, оформление Пшизова, и проч., не известив Алексея загодя о своей послушной инициативе.

Но не на того напали: Алеша все вернул на места, вечер состоялся и не перешел в митинг. Двое СЕРЫХИ БЕЗВИДНЫХ агентов вражеского стана были разочарованы. Вы же проявили предвыборную мудрость – не появились НА НАРОДЕ в тот момент.

Но инерция страха осталась, и директорша Библиотеки, угадывая чувства Департамента культуры ко мне, запросила начальство: а как быть с Леоновичем, вечер которого назначен на такое-то число? Укрывшись за клерка, шеф Департамента вечер мой запретила. Е.Чугунов, не зная меня, оказался мальчиком для битья, но проявил себя идеальным стилистом: отказ имел безукоризненную комплиментарную форму: Александру Бугрову и мне спущена была бумага, шедевр своего рода, откуда следовало, что зал библиотеки недостаточно хорош для Леоновича, и пусть он убирается в Литмузей. … Когда у меня выбивали из рук восьмиполоску «СП-культура», комплименты мне сочинял г. Галицкий, прошлый мальчик д. б. Но у мена нет охоты их бить, хотя Женьку приходится разок шлеп­нуть, ибо это мое к Вам письмо вызвано раздраженным НЕПРИЯТИЛЕМ ИХ СТИЛЯ: ведь не просто же они начальство – они начальство над костромской культурой, имена и лица которой одно другого краше; Лебедев, Очаговия, Сапрыгина, Хачатурова, Муренин…… Имен ПЯТЬДЕСЯТ – все они были встревожены судьбой Литмузея и все поставили подписи – обзвон по телефону – под письмом в МосквуСергею Филатову: СОХРАНИТЕ МУЗЕЙ!

В Ваши ДОБРЫЕ РУКИ он и просится. Я обещал Вам статью с этим заголовком – она напечатана и не то что сохраняет, а НАРАЩИВАЕТ свою актуальность.

.

Представьте же на одной Вашей ноге туфельку, а на другой лапоть. Непредставимо. И я присоединяюсь к восторгу Казиника: градоначальница Костромы – замечательно образована! Кто, какой город может похвастаться таким мэром?

С этой точки оглянувшись на губернское культ. начальство – по счету ШЕСТОЕ на десятилетней бытности Литмузея – испытываешь неловкость – неловкость абсурда.

На обложке своей предсмертной книги Игорь Дедков выносит слова: «Заметки о нашей быстротекущей абсурдной жизни». ЕЕ суть выра­жена Шекспиром в 66 сонете. Судя по всему, абсурд – категория вечная.

Поездка в Буй, чествование Юлии Жадовской. Роскошный автобус наполовину пуст. Горсточка людей культуры едет отдельно от едущего отдельно начальства. Им является Женька Чугунов. Новенькую Волгу или «Мерседес» – они как сестры – гоняет Чугунов туда-сюда безо всякой нужды.

На поездку в Ветлугу, где покоится прах Василия Розанова-отца, машины у начальства не оказалось. Пришлось фрахтовать ее у добрых людей.

На поездку в Парфеньево – презентация книги Ирины Тлиф о родословииРозановых и Елизаровых, торжество открытия храма в с. Матвееве – машины у начальства тоже не оказалось. Тут начальство церковное. Хрен редьки, как и было всегда, не слаще.

Пришлось просить у Алексея Герасимова, начдепа образования, его личную машину. Алеша дал нам ее – по старой доброй памя­ти: в 73 году я был их классным руководителем и выпустил в жизнь, привив некоторые понятия о НРАВСТВЕННОМ ЗАКОНЕ ВНУТРИ НАС (и получив прививку от них).

Я загадал на тебя.

Вот что сказал мне Исайя:

ИДИ СПАСЕШЬСЯ СПАСАЯ

ИЛИ ПОГИБНЕШЬ – ГУБЯ.

Много стихов я им начитал… Слушали хорошо… Где, как не в поэзии, музыке, вообще в искусстве и живет НРАСТВЕННЫЙ ЗАКОН? Когда, как не в нежном еще возрасте, впитывать его невнятные, но прекрасные статьи? То-то и был я отлучен от Библиоте­ки, куда ходит этот нежный возраст!

Что же сделал я за пакость? – вопрошал Пастернак. И что за па­кость я сочиняю? Благодаря ей попал я в несколько энциклопедий и чуть ли не вляпался в Госпремию, ту же Сталинскую, от которой спас меня шутливый характер и загодя объявленное намерение отмыть госденьги, издав на них книгу своих каторжников из фондов Комиссии по литнаследству репрессированных писателей, членом которой числюсь. Для краткости РЕПКОМ. (По глупости я сказал Галине Ивановой, что эти материалы будут желанны в «СП-культуре». В итоге абсурда редактором вместо меня стал Е.Зайцев, маститый журналист и друг ГБ, о чем предупреждал Игорь Дедков своих друзей. Любовь наша К ОРГАНАМ, по-видимому, неизбывна).

«СП-культура» умерла легкой смертью на руках Зайцева и не стала ни альманахом, ни журналом «Русина Улица». Именно в журнал хотел я вырастить восьмиполоску, пользуясь благорасположением ко мне столичных толстых журналов, где печатался.

Я уже погружал руку в портфели «Н. мира»и «Др. народов» и вынимал оттуда всякое-разное, чтобы Иноземцева в Аносове, Попов в Вохме, Травкин в Судиславле, Балашова в Чухломе, Тугарина в Щелыкова (моя ученица), Колова в Матвееве и другие талантливые люди в других HEПУСТЫХ местах получали бы через КОСТРОМСКОЙ АЛЬМАНАХ прозу, стихи, публицистику – из центра, лишенного Провинции, предварительно и рекламно печатая у нас свое лучшее – целиком или частично центр получал бы радость ОТДАВАТЬ. Нравственный закон подчеркивает, что радость отдавать несравненно больше и богаче радости получать. Отдавали бы наперебой – в город Дедкова, все же лучшего критика и человека завидной жизни…

ИГОРЬ БЫЛ УМЕН. Кострома его вырастила в известном смысле – московского мальчика из семьи военных.

Цель моя была – провокация. Возбуждать и подкармливать таланты – вот и вся простота. Департаменту культуры этого было не надо.

Теперь так. Скажем, Ваш концерт, Вы исполняете – ну хоть «Апассионату».Но КУЛЬТУРНОЕ НАЧАЛЬСТВО над Вами отпускает Вам на Бетховена 5 минут. «Боже, кто надо мнойтакой умный?» Надо мной такая умная г. Павличкова. На вечер поэзии 28 марта отпустила МНЕ – ОНА 1 час. От 17.00 до 18. 00.

Вечер прошел неплохо, кончился в 20 часов. За нарушение регламента отвечала Валентина Павловна. Запахло казармой.

Позвонил своему другу пианисту Валентину Матвееву. На 3 части именно «Апассионаты» уходит примерно 8-3-7 минут.

(На-днях Матвеев едет в Тейково – открывать Музей Станчинского – для Ивановской области событие.)

Отводить ОДИН ЧАС на поэтический вечер – значит не иметь представления ни о стихах, ни о вечерах, не знать и не хотеть знать, кто перед кем что читал и собирается читать. СТИШКИ…

Была красавица – теперь уродка.

Что сдедали с тобою, Сковородка!..

Столетний дуб по возрасту – дитя.

С каким идиотическим стараньем

Загублены деревья В ДЕТСТВЕ РАННЕМ!

ЗА ЧТО? И пальцем у виска крутя,

стою на сквере с жалким, покаяньем…

Нашим дубам нет и сотни лет. Коломенским в Москве – за 800.

Ровесники наших городов.

Но самое презренное – СТИЛЬ Ихней работы, ихней жизни.

Ну – спилил полсковородки, врасплох и под покровом, нашкодил и – убоялся, прикрылся лживым плакатиком о ветхости деревьев, вкопал 4липки холодной рукой: из 4 больные 3.

Ваш предшественник, удививший меня тем, что на подаренную ему книгу мою НИКАК не отозвался, усадил Долгорукова в скверике, выкорчевав без нужды несколько деревьев. На помпезность и величие в бронзе и мраморе я лично нагляделся: МОЕ отно­шение к таким вещам пусть и остается моим. Но в Париже по выходе из парка Тюильри (?) я увидел бронзового сидящего садовника. Уработался человек – и присел отдохнуть. От каких же трудов устал наш князь?

В «восточном краю древней России», где мы с Вами живем, насаждал он христианство. Методы сего переняты были им от Владимира и пахли кровью и дымом. Язычников тащили и заталкивали в христианство, над их святыней надругались

и первую память души

пожгли, посекли потопили…

Воистину на крови ставил Георгий церкви. Да, основал Юрьев Польский и Москву, от которой сейчас мы стонем. Да Дмитров и Переяславль Залесский… При большевиках историки любили обличать жестокие методы КРЕЩЕНИЯРуси, православную ИНКВИЗИЦИЮ и прочее, забывая, сказать, что эти же методы с несравненно большей жестокостью использовали сами больше­вики, рас-крещивая. Россию. Рас-христианивая…

Долгорукий,пишет Карамзин, «не имел добродетелей великого отца; не прославил себя в летописях НИ ОДНИМ ПОДВИГОМ ВЕЛИКОДУШИЯ, НИ ОДНИМ ДЕЙСТВИЕМДОБРОСЕРДЕЧИЯ, свойственного Мономахову племени. Скромные летописцы наши редко говорят о злых качествах Государей, усердно хваля добрые; но Георгий без сомнения отличался первыми, когда, будучи сыном Князя столь любимого, не умел заслужить любви народной… Он иг­рал святостию клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию ДЛЯ ВЫГОД СВОЕГО ЧЕСТОЛЮБИЯ… Народ киевс­кий столь ненавидел Долгорукого, что узнав о кончине его, разграбил дворец и сельский дом княжеский за Днепром, называемый Раем, также имение Суздальских Бояр, и многих из них умертвил в исступлении злобы. ГРАЖДАНЕ, не хотев, кажется, чтобы и тело Георгиево лежало вместе с Мономаховым, погребли оное вне города…»

Играть святостью клятв, волновать изнуренную родину для выгодсвоего честолюбия… Вовсе не Петр Beликий, но Юрии Долгорукий – наш первый большевик!

Не допускаю мысли, что господин Коробов не читал Татищева и Карамзина. Борис Константинович, думаю, прекрасно знал, за что и кому – бронзовая память в центре Костромы. И КО ВРЕ­МЕНИ КАКОМУ слез Князь с коня московского и воссел на «стол» костромс­кой, начиная с себя ВЕРТИКАЛЬ ВЛАСТИ, столь любезной нам иособенно СКРОМНЫМЛЕТОПИСЦАМ ее.

…Величие Карамзина – в нравственной оценке любого и каж­дого предмета его внимания… Таким недугом страдал наш Игорь Дедков… Пусть эти многоточия говорят Вам многое, неизвестное и дикое ивановым, павличковым Э ТУТТИ КВАНТИ…

Иванова угробила восьмиполоску «СП-культуpa», Павличкова ограбила ЛИТМУЗЕЙ, унеся деньги на Переписку Дедкова и памятник Бобке. По Вашему лицу – когда я читал стихи про собаку, ждавшую хозяина 17 лет – я угадал, что ПОДВИГ ВЕЛИКОДУШИЯ нашего пожарного пса заслуживает некоторых полезных размышлений и благодарной памяти, Памяти вещественной. Памяти наощупь. Лето красное, гостиница «Русь» и ресторан «Волга» полным-полны. Туда и сюда мимо пожарной каланчи, что на Пастуховской, и мимо памятника Бобке туда проходят гости Костромы. Их ПЕРВОЕ ОЧАРОВАНИЕ – Собака, спасавшая младенцев, что следует из ее краткой эпитафии. «В этом городе умеют быть благодарными». Неужто В ГОД ОГНЕННОЙ СОБАКИ не усадим мы этого пса хоть в камень напротив каланчи?

Деньги нужны тут СЕРДЕЧНЫЕ. НАРОДНЫЕ. ЧИСТЫЕ. Способ их собрать должен быть простейшим. Будто каждый костромич жизнью обязан этому псу, будто этот пес, кончивший свою доблестную жизнь под колесами пожарной телеги, именно этого костромича пра-пра-бабку и спас, вытащив из горящего дома. Небольшое усилие воображения – и деньги в шапке!

Юрию Лужкову адресованы стихи, читанные мною австралийцу – тогда, «на пирогах» Казиника.

В моем отечестве любому палачу

всегда в достатке памяти и чести.

На Красной площади на Лобном месте

поставите надлежит свечу

за упокой невинноубиенных,

крест высечь в камне и звезду –

два символа, два знака сокровенных:

умерить скорбью их вражду.

Равно пригодныдля распятья

звезда и крест, крест и звезда.

Хотьмертвые, теперь вы братья,

товарищи и господа.

А место Лобное, конешно,

задумано и было как ПОДСВЕШНЯ

для небывалой ЦАРЬ-СВЕЧИ.

Постой. Опомнись. Помолчи.

Литмузей – дом нашей Интеллигенции, наш дом

8            марта 6 г.

 

С утра читаю разное – к армянскому вечеру (получен грант на серию вечеров во имя дружбы и взаимной радости армян, грузин, азербайджанцев и прочих ЛИЦ НЕРУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ, оказавшихся в русском городе, где излишне русские идиоты зовут этих изгоев чертями, черножопыми и еще хуже). Ночью паразитировала в моем мозгу, и без того ослабленном тем самым роковым СОЗНАНИЕМ СТЫДА, история со вторжением госпожи Павличковой в Литмузей и похищением самых честных денег из сейфа, собираемых на памятник Бобке, на книгу Дедкова. Ночь почти бессонная. С грустью узнаю тот разрушительный для психики год – год презрения и ненависти к большому негодяю О., клеветнику, сыну негодяя уже великого – прямого убийцы Соломона Михоэлса.

Пишу эти строчки, отстраняясь от мыслейо негодяях. Читал Кима Бакши, влюбленного в Армению, ее людей и культуру, книжного червяка в недрах Матенадарана, автора уникального: его стиль и слог от страницы к странице – совершенно те же, что в наших бесконечных разговорах. Сидим в самолете и не замечаем времени от Москвы до Еревана. И от Кима – ни единого пустого слова! Много полуслов, какие-то паузы… Редкая близость и полнота пониманья. На каком языке говорить с павличковыми?

9            марта 6 г.

Так начинается путь в нервную клинику. Ночь опять полубессонная – сочинение писем Льву Аннинскому, Валентину Курбатову, Евтушенке, Солженицыным, Губернатору… Но главное как бы письмо – покойному Дмитрию Сергеевичу Лихачеву. (Тут и хватайте меня за руку и везите в психушку.)

Именно его имея в виду, надо бы написать и министру Соколову и Пиотровскому, возмущенным новыми происками чистогана – всеобщей пандемией купли-продажи всего на свете. Вот где мы догоняем Америку с ее священным мерилом: СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ?

Явно льстя Губернатору обращением к нему и Лихачеву, обращаюсь к Виктору Андреевичу.

Как-то были Вы и Галина Ивановна, начдеп культуры костромской на Дедковских чтениях, где я неуклюже укорял мадам Иванову в поспешном отстранении меня от редакторства «СП – культуры». Эта восьмиполоска умерла естественной и скорой смертью на руках нового редактора Е.Зайцева. Помните написанную мной Вашу передовую статейку? Вам понравилось, и я бы уж расстарался впредь, поднимая культурный престиж родного города: именно Кострома назначена была бриллиантом нового ЗОЛОТОГО КОЛЬЦА и именно Вы назначены были его возглавлять. Дружественные мне московские редакции журналов, где я печатаюсь, подпитывали бы «СП-культ», чему благодарны были бы костромичи, лишенные ныне столичной периодики. С больничного одра прислал мне В.Я.Игнатьев приветственную телеграмму: ТАК ДЕРЖАТЬ!

Но КАК держать, когда ударено по рукам?

На месте Игнатьева ныне госпожа Павличкова – причина этого к Вам письма.

Это письмо – О СТИЛЕ, принятом руководителями культуры – от Ивановой до Конопатова. Если анекдотический Брежнев пришел в ЦК – в одном черном штиблете и в другом желтом, то мне совсем не до юмора, когда на одной женской ножке туфелька, а на другой лапоть.

Явившись в Литмузей, она не попросила Павла Корнилова рассказать о вещах, вряд ли ей известных, касаемых Флоренского, Сытина, Григорова, Писемского, о любопытнейших вещах, выуженных в архивах этимзамечательным тружеником. Она не заглянула в Летопись Музея – альбом публикаций, фото и проч., собранных за 10 лет работы. Одни эти материалы – уже ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО Музея. И тем более – книги отзывов – самое трогательное чтение: пишут мамы со слов малолетних чад своих, пишут школьники всех возрастов, пишут студенты и профессора, пишут захожие экскурсанты на разных языках, пишут слепые, кто мог только СЛЫШАТЬ Корнилова или Кузьмину, Сапрыгину или Ершову… Пишут глухие, кто мог только видеть. Пишут ветераны и курсанты…

Полюбопытствуйте, Виктор Андреевич – чтоб не позволять вежливой ХУЛЫмосковской, которую позволяют себе люди именитые, не видавшие ни Музея, ни самой Костромы. Но они хулят Музей – со слов нашего культурного начальства. Полюбопытствуйте взглянуть на эти альбомы – Вам, возможно, захочется отметить 10-летие Музея в мае 2006 и наградить как-нибудь, желательно, и материально скуднооплачиваемых и бескорыстных работников подлинной культуры – а не надсмотрщиков над ней, извините.

Госпожа Павличкова заглянула в другое место – в сейф и обнаружила там конверты с деньгами. Эти деньги собирал я – на книгу моего друга Игоря Дедкова. Так должны поступать друзья, еще, по недоразуменью, живые и покуда еще вменяемые. Книгу Дедкова собирает его вдова Тамара Федоровна: это переписка замечательного критика с писателями, вполне представляющими ВЕЛИКУЮРУССКУЮ ЛИТЕРАТУРУ в конце 20 века. Астафьев, Распутин, Быков, Гранин, Адамович, Абрамов, К.Воробьев, Залыгин… Книга, которую собирать приходится трудно и долго, должна оказаться бестселлером. Кроме «великих» адресатами Дедкова были люди неизвестные, наши земляки отовсюду, и не только земляки.

Банковский счет на это дело объявлен был и на чтениях 8 апреля 2005 г., и в костромской прессе, и в интернете. А костромичей, кому проще деньги отдать мне или Валентине Павловне, чем переводить, просил я делать это непосредственно. Литмузей – дом нашей Интеллигенции, НАШДОМ, и обиход его – обиход домашний. Тепло и доверие – домашние. С толикой милой провинциальности – со всем тем, что СТРЕМИТЕЛЬНО УТРАЧИВАЕТСЯ по ходу цивилизации, главного врага культуры. Вы юрист и знаете, как печальна презумпция недоверия, коей руководилась госпожа Павличкова, изымая деньги, ЧИЩЕ которых и благоуханнее не бывает – деньги, отданные на благое дело человеком небогатым.

Печальна, да, эта презумпция. И настолько, что, бывает, человек, которому не поверили и обвинили в toм, чего он не совершал, в доказательство своей правоты налагает на себя руки. Так случилось с одним близким моим человеком:

– Ты украла простыни?

– Нет, не я.

– Ты! Ты последней уходила из стационара…

Чтобы доказать, что не воровка, эта женщина повесилась. Госпожа Павличкова теперь требует от каждого, чье имя на конверте, где его тысяча рублей лежала неприкосновенно, доказать, что да, это моятысяча, это я отдал Леоновичу на книгу…

Я же ПОТРЕБОВАЛ от Павличковой ИЗВИНИТЬСЯ перед Валентиной Павловной, директором Музея, и вернуть эти жалкие 30 тысяч.

Я написал ей, что она наступила на грабли и дал ей срок одуматься и исправить ошибку – иначе черень граблей, их ГРАБЛЕВИЩЕ, перехваченное мной у самого лба, угодит ей в лоб. Этого она не сделала.

Виктор Андреич! Кто у тебя командует культурой? (Я рад перейти на ты – как мы перешли по ходу длинного коридора, когда ты провожал Гордона, Вераксу и меня).

Среди тех денег, что были в сейфе и тех, что у меня здесь и в Москве, – деньги Фазиля Искандера, Льва Аннинского, Евгения Евтушенко, Сергея Яковлева, Игоря Иртеньева, Валентина Курбатова – у них язык похлеще моего. ЗАЧЕМ НАМ ПОЗОРИТЬСЯ, Виктор Андреевич?

Павличкова тебя подставила, объявив обещанный тобой 3 этаж ее Музея – аварийным. Дескать, гнилые перекрытья.

Господин Конопатов распорядился с инвалидки Маши Чапыгиной взыскать плату за презентацию ее книжки в Литмузее – ты чуть ли не покраснел, занося казус себе в блокнотик.

О деньгах на памятник пожарному псу Бобке, спасавшему младенцев из огня (материал Л.Колгушкина о старой Костроме – в № 4 и 5 «Костр. Земли») надо писать отдельно. Нам повезло, что был такой пес, что он, беспородный, спасал наших пра-пра дедов и бабок, что ему, может быть, обязаны мы своей драгоценной жизнью. Как знать?

Идет год ОГНЕННОЙ СОБАКИ. Парфеньевский глава Лихачев, услыхав про Бобку, торжественно обещал 5%стоимости coopужения с радостью предоставить нам – во имя самоотверженности и геройства, памяти и примера этого пса: вопреки приоде собачьей он не боялся огня…

Первый конверт НА БОБКУ был от Николая Вераксы. И эти 5 тысяч были изъяты.

….

В музее Марины Цветаевой на 2 этаже стоит СЛЕЗНИЦА – шаровидный аквариум, где на дне всегда купюры разного достоинства и вида – наши рубли и валюта разных стран. Деньги ночуют в сейфе директрисы Музея – Эсфири Красовской, моего давнего друга. Будете… извини, будешь в Москве – зайди в этот чудесный ДОМ, попроси, чтобы Галина Данильева провела тебя по его комнаткам, показала антресоли Эфрона, «окно в небо», камин, роскошную библиотеку… Ведь коридоры власти так утомляют! Сейчас там выставка из Костромы – гобелены.

Из цветаевского Дома я увозил книги в дар Парфеньевской библиотеке, в дар нашей центральной. К нашей теме: из дома Чуковских парфеньевцам как-то отвез несколько хороших книжек, Лидия Корнеевна ждала ответа долго-долго, поднимала брови… Ей было ДИКО, что никто ей не сказал «волшебного слова» СПАСИБО. Туфелька и лапоть.

Те же библиотекарши, добрые, в общем, бабы, но нестерпимо невежественные, ревизуя соседнюю библиотеку села Матвеева, списывали, бросая на пол, книжки Курочкина, Бориса Корнилова, Дмитрия Кедрина… С Кедриным я вырастал, Кедрин жизнью заплатил за отвагу своего таланта… Ночь я не спал, вспоминал стихи, обещал себе, что утру им сопли, что и сделал, прочтя «Зодчих», когда приехали мы в Парфеньево с презентацией книги Ирины Тлиф о родовé Розановых.

… Образумь, пожалуйста, холодную чиновницу Павличкову! Умоляю! Иначе – по числу конвертов – получит она свои 17 щелобанов. С сором в избе будем справляться внутри избы. Условия, на которых г. Павличкова намерена продолжать работу Литмузея, неприемлемы. Это невежественная регламентация всех инициатив работников Музея. За все 10 лет не было ни одной инициативы вредной или глупой. А совершенствовать работу надо – кто ж спорит? И – дорожить уникальностью такого Дома в таком уникальном Городе.

С миром!

Владимир Леонович

9 марта 6 г.

Поиски Национальной идеи.

25–28 февраля 06 г.

Поиски Национальной идеи…

Один из тех замечательных людей, чья жизнь была воплощеньем искомой идеи – дай Бог ему здоровья и светлых лет – при этих словах не мог сдержать язвительной улыбки.

– Национальная идея была у Гитлера. ДОЙЧЛАНД ЮБЕР АЛЛЕС? Потом он заговорил о русской идее, обозначив в первых словах условность понятия. Условность – в виду неохватности. Начал с шутки: евнух ищет смысл любви. Я замечаю: евнух учит искусству любви – АРС АМАНДИ – князя Потемкина. И обоим нам стало почему-то грустно. Кто – кого – чему учит…

Вспоминаем Пушкина, и тот, как всегда, подсказывает нам суть: Русская идея, будучи неопределимой, ближе всего к ИДЕЕ МАТЕ­РИНСТВА: выстрадать, выносить, защитить, воспитать, пожертвовать собой ради дитяти… Тут же я вспоминаю в подробностях русский КУЛЬТ НЯНЬКИ, кормилицы, впитанный с ее молоком тем младенцем, который благодарно будет ее вспоминать до самой смерти:

Она меня, молитвам не учила,

Но отдала мне безраздельно все –

И материнство горькое свое,

И просто ВСЕ, что дорого ей было.

И вот, Россия, громкая держава,

Ее сосцы губами теребя

Я ВЫСОСАЛ МУЧИТЕЛЬНОЕ ПРАВО

ТЕБЯ ЛЮБИТЬ И ПРОКЛИНАТЬ ТЕБЯ…

Институт и опять же: КУЛЬТ ДЯДЬКИ – воспитателя. Карл Ивано­вич у Толстого, Жьячинто у Боратынского, старик Бушо у Герцена, который на затылке у себя ощупывал БУГОР БЛАГОДАРНОСТИ, рас­тущий с годами. Ауж Арина Родионовна… А мужик Марей у Достоевского…

Материнским – хоть невольно – движением защитила Россия Европу от монгол. А потом, быть может, и весь мир – от фашизма.

ПОГИБАЯ – СПАСАЙ! И тут обнаруживается – нет, не идея, а пря­мое ПРИСУТСТВИЕ БОГА: Бог спасает спасающего!

Я загадал на тебя.

Вот что сказал мне Исайя:

ИЛИ СПАСЕШЬСЯ – СПАСАЯ

ИЛИ ПОГИБНЕШЬ – ГУБЯ.

Много чудесного знал

сын прозорливый Амосов,

но посторонних вопросов

я ему не задавал.

И еще:

Тот, кто стоял на мосту, нe умел плавать.

Тот, кто стоял на мосту, не имел права

прыгнуть – чтоб утонуть… Невмоготу

слышать крик на воде – устоять на мосту…

Не помню, как там по тексту, но не перевру: Пастернак слу­шает Маяковского. «В горловом краю его творчества была та же безусловная даль, что открывалась поверх домов туда, в сто­рону Виндавского вокзала…» Кто не ленив, найдет это место в «Охранной грамоте». Под рукой у меня нет. А дальше там слова о бесконечной жертвенности и постоянной готовности к ней…

РУССКУЮ ИДЕЮ наш народ, возродившись к исторической жизни, пробудясь от доисторической, унес с европейской Голгофы, по дороге подрастеряв под-идею искупления, под-идею возмездия и проч. и проч. На Страшном суде обманутый муж путает Богу весь его сценарий.

– Я одной только правды взыскую, –

Загремит Саваоф с высоты. –

Отвечай мне без страха, какую

Казнь, Владимир, назначишь ей ты!

Сотворил я и море и сушу,

Жить бы ей – но погрязла во лжи…

Встрепещу я, молчанье нарушу:

– Отпусти Ты, Господь, ее душу…

Если гневен – меня накажи.

(стихи Вл. Львова)

ВЕЛИКОДУШИЕ – еще одно: то ли свойство, то ли само определение Русской идеи. Отзывчивость… Всемирная? Прекрасно! Обиходная? – еще лучше!

Сломал я ногу – и, право, столько сочувствия, добра, ОТЗЫВНОСТИ, как писали встарь, столько души было в том, кто и с чем навещал меня! Я даже уверовал, что не напрасно рифмую стро­ки, что вот она, народная тропа, тропинка то есть…

Вспомнил, как мне позвонила некая Жанна: я спас ей, оказывается, жизнь. Если б не моя книжка…

Но я ушел от замысла, от того разговора с бывалым человеком, прошедшим Университет сталинских лагерей. Так КТÓ же ищет нац. идею? И гдé он ее ищет, коли не находит внутри себя самого?

Вообразите: мы с вами в Доме, где эта идея живет – в доме бескорыстного служения родной культуре. Литмyзeй – невеликий островок в архипелаге родственных ему островков посреди разливанного моря чистогана. В этом море наблюдается прилив, и отлива мы покане ждем.

Русскую идею на днях пришла здесь искать госпожа Павличкова. Ревизуя сейф, она обнаружила искомое. Этобыли конверты, содержащие частные взносы на издание «Переписки» Игоря Дедкова и на сооруженье памятника собаке Бобке.

Чтобы точно определиться во времени, где мы с вами живем, придется вспомнить термин КЛЕПТОКРАТИЯ. (В переводе с греческого – воровская власть.) КЛЕПТО по-гречески – краду. Энциклопедия объясняет этот недуг, эту трудноизлечимую болезнь, принявшую в России форму эпидемии: «Болезненное, импульсивно возникающее непреодолимое стремление совершать кражи».

В болезненном воображении г-жи Павличковой найденные ею деньги – деньги ворóванные и другими быть не могут. Грязные – и чистыми 29 тыс. на Дедкова и 5 тыс. на Бобку были арестованы. Так некогда попадали под арест лучшие люди страны. Подозрение в воровстве пало на директора музея Валентину Павловну, в подельниках оказались Ольга Колова, Тамара Федоровна Дедкова, Сергей Пшизов, Александр Гордон, Сергей Яковлев, Валентин Курбатов, Павел Романец, аз многогрешный и еще и еще добрые люди.

Арестованы НАРОДНЫЕ ДЕНЬГИ.

Оскорблены люди.

Бедная больная Павличкова наступила на грабли, угрозив персоналу Музея УГОЛОВНЫМ РАСХОДОВАНИЕМ. Что ж. Придется предъявить ей встречный иск. Какова значимость Переписки Дедкова с выдающимися писателями нашего времени, говорить не надо. Стоит лишь открыть № 1 «Знаме­ни» 2006, номера «Дружбы народов», «Немана» и др. О Бобке придется сказать. Это пожарный пес, дворняга, сильный кобель, вытаскивавший из огня ревущих полуживых мла­денцев. Обольют Бобку водой – и он ныряет в дымную тьму горя­щего дома. Скольких он спас? Неведомо. Медалей не получал. Но ПАМЯТНИК: он заслужил ОТ БЛАГОДАРНЫХ КОСТРО­МИЧЕЙ. Некоторых из нас могло и не родиться на свет, когда бы не этот геройский пес.

Идет ГОД ОГНЕННОЙ СОБАКИ – будто подгадали восточные мудрецы.

Спасибо Леониду Колгушкину, напомнившему нам в книге «Старая Кострома» об этой собаке.

В мире довольно много памятников собакам-спасателям, памятни­ков собачьей верности, привязанности, любви…

1 марта 06 г.

С весною вас, В.Н.!

– Гекоммен ист дер Мэрц…

(Сиди и напевай

забытое совсем:

ГЕКОММЭН ИСТ ДЭР MAЙ –

спроси его: зачем?

Мой милый, сны и сны,

а больше ничего

не стоило цены

терпенья твоего,

и это не базар –

продать или купить –

а неотвязный дар:

платить, платить, платить

за все, чего давно

на свете больше нет –

за ГОРОД, за ОКНО,

где погасили свет)

За этот ДОМ: ИН ДИИЗЭМ ХАУЗЭ ВОНТЭ МАЙН ШАТЦ…

Мое сокровище живет совсем в другом доме и гораздо южнее Тбилиси. Март ветреный, морозный, с попыткой яркого солнца, но в природе смута. Нынче солнце всходило косма­тое. Прорубь мою заморозило и замело. Но как бы я тосковал, окажись на той параллели, где нынче МАЙН ШАТЦ, – по этой зимней костромской весне!

ГИЖИ МАРТИ – сумасшедший март Грузии, где на дню сто погод от метели и града до голубых небес и жары на припеке в каком-нибудь солнечном закуте. Гижи марти – характер вздорной красавицы или характер трехлетней девочки Люси или характер нашего гения:

Я вас люблю, хоть я бешусь…

О бешеной любви и ревности и поет то предание о грузинском марте – там погоня, нож, весь тот УЖАС, который, кажется, никем еще не описан… Да ведь и надо оставлять нетронутыми словом какие-то места в жизни. НО ЭТО НАДО УМЕТЬ делать.

Ненастный день потух. Ненастной ночи мгла

По небу стелется одеждою свинцовой.

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла…

Всегда я поёживался тут от страха. Такое начало что-то нам сулит особенное. И когда несколько строк Пушкин сумел заме­нить точками или не сумел их написать… (Если нé сумел, то И ЭТО – к чести поэта!) Ибо… если Она… КОМУ–ТО, НЕ EМУ – предает колени и бесоснежные перси… И поэт бежит от карти­ны, зажимая глаза, и не велит себе, художнику, этот ужас ДАЖЕ ПОМЫСЛИТЬ, не то что нарисовать…

А в ревности бывал онстрашен, его уподобляли тигру. Вызывал оторопь оскал крупных зубов. Он ревел и делал прыжки.

Поэзия Пушкина тиха и беспорывна… (Гоголь)

От рева своего и прыжков он уберег и поэзию и нас.

3 марта 06 г.

 

Первый вечер Казиника из трех костромских – вчера. Ночь он не спал, был простужен, извинился перед залом, но местами был великолепен. Так я ему и сказал, обещав больше не похваляться тем, что РАБОТАЮ КАЗИНИКОМ в родном городе, диком и дохлом, если подумать о культурном начальстве. Не из Швеции к нам ездит этот уникальный человек–театр–концерт–цирк и Храм. Не из Швеции – из будущего, где Гений и Добро имеют власть в лице одиночек, ныне травимых и гонимых в своих костромах, и не имеют никакой власти люди ЭБАВ (ABOVE) – в тех презренных ее верхах и коридорах.

То, что творилось со мной, когда К. ОБУРЕВАЛ Дворжаком зал филармонии, я не знаю, как назвать. Но так бывало, когда в юности был у меня, был моим Бетховен. Никакой черты не существовало между двумя условностями: жизнью и смертью. (Тема того вечера – бессмертие. Не слабо?) То, что было со мной в мои 14–17лет, было, видимо, и со столетним старцем Иоанном Богословом, заживо–замертво улегшимся в крестообразный гроб. Руки простер он, разумеется, ДЛЯ ПОЛЕТА. Казиник!

Милый человек!

КАКИЕ ЖЕ МЫ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ, ЧТО МОЖЕМ ЭТО УСЛЫШАТЬ! – это он, нобелевский музыкальный эксперт и комментатор, возглашает со сце­ны. (Теперь он как бы дядька при шведском оркестре, когда наступают праздничные дни – вручения Премии). Это человек со своей метафизикой, как раньше говорили, со своей, то есть, тайной и своим правом на темные места. Кто такие места сочтет ну… как бы сказать… завиральными, тот ничего не поймет и в остальном, тому не надо слушать ИМПРОВИЗАТОРА.

Да, редкое явление на сегодняшний день. Всякая дешевая мистика, колдовщина – один из признаков общественного упадка и аморальности. Свобода в кривом зеркале – печальнейшее из зрелищ. Громкие и назойливые СВИДЕТЕЛЬСТВА О БЕДНОСТИ… Эти дни сильно трачены тягомотной историей с Литмузеем. Вот письмо той даме из того презренного ЭБАВ.

Скверный сон

Это когда он наяву. И когда тянется год, два, три…

Я думал в то оскверненное время: лет 30 пройдет, и мне не поверят, что…

– Георгий Мокеевич, я прошу Вас позаботиться о сохранении Музея Корнея Ивановича.

– Такого музея, Дмитрий Сергеевич, не существует.

Академик Лихачев и писатель-лауреат Марков медленно прохажи­ваются по улице П.Павленко в писательском поселке Переделкино. Марков – Первый секретарь СП СССР. Их разговор передава­ла мне Лидия Корнеевна во время того скверного сна. Что он скверный, можно убедиться, полистав книгу Л.К. «Процесс исклю­чения». Деталь: «33 богатыря, 42 секретаря» за длинным столом, сидят. Пожилая женщина в сильных очках на слепнущих глазах стоит перед Большим Секретариатом. Ее исключают из рядов. Она волнуется и выпускает из рук листочки с ответными аргументами. Листочки планируют и укладываются к ногам сидящих. Пауза. Никто не шевельнулся, и вот сама Лидия Корнеевна едва не ползает по паркету Дома Ростовых, собирая свои записки…

– Не надо, прошу Вас… Сейчас я разревусь…

Солженицын не в силах дослушать до конца этот рассказ. Этот бравый капитан артиллерии, этот опасный для своих палачей зэк, этот силач…

Дурной сон о домах Чуковского, Пастернака, Цветаевой длился лет 8. По закону, по Уставу Литфонда со смертью одного арен­датора его дача переходит к другому. Умер Корней Чуковский, но жив Юрий Верченко, оргсекретарь СП. Дачка неказистая, забор-штакетник никакой, библиотека, собранная и построенная Чуковским, сгорела – на этом месте и возникнет капитальное соо­ружение дворца, каменный забор охватит весь участок и часть леса, где и штакетника нет…

Тверд (суров) закон. ДУРА ЛEKC по латыни. И впрямь дура. Литфонду невдомек, что одни только переиздания Чуковского вдесятеро превысили стоимость дачи, что на этих отчислениях Литфонд разжирел. Разжирел и поглупел. Нет худа без добра: по ходу той постыдной тяжбы заметнее стали люди, соборная добрая воля которых позволяет ска­зать, что ОБЩЕСТВЕННОСТЬ в брежневские годы УЖЕ БЫЛА.

– Аркадий Исаакович, в городе Видное в суде разбирать будут иск Литфонда к Чуковским. Музей погибнет. Приезжайте, пожалуйста, к такому то часу такого-то дня, сядьте в первый ряд и Вашими широко расставленными глазами посмотрите на каждого из судей…

– Сочту за честь.

Райкин приехал, судьи пронюхали, кто да кто будет среди публики – и – суда не было. Как в северной сказке: «Пошел Михайло на озеро, доходит до озера, до озера не доходит».

Судьи ретировались, завидев черную машину Райкина.

Где взять нам нынче Райкина? Где взять Ираклия Андроникова, который с больничного одра звонил в ЦК и просил сохра­нить дома Чуковского и Пастернака. Где взять Лихачева, на месте которого сидит Никита Михалков? Корифеи ушли, сатира и юмор опошлились, аргументы самые серьезные преврати­лись в звук пустой… Дрожь пробирала, страшно становилось, когда Райкин КАК БЫ МЕРТВЕЯ, но ускоряя движенья, изображал флюгер, послушный всем ветрам политики.

СКВЕРНЫЙ АНЕКДОТ, повторяемый сегодня с костромским Литмузеем губернской властью, отбрасывает память в те годы. Абсурд тех лет жив и здравству­ет. На обложке предсмертной книги Игоря Дедкова значится: «Заметки о нашей быстротекущей абсурдной жизни».

Не слабо – такие слова да на обложке!

Закон жизни – абсурд?

Составляя последнее письмо «Глубокоуважаемому товарищу Леониду Ильичу Брежневу», страниц в полста, я привел десятка два отзы­вов из Книги посетителей музея. Там были детские каракули тех, кто еще жил в сказках Дедушки Корнея, были литературоведы, историки, фантасты, детские писатели, политики, зарубежные гости* – все оставили в книге свои чувства, мысли; впечатления о замечательном музее.

* Нейдет из памяти один японец, написавший, что имя Чуковского стоит в ряду великих гуманистов мира: Корчака, Гааза, Швейцера, Ганди, Толстого, Диккенса…

Музее БЕЗЗАКОННОРОДЖДЕННОМ, но живом. К нему со всех сторон нашей необъятной тянулись тропы. Со всех континентов мира. И дрогнул тот закон. Струсили судьи, выказав главную эмоцию, ими руководящую: страх. Ныне страха поубавилось, но на этот участок души поселили наглость и корыстолюбие. Начальник Департамента культуры распорядился с Марии Чапыгиной, инвалида с детства, взыскать плату за презентацию ее книжки в стенах Литмузея. За день до Чапыгиной состоялся вечер, посвященный пушкинской дате 10 февраля. Сколько же Пушкин задолжал Конопатову? И те десятки костромичей, не чуявших чистогана и доверчиво представлявших свои творенья, теперь должны раскошелиться. А как быть с теми, кто умер?

О покушении на Чапыгину я сказал Губернатору – Виктор Андрее­вич, кажется, покраснев за своего начдепа, записал в блок­нот эту инициативу. Одобрить? Запретить? Ну конечно – запретить. Много ли корысти в Маше Чапыгиной?

Внутри конфликта с Литмузеем шелестят крупные купюры – иначе откуда столько праведной страсти у тех, кто этот наш «Колонный зал» хочет оккупировать?

Так кто же разбудит нас от скверного сна?

В Дни славянской письменности в Костроме, выбранной для Праздника изо всех российских городов, Станислав Стефанович Лесневский записывает в «летопись» музея, которому нынче 10 лет:

Выставка заставляет изумиться духовному богатству России, взятой через «костромское окно». Подготовленная любовно, профессионально, на одном дыхании, вся экспозиция, насыщен­ная: редчайшими, уникальными музейными ценностями, будет радовать, просвещать, вдохновлять костромичей и гостей города. Изумительное здание вновь восхищает нас, найдя достойное применение…

Лесневского знаю давно по работе в Комиссии по охране памятников культуры – «Ox-памятники» – невозможно суммировать сделанное лично им для: Ахматовой, Гумилева, Блока, Пастернака, Цветаевой, Чуковского, нашего Дедкова. Несколько особняков Старой Москвы уцелело благодаря усилиям Стасика. Из писем «наверх», сочиненных им, можно составить книгу. Его жизнь – жизнь В ПОДВИЗЕ, как писали когда-то. В переводе на язык нашей действительности это жизнь в СКВЕРНОМ СНЕ – где сновидения неутомимо сменяют друг друга без малого сотню лет.

«На своей тетради я увидел след человеческого копыта» – Блок в разоренном Шахматове. Лесневский не может стирать такие следы, но может уберечь дорогие ему вещи от дальнейшего caмо-cвинствa. Личное усилие значит много.

Берегите музей! Это огромное богатство и достояние нашей народной культуры.

Необычайно яркое впечатление… Спасибо создателям и городским властям…

Бояршина, Румянцева, студентки КГПГУ

В высшей степени профессионально, живо и увлекательно Павел Борисович Корнилов вел рассказ о литературной жизни Костромы 18 – 19 вв.

Кафедра литературы, студенты КГПУ

Группа ребят и воспитателей школы-интерната для слепых и слабовидящих детей выражает восхищение любовью, трепетом и даже патриотизмом создателей выставки…

Подписи неразборчивы. Дата 19.12.96.

Пробег по географии: откуда они, гости Музея?

Москва, Нерехта, Воронеж, Екатеринбург, Новокузнецк, Таллинн, Пермь, Саратов, Н.Новгород, Владимир, Житомир, Волгоград, Нарва, Днепропетровск, Казань, Зарубежье.

Спасибо хранителям музея… Жива Великая Русь!!!

Спасибо Елене Васильевне Сапрыгиной за столь интересное живое собеседование, за высокий профессионализм.

Здесь Русью пахнет!

Несколько подписей и города: Москва,

Печора, Баку. 17. 8. 97.

…В России не умирают энтузиасты, сохраняющие русскую культуру… Великая благодарность сотрудникам музея, особенно П.Б.Корнилову.

ВСЕ ПОЁТ! Спасибо!

Московские и петербургские критики,

участники 5 фестиваля драматургии

Островского – 9 подписей, 23.4.98.

… Добра, света, возможного процветания, а пока – терпения.

Алла Андреева

Год, кажется 98. Я встречал Аллу Александровну, прибывшую в Кострому на теплоходе «Юрий Андропов». Глава КГБ теперь возит бывших зэков. Один из вечеров А.А. была мне оказана честь провести. Неисповедимая русская жизнь! В Петрозаводске открыли памятник Андропову. «С любовью от ваших зэков» двое пожилых людей возложили ему венок. За что и были развезены по домам СОТРУДНИКАМИ, оценившими юмор. А может, и не сразу по домам – как знать?

Слепота одолела Аллу Александрову – но не старость. Летящей, алертной была ее походка. Вот кто мог бы учить ходить наших девушек. «Ты не ходишь, а трюхаешь!» – это я своим девятиклассницам в Петрецовской Boxомской школе. «Посмотри на Веру Афанасову – как она себя несет!»

Прекрасные энтузиасты и рассказчики работают здесь! Они завораживают внимание своими глазами и словами. Это Валентина Павловна Кузьмина, это Надежда Викторовна… До новых встреч!

Школьники 10-11 кл. Нерехта

… Мы покидаем музей с гордостью к нашему городу, краю и людям…

Кружок туризма и краеведения

при школе № 17 4.5.97

Еще пробег: кто да кто все это пишет:

Министр культуры, критик, литературовед, искусствовед, ученики от 3 до 11 классов, инженеры, судомеханики, монах о. Иван, профессора и студенты, историк, писатели, художни­ки, сотрудники известного ведомства, опознаваемые по стилю, механизаторы, врачи, селекционеры… Родители – от имени детей – таких много. В общем, НАРОД, господа, наступающие на горло – не себе, конечно. Нам. Нехорошо, господа. Поберегите себя, имена свои. Не то придется поделиться с вами бессмертием.

Господа, наступающие на грабли.

… 25 мая 2001 г.

С Днем рождения Музея! Дорогие работники чудесного Музея! Мы очень рады, что побывали в вашем литературном доме. Он достойно представляет ваш город – чудом сохранившийся прек­расный уголок нашей страны. В этих стенах особенно четко пони­маешь, скольких талантливых людей родит русская земля. Понимаешь, какважно хранить память об этих талантах, а иначе не появятся новые.

Удачи вам во всем, дорогие костромичи, долгой жизни, светлой жизни вашему Городу и вашему Музею.

С глубоким уважением,

преподаватели Московского университета

А.И.Строгова, Л.А.Кондрашова

Как уст прекрасных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я речи русской не люблю…

Почему так? Грамматика– дело наживное, приходит с годами. Не всякий сохраняет в себе непосредственность и правдивость юного возраста. Иногда ошибки дороже правописания. Дочь моя, получив два гуманитарных образования, продолжает писать «женЬщина»: папа поощряет такиесчастливые моменты. Мягкий знак сообщает милую мягкость понятию, иулыбка здесь весьма уместна – не так ли? «Весной все человечество сеет лен» – пишет мой ученик, и я гово­рю: «Витя, когда бы так! Но ты молодец». Алеша писал грамотнее, сегодня он начальникдепартамента образования – Алексей Алек­сандрович Герасимов. Видимо, он учился на чужих ошибках – способность довольно редкая.

Умилительно косноязычие, иногда трогательное до слез, в этих отзывах. С ДУХОВНЫМ ВНИМАНИЕМ… Работники музея. ОЧЕНЬ ВЛЮБЛЕНЫ в свое дело… Спасибо ЗА СОХРАННОСТЬ БЫТИЯ… ВЗДОХНЕШЬ ВОЗДУХ 19 ВЕКА И СЕНТИМЕНТАЛЬНО ОЩУТИШЬ СЕБЯ ОБРАЗОМ И ПОДОБЪЕМ ЧЕЛОВЕКА… Почаще приглашайте ЖИВЫХ ЭКСПОНАТОВ…

К числу последних принадлежат, очевидно, чиновники от культуры, коих можно бы разместить в одном зале с восковыми фигурами разно­го толка; они восхищали костромичей не меньше, чем японские куклы. Чего только не было в хранительных стенах этого Дома!

Да, он есть и будет всегда!

Я за вас боролась и буду бороться!

Мария Чапыгина. 12.02.2006

Таисия – Тая. Был у меня друг – светлая память! – Алексей Кондратьев, автор бодрых песенок и стихов для детей. С 14 лет – лежачий больной. Но приходишь к нему с мыслью ободрить человека – и уходишь сам–ободренный. И стыдновато бывало мне собственной унылости и хандры…

Одна их его книжек называлась «ТаЕнька-Тая». Редактору не хватило чего-то, не знаю чего, назвать книгу неправильно – по устной традиции, по звучанию этой колыбельной:

Таинька-Тая, Таинька -Тая,

Хочешь, дождинки с тобой посчитаю.

Ворон в гнездо уложил воронят

И воронята послушные спят…

Так вот, Машинька-Маша, уж если ты взялась бороться за Му­зей, то чтó сказать – ну хоть о нашем каменотесе Андрее Рябинине, богатыре и телом и стихами. В ответ на тревогу приезжал сюда Гордон, встрепенулись люди в Москве, Питере, Пскове, костромская интеллигенция, та, что к ЖИВЫМ ЭКСПОНАТАМ не относится, проклюнулась как на армянском весеннем черноземе голубые крокусы. Как наши подснежники, опережающие траву. Если траве уподобить юную поросль костромскую – да не обидится!

Две строчки Алексея Кондратьева:

МОЖНО 10 ТЫСЯЧ РАЗ

УРОНИТЬ ЖЕЛЕЗНЫЙ ТАЗ,

НО ФАРФОРОВУЮ ВАЗУ

УРОНИТЬ НЕЛЬЗЯ НИ РАЗУ.

Велик наш отечественный опыт разбивания ваз. И собранные и склеенные черепки – уже нечто другое.

Доколе же нам наследовать варварам страны своей? Дивить весь мир? Несколько англичан и французов, один японец побыва­ли в Музее, восхитились счастливой уместностью такого очага культуры в центре древнего города.

Машинька, мы боролись с Брежневым и Сусловым, с функционерами СП СССР, с департаментами… то бишь отделами культуры ЦК КПСС – где все это?

Но стоит в Борисоглебском переулке Музей Марины Цветаевой, спасенный Надеждой Ивановной Катаевой и многими нами, стоят и будут стоять дома Чуковского иПастернака в Пере­делкине. Забыты Верченко и Марков – живы Лихачев, Андроников, Райкин…

Русский интеллигент – гражданин по сути своей. Или бедна Костроматакими людьми? Ярмарочный лозунг некоторых сегод­няшних партий: ВМЕСТЕ МЫ – СИЛА! Какая? – надо спросить. Кого осиливать собралась? Лев Толстой мечтал о другой силе: если злые люди умеют объединиться – отчего не перенять людямдобрым это уменье?

Историяс Литмузеем – шанс для нас возникнуть, оглядеться и не допустить разрушениясвятого места.


февраль 06

И ЕЩЕ :

Господи, владыко живота моего! Дух праздности, уныния, ЛЮБОНАЧАЛИЯ не даждь ми…

Из многолетнего общения с Павлом Корниловым и Валентиной Павловной я вывел прекрасную повернутость лица и души этих людей к малым сим, к народу, к человеку, заходящему в Музей с улицы. И до такой степени труженики Музея НЕПОВЕРНУТЫ К НАЧАЛЬСТВУ, что последнее вот и задумалось: а не пора ли эту демофилию прикрыть?

Парадокс для губернатора:

пока страсти бродят и закипают, Виктор Андреевич велит принести ему ЛЕТОПИСЬ Музея в фотографиях, газетных вырезках, афишах и пригласительных билетах, узнает массу знакомых лиц, проникается пониманием ИСТИНЫ – что есть что – и к 10-летию Музея, к 25 мая 2006 награждает его сотрудников повышенными званиями и окладами. Интеллигентная Кострома облегченно вздыхает…

Нас осыпает золото улыбок

На станции Метро Аэропорт –

это Белла Ахмадулина ведет за руки дочерей Лизу и Аню.

Музей не приносит дохода?

А то, что приносит доход, и немалый, – может ли кушать СТОЛЬКО ЛЮБВИ, сколько оставлено народам в этих стенах? А?

В течение пяти лет в конце декабря, мы приходим сюда, чтобы получить ЗАРЯД БОДРОСТИ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕЙ РАБОТЫ.

от имени школьных библиотекарей

методист Л.А.Михайлова

… радушные хозяйки, добрые, внимательные, окружают всех входящих в это прекрасное здание. Прямо с порога попадаешь в дом, где тебя ждут!

И. Толстых, Москва

Огромное, чудесное событие в жизни города – выставка акварелей Ладыженского!

Трудно представить себе, КАК можно акварелью передать такую глубину светотени, такую цельность, легкость, мягкость, богатство деталями даже эскизных работ! Какая глубокая и нежная, душа подарила нам любовь свою…

И сколько в ней печали…

Подпись неразборчива. 14.12.02

30 лет назад я водил своего 8-летнего сына Льва в библиотеку Гайдара. Сегодня я, по приезде из-за бугра, с волнением обошел все здание, осмотрел все, что имеет прекрасный Му­зей. До слез тронуло меня убранство и содержание Музея.

И плакал – потому что нет сына рядом. Ему сейчас было бы 40 лет. Он убит в войне с латышами (это после телебашни). Это по …(нрзб) величайшего идиота и ненавистника Горбачева разрушившего СССР. Простите… Спасибо за все…

Подпись, капитан 1 ранга. 30.3.2001

………………

Совсем недавно мы воевали с боженькой. Состояние войны – нормальное для… Договорите сами. Когда воевали, Церковью служила нам Литература. (Перестали воевать, и литература подурнела) Я звал друзей на свои вечера: ПРИХОДИТЕ, ПОДЫШИМ. Здесь, в Костроме, жил Дедков, я был для него СОБЕСЕД­НИКОМ СЕРДЦА – его слова – как ион для меня.

Покуситься на святое литературное дело, на приют поэзии и других искусств могут лишь временщики, не знающие, не любившие Искусства, не понимающие… Договорите…

Владимир Барлас, критик, автор книги о молодой поэзии 60-х, много сделавший для апологии Пастернака, погиб, и уже без него въехал самосвал на участок пастернаковской дачи, и дюжие ребята покидали в кузов книги, картины, папки с бумагами.

Барлас – друг Лесневского. Стасик говорит: Володя лег бы попе­рек ворот, и самосвал бы не въехал…

Что – в Костроме нет таких людей?

Что такое ЛИТЕРАТУРНОЙ ВЕЧЕР?

Это тревога и заботы: афиша, обзвон, напоминания, тяжкие раздумья: делать фуршет? обязательно? обязательно!! На какие гроши? Сотрудники Музея получают по 2.400 и ниже. А эти нищие литераторы?

Теперь смотрите: 10 февраля вечер Пушкину; 11февраля вечер Галины Божковой + фуршет; 12 февраля – презентация книги Маши Чапыгиной; 16 февраля – вечер группы «Купель» (пед. Университет + Костромская семина­рия сливают таланты ради укрепления Духа Господня во дни нравственной смуты). Прекрасные слова: Ю.В.Лебедева, Н.А.Зонтикова, А.Н.Романовой, Н.Г.Морозова, слово проректора Семина­рии иерея Михаила Насонова. Плюс поэтические апокрифы Леоновича.

Я немало сколотил лит. вечеров за свою жизнь и знаю, скольких трудов и нервов это стоит. На моих афишах как на облаке можно проплыть над Костромой – городом трудным и сонным…

После получасовой беседы Губернатора с Гордоном, Вараксой и мною, где, КАЖЕТСЯ, Виктор Андреевич обещал нам неприкосно­венность Музея до осени, он проводил нас до раздевалки. Шли по длинному коридору, он меняспрашивает:

– Ну как дела, где живешь?

– Дела идут, говорю, живу в квартире с видом на Берендеевку, приходи в гости.

В. Л.

Преступление без наказания

3 февраля 2006 г.

Неделю просидел в Москве. Написал статью о трилогии Виталия Шенталинского. Эти книги – плод глубоководных ныряний автора в архивы ГБ. Надо уметь при этом ДЫШАТЬ ЖАБРАМИ, чего я не умею.

Последняя книга называется «Преступление без наказания» – юридический абсурд, в нем мы и живем. Грех без покаяния. Помню, каким стало модным это слово – ПОКАЯНИЕ – с фильмом Абуладзе. Слово великое – прикрывавшее пустоту.

Я спою тебе песнь покаяния,

Чтобы кроткие очи твои

Смыли жаркой слезою страдания

Все позорные пятна мои…

Быть может, процентов 5–10 народонаселения, а может и меньше, стали жить в этом климате, дышать этим воздухом, носить в себе как бремя – без надежды родить – эту материю, это проклятье, это обещание истины.

«Рыцаря на час», откуда эта строфа, я читал за грузинским столом в московском кабаке – Евтушенко, когда настал черед говорить тост за него. И ничего-ничегошеньки не понял этот уникум: «Я думал, ты, наконец, что-то доброе скажешь обо мне…»

Дурак, я причислил тебя к народу, к тем золотым процентам, а ты не понял. Некрасов МОЛИТВУ выстонал, а ты…

В костромской газете две статьи: «Скверный анекдот» и «Скверный анекдот – 2» – это мы не хотим отдавать Литературный музей военно-патриотическим силам. Кавычки разумеются. Военным патриотам нравится зданье с 6 колоннами, бывшая гауптвахта, что красуется на центр. площади. Губа не дура, к тому же и закон не за нас. Но закон был не за нас, когда переделкинские дома Пастернака и Чуковского по нему, по закону, должны были перейти со смертью этих арендаторов другим. Закон ведь не предусматривал, что арендатор оказаться может гением, оказаться великим человеком, к которому народные тропы потянутся со всех концов света.

Закон. Законотворчество. Производство пустоты, когда есть силы посильней. «Копейкой все прошибешь» (Чичиков). Вот к чему долетел он на ПТИЦЕ–ТРОЙКЕ. Открытость и бесстыдство воровских махинаций, некогда прикровенное, нынче победоносно обнажено. С бесстыдством телесным тут прямая связь. Ради хлопот о сохранности Литмузея приезжали на два дня Гордон и Николай Веракса. Ехали мы поездом, хорошо ехали, была армянская водка натощак, разговор, стихи. Встретились с губернатором, полным сочувствия нашей тревоге. Кавычки разумеются. На след. день была пресс-конференция с Гордоном, несколько журналистов. Из них лишь один задавал толковые вопросы (нет, ещё одна, Аля Новикова),остальные вопросов не имели, зная безнадёжность подобных попыток сохранить умное–доброе–вечное под натиском чистогана. Чистоган именуется нынче ОПТИМИЗАЦИЕЙ. Подлый словарь.

Телеверсию той пресс-конференции я видел. Ничего нельзя было понять. Кто эти милые телеребята обоего пола: дураки, подлецы или трусы? Или роботы с налаженной и чуткой автоматикой: действует та кнопка, на которую жмёт хозяин, и ещё та, на которую он хотел бы нажать или нажать забыл. Ложью пронизана жизнь – по вертикали и по горизонталям. Жить не хочется.

И в смерти выбор есть…

Кабы так.

Но вот на той же встрече говорил я о собаках-санитарах, достойных медалей и орденов высшего достоинства, но пошедших на живодерню, на мыло – им же вовеки не отмыться. И был пожарный пёс Бобка, спасавший из огня ревущих младенцев… И что же? Бедный мы, конечно, контингент, «людишки, пишущая тварь» (Некрасов, опять Некрасов!), и никто не полез в карман вытащить рубль на Бобку, на памятник ему в Костроме. Хотя тут же сидела Валентина Павловна, директор упраздняемого музея, кому можно было этот рубль отдать.

Отдал мне потом 5 тыс. руб. Николай Евгеньевич Веракса… У неимущего да отнимется, имущему да прибавится. Жестокая истина. НО ВЕДЬ УТОПАЯ – НАДО СПАСАТЬ. (Эти максимы я знал с отроческих лет)

В телесюжете я безмолвно что-то жестикулировал – две-три секунды. На фиг нам та собака!

5 февраля 2006 г.

Итак, московскую неделю времени съел Шенталинский. Всё же СОБЫТИЕ – замаячивший на горизонте возможности его трехтомник: «Рабы свободы», «Донос на Сократа», «Преступленье без наказанья». Да еще Лесневский – издатель. Помню красавицу Ирэну в редакции «Сельской молодежи», по которой сох Саша Морковкин (Богучаров), но высохнуть так и не смог. По слову Межирова, Морковкин ПРИНЯЛ ФОРМУ БУРДЮКА. Но умер хорошо – за пишущей машинкой – уронив голову на алфавит. РЭН-ТИВИ, насколько я следил и уследил, был талантливый канал, то есть с той мерой пошлости, коя (мера) должна была казаться нам позволительной. И позволительность ещё оправдана была серьёзностью прочего содержания. Хочется уподобить тот РЭН – самой Ирэне, но для этого надо быть более усидчивым телезрителем. Если ж это так…

Наудачу обернусь на прозу Улицкой, обаятельной хулиганки – но хулиганки – но обаятельной и т.д. Талант – конь, который выносит из любой топи – пусть её ошмётки какое-то время ещё остаются в спицах колёс.

Для статьи о Трилогии Шенталинского понадобилось перечитать обе первые книги, вспомнить нашу книгу «ЗА ЧТО?», вспомнить, как с нею пришли мы с Лесей на книжную ярмарку, роскошно ЗАТОВАРЕННУЮ, как стояли на площадке широкой лестницы – стопка книг на парапете перил – как Леся прижимала к сердцу эту книгу с ободранным соловецким куполом с приваренной вместо креста звездой, как поднималась по лестнице и стекала вниз толпа покупателей, для которых через час нашего стояния у меня кроме слова ОБРАЗОВАНЦЫ других слов не нашлось. Один человек из сотни или двух к нам подошёл – да и тот был из Канады. А в книге была впервые в полном виде напечатана «Песнь о великой матери» Клюева, впервые на русском языке – переведенные Леночкой Мовчан фрагменты украинской ЧЁРНОЙ КНИГИ – о сталинском голодоморе. Преступленье без наказанья и при полном наплевательстве уцелевшей толпы на событие преступления. Моя хата с краю…

А теперь: мир тесен. Клара Домбровская подарила мне книгу мужа «Гонцы». Это несколько рассказов Юрия Осиповича и венок ему: посвящения и воспоминания. (Сколько родных людей!)

В рассказе Феликса Светова – это он написал добрую статью о книге «ЗА ЧТО?», но ворчал на название:что, дескать, за детский вопрос? Назвали бы «Гамбит дьявола» – с таким названием была в книге повесть Якова Брауна – яркая и сумасшедшая по стилю, как многие вещи об ужасах Гражданской войны.

Феликс Светов и Юрий Домбровский на всём протяжении рассказа несут четвертинку Лене Темину, по дороге выясняя, бывал ли апостол Пётр в Риме, а если не бывал, то на чём стоит Ватикан и всё ихнее католичество. Рассказ весь в репликах «как рыба в чешуе»:

«– Ты Лёню Тёмина знаешь?

– А как же.

– Он уже месяц лежит, а до того два месяца в больнице, опять ноги поломал. Ему необходимо ПРИНЕСТИ, у него тоска. Давай позвоним, только ты звони, а то у него жена монашка…

– Какая ж она монашка, говорю, если она жена, а он ей муж? Вот и ещё вопрос…»

Марину я помню хорошо, она – человек духа, теософка, исповедовавшая Рудольфа Штейнера, никакая не монашка, но плоти на ней был минимум и в основном сухожилия. А Лёню мы звали БОГАТЫРЬ В КОРСЕТЕ. В Грузии он звался ТЁМИН В ТАМАДЕ, так как совершенно вошёл в роль тамады, а без застолья, кажется, и дня не проходило.

Он киевский врач из семьи врачей, фамилия их Темис. Леня был ИНТЕЛЛИГЕНТ в строгом смысле слова. ТАЙНЫ в стихах его не было, он и сам подтрунивал над своим стихотворным недугом, но был он умница, был добр и благороден. В юности в каком-то темном переулке (не отсюда ли «Темин»?) он спас девчонку от хулиганов, те избили его до полусмерти и сбросили в яму. С этого началась у него болезнь костей, они ломались, он часто лежал НА ОТТЯЖКЕ – гиря на блочке оттягивала ему ногу. Боль не отступала почти никогда, и лекарством была водка. От него у меня привычка «пускать по рукам» книги:

– Люблю, когда моя книга в хорофых чуфых руках…

Если озвончить второе Ф, вы услышите его речь. (Но если у меня в руках чуфая книга и непонятно кто её зачитал…). В Москве, куда он перебрался неведомо зачем, вышла книжечка его стихов «Дом» в жёлтой обложке.

– Фолтый дом!

Медики предложили ему выбор: приглушить боль, но и восприятие жизни тогда несколько притупится – или всё оставить так.

Лёня предпочёл свою боль.

Люди нашего поколенья – опалённые умы, дети пятьдесят шестого (XX съезд партии), каждый имел определённый внутренний статус. В нонконформизм играли многие, но существо каждого человека всем было видно как шило из мешка. Жаль, что русский язык не выработал определений для разновидностей кон– и нонконформизма и пробавляется чужими словами для своих русских понятий.

Диссидентов и диссидентствующих людей было немало, одним из них был Темин, другим был – и остался – я, третьим, пятым–десятым… ПОРЯДОЧНЫЕ люди – Дедков, Окуджава, были коммунисты – те, которые КОММУНИСТЫ, ВПЕРЕД! – впёред шли на огонь врага, а не рвались, толкая друг друга, к одной кормушке. Смута сегодняшнего дня все стушевала, ослабила даже ЧУТЬЕ, и кто есть кто, разобраться стало труднее. (В лагере и в камере это было легко. Судьбе я благодарен за флотский кубрик, хоть недолог он был, за казар­мы Военного института иностр. языков, за казармы дивизии и артполка. Хорошая школа человековедения, хорошее зеркало, которое можно и разбить ударом по собственной морде)

А главное: поди-тко послужи!  –

слогом Фамусова часто хочется обернуть человека БЕЗ ШКОЛЫ подлинной народной жизни – к ней самой. Военминистр Иванов, поди-тко повоюй да послужи. Политолог и монетарист, вы давноиз России? Ах, вы из английских колледжей? Так-так… Муниципальный коледж, вчера ты был городским ПТУ – кто же ты? Госпожа бакалавр, вы недурны собой, но одна нога в ту­фельке, а другая в лапотке…

Темин был прекрасно образован, мягок, предупредителен. Умел различать ЦВЕТЫ ХАМСТВА, букет из которых обоняем мы ежедневно. И будем обонять, пока не дозреем до любви и ува­жения к ближнему. Говорит мне Лёня, побледнев, с болезненной гри­масой:

– Как она меня обхамила!

Но ведь я был при этом разговоре и ничего такого не услышал! Темин и Величанский за одним столом. Какой-то спор.

– СаФа, простите, я Вас не обидел?

– Вы НЕ МОЖЕТЕ меня обидеть…

… И обоих нет… И каждый умер ровно в 50. Леня это предрек с медицинской точностью. И стихи назывались «Смерть в Тбилиси». Утром исполнилось ему 50; белым раскаленным полднем он, с палочкой, в корсете, спускается с лестницы и замертво падает как раз на черту, отделяющую свет от тени. С Борисом Чичибабиным съехались мы в Киеве помянуть Леню. Был Саша Радковский… Нежно люблю этого человека, его песенные стихи – поет их Петр Старчик – его ШЕВЧЕНКОВСКУЮ крепость и надежность, его монотонную негромкость когда читает, его ШЛЯХ, по которому он идет по следам Григория Саввича Сковороды… Но о Саше – особая речь.

Съехались мы у незабвенной Дуси – Евдокии Мироновны Ольшанс­кой, проследившей не хуже Лидии Корнеевны жизненный путь Ахматовой, оставившей нам целый музей… И Дуси нет – царство ей небесное!

Борис ворчал на мертвого Темина, на меня: зачем столько крови в пересказе (переводе) жития двух мучеников? А как же там без крови? На ней – все христианство, а это его пер–вомученики времен Диоклетиана. Ворчал… А сам заплакал, когда я читал о Твардовском. (От чего? Меня пробирает, когда ГЕНИЙ или когда глубокая правда… Почти весь Рембрандт проплакан… О Пушкине – что говорить! О Некрасове, о Гоголе… Лермонтов – колдун почище гоголевского. Начинаю

По синим волнам океана…

и все! Поплыл.) Не знаю, отчего Борис плакал. Уж очень тесно была его душа к этому великому человеку в пору его покаянного героизма. Прекрасно все-таки, КОМФОРТНО, чорт побери словечко! – было жить, когда рядом жив Солженицын, жива Лидия Чуковская, жив Сахаров, жив Твардовский… Имен я знаю больше, но что скажу, назвав Вадима Попова, например, наз­вав Нину Гаген-Торн, чей портрет как икона висит в нашем Репкоме?

Как было жить и как вообще жить без своих святых?

В Грузию я вез русскую державную историческую ВИНУ… перед прекрасным народом ущелий и долин – а встречен был отнюдь не возмездием. Это потрясает. У меня в словаре это называется ПАРАДОКС БОРА­ТЫНСКОГО: Буба – так его звали дома – набедокурил у себя в корпусе, дома ждал наказания и к наказанию был готов – и тут матушка заключает его в объятья, обливая слеза­ми… Мальчик потерял сознанье. «Едва успели меня призвать к жизни…»

Да, так вот, старые стихи – для сегодняшнего дня:

В рай попав по ошибке за грехи и вины,

были отпетые грешники жестоко потрясены.

Их сердца огрубелые, оторванные от земли,

АНГЕЛЬСКОГО СОСТРАДАНИЯ вынести не могли.

Их сердца прокопченные, как печные горшки,

от простого участия раскалывались в черепки!

Наш Создатель воистину справедлив и велик:

в милосердии, в гневе – и в ошибках своих.

Ангел мой, знаешь ли, ЧТО ты со мной делаешь?

10 февраля 06 г.

Родился Пастернак. Умер Пушкин. Сегодня в 4 что-то ЕМУ – в Литмузее. Листаю «Комментарии» Адамовича – выклевать ЕМУ зернышки и вот переписываю, совсем не ЕМУ:

«Помню, Гумилев, сидя у высоких полок с книгами, говорил:

– Если мне нужен Баратынский, я не поленюсь, возьму лестницу, полезу хоть под самый потолок… А для Лермонтова нет. Если он под рукой, возьму, но тянуться не стану.

Насчет Баратынского споров нет, он заслуживает того, чтобы взять хоть десять лестниц: учитель, мастер, образец досто­инства, правдивости, сдержанности. Но Лермонтов… как бы это объяснить? Лермонтов – это совсем другое. «По небу полуночи…» – волшебство, захватывает дыханье…

Если бывает в поэзии магия, вот ее несравненный пример». (Зачем переписал? Невольная перекличка о Лермонтове)

В Гумилевых, и в отце и в сыне всегда какой-то милый комизм. И тут он: если чтишь Боратынского, то зачем он на верхней полке? И зачем под рукой Лермонтов, если к нему ты холоден?

11 февраля 06 г.

Пушкинское заседание состоялось, было тепло и тесно в комнате, где библиотека Осетрова. Говорила о «Моцарте и Сальери», о «Каменном госте» некая Алена Романова. От нее,рыжей, лучилась ЛЮБОВЬ к Пушкину, и говорила умно и вообще была МИЛОСТЬ.

– Валентина Павловна, что ж Вы прятали от меня такую прелесть? – говорю директорше Музея.

Тут и Алёна подходит, зовёт на какое-то собрание с батюшками, куда ходить мне всегда трудно, но уж раз А. зовёт, пойду. Сколько НЕРАВНОДУШИЯ накопилось у меня к ним – чёрно-белого! Ведь коллеги в известном смысле, но не в том, о котором

В часы забав и праздной скуки…

Вряд ли когда буду слезы лить, как УЖЕ сподобился наш гений:

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей…

Не послал нам Господь Филарета… Главный филарет – гэбэшник, наш костромской –«писатель», на которого работают лите­ратурные негры. От благоухания их речей избави мя, Господи!

Жил-был поп – негодяй духовенства…

Филология, помоги:

Тут кричит неравéнство

и синонимы суть враги.

Кто – кому – что наследует?

Как себя понимает?

Только с Богом СВЯЩЕННИК беседует –

ПОП начальству внимает,

и последнего русского Евангелиста

так поносит с амвона – святых выноси! –

ДУХОВЕНСТВО РУСИ ИСТОРИЧЕСКИ ЧИСТО.

Хотели как лучше.

15 января 6 г.

Летало по Москве крылатое словечко: «депутаты обсуждают поправ­ки к первым двум заповедям: НЕ УБИЙ – да, единогласно, но… НЕ УКРАДИ – большинством голосов, но в случае целесообразности… По закону, по его букве в том алфавите, где букв никогда не  хватает, Литературный музей на Сковородке пребывает в тени от холодной и дырявой эгиды – областного департамента культуры.

Вполне законно и с анекдотически универсальным ХОТЕЛИ КАК ЛУЧШЕ можно загубить живое дело – упразднить Музей, не пред­ложив достойной альтернативы. Найти пустое помещенье где-нибудь у черта на куличках можно, погрузить на самосвал все, что еще украшает интерьеры здания на Сковородке – наше­го «Колонного Зала» –  можно, да, свалить все это и запереть надолго – можно, можно, можно. И законно, и даже счесть эту акцию рабочим моментом «оптимизации» культурных учреждений вроде библиотек, галерей, медпунктов, школ, упраздняемых за малочисленностью учеников… Широколобым бульдозером идет по стране эта пессимизация, и лоб этот весьманизок, и зачистка сгребает не только то, что НА земле, но берет и плодо­родный ее слой.

На памяти нашей – упразднение религии с разрушением алтарей и уничтожением «черных досок», намоленных поколениями, с ликвидацией духовенства, всех, подчистую, от деревенского попика-универсала до людей, составляющих гордость Отечества, таких как Флоренский. На памяти нашей – выдворение людей, представлявших цвет науки – пресловутый «философский пароход», где эти люди еще расхаживают по палубе. Потом подобные им уже не по Балтийским волнам, не в Парижи и Берлины – по волнам Охотским поплывут в Магадан, затолканные в трюма.

На памяти нашей – разорение КОРМЯЩЕЙ РОССИИ – кормящей матери нашей. Мощная «оптимизация», непоправимое разорение под различными псевдонимами. Под псевдонимами и жили и умирали руково­дители жизни – будто стыдились имен, полученных от отца-матери, записанных священником в книгу треб. Помним и кампанию против «лишенцев»: такой бедолага умоляет сельскую власть снять с него «кличку фамилии отца» – занимался де извозом, частник был, освободите от позора, от родителя отрекаюсь…

Многое помним, давно позабытое… Вспомнишь, к примеру Указ, по которому 12-летних «врагов народа» можно было ставить к стенке, – и вздрогнешь, и мучительная краска стыда зальет лицо. Сегодняшняя БОРЬБА С КУЛЬТУРОЙ есть инерция борьбы со всем живым и талантливым в народе, борьбы с народом.

… В Красном селе некоторых помещения мастерских завалены «рухлядью», вывезенной из Ипатьевского музея. К ней и отноше­ние как к рухляди – будь то старинная мебель, чучело глухаря, коллекция бабочек… Живая культура, представленная полотнами, скульптурами, обиходными старинными вещами, в лучшем случае попадает в запасники. И томится в их темноте и сырости до лучших времен. Ждет ХОЗЯИНА и претерпевает бесхозность или неуменье распорядиться ее судьбой или наплевательство нато, что создано трудом и талантом. Пожар 1982 года, пос­тигший областной Архив, ничему не научил «хранителей». Деятельность покойного В.Я.Игнатьева, – директора художественного музея, собирателя и заботника о судьбе культурных ценностей, – не возымела продолжения – при всей помпе памятных нам похоронных речей. Так и вижу почетный караул у гроба его… И помню и слышу нашу «пассионарию» Котляревскую, доподлинно знавшую, кто помог Игнатьеву перейти в лучшиймир.

Она одна облагородит

и день и час десятком слов.

Она ничтожество низводит

с его начальственных верхов.

И ВЫВЕРНУТЫ НАИЗНАНКУ

улыбки благостных господ.

Ее бы взяли – за осанку

в какой-нибудь тридцатый год…

Сейчас не взяли,но вынудили уединиться в горделивом безмолвии ее «башни из слоновой кости» – в деревянном домишке на ул. Свердлова.

Еще раз о законе, слепом и куцем – но законе. Он тре­бует поправок, но не тех, о которых хлопотали депутаты из анекдота. Из-под холодной губернской шкуры, сильно вытертой, из холодных рук – передать Литмузей в руки теплые, в руки более умные,чем те, в которыхон сейчас умирает? Передать Музей – Городу?

… В свое время пришлось мне участвовать в судьбе ныне знаменитых, престижных, узаконенных музеев Цветаевой, Пас­тернака, Чуковского. Они были беззаконными, но, кроме Цвета­евского музея, живыми и людными. Цветаевский дом в Борисоглебском переулке спасла от бульдозера Надежда Ивановна Катаева, царство небесное, и устроила его под руку самого Лужкова.

Нота бенэ. «По закону» музеев Пастернака и Чуковского в Переделкине должно было быть, а должен был возникнуть ОБЩИЙ музей, где бы рядом с гением примостился какой-нибудь литфункционер. Для Литфонда Чуковский и Пастернак были прос­то арендаторы, по смерти которых арендованные ими дачи меняли аренду – временных хозяев. И невдомек Литфонду было, что он разжирел на переизданиях Чуковского, кои вдесятеро оправдали стоимость ПО ЗАКОНУ отнимаемой у наследников Корнея Ивановича деревянной дачи. Закон прикрывал наглецов, забывших сказки детства – сказки Чуковского. Я поехал, помню, к Райкину и попросил его: приезжайте, Аркадий Исаакович, суд будет там-то и там-то, сядьте в первый ряд и своими широко поставленными глазами оглядите судей – это Ваши типажи. Райкин прие­хал, судьи или сдрейфили или усовестились… Восторжество­вал, таким образом, не закон, слепой как Полифем – восторжество­вал гений Чуковского, одногоиз мировых гуманистов, воспитате­ля миллионов детишек – целого народа! Представьте же на месте его деревянной дачки каменный дворец оргсекретаря СП СССР Верченко, обнесенный непроглядным забором…  Тоска!

… В Ярославле выходит ежеквартальный журнал «Русский путь». Пенки снимаетон с девяти регионов, наши костромичи тоже печа­таются в Ярославле. В Костроме пять лет назад я хотел ВЫРАС­ТИТЬ из доверенной мне восьмиполоски нечто подобное, снимая пенки уже с московских журналов. Ведь поклевывает же совесть столичного автора, столичного редактора: Москва высасывает из провинции ее культурные соки, и бывшие провинциалы тогда предлагали мне и стихи и прозу – первопечаться в Костроме и радовать разбросанных по области талантливых авторов, которым стало так скудно жить, так душно без хорошей периодики…

Превратить «СП-культуру» в альманах «Русина улица» мненедали. Уже тогда перестала существовать и «Литературная Костро­ма», которою напутствовал Игорь Дедков. Прекратились и ярославский «Очарованный странник» и набережночелнинская «Звезда полей». Оскудела или пропала серьезная литература, на «глубинку» было, прости господи, плюнуто сверху. ПЛЮС ПРИМИТИВИЗАЦИЯ   электората – неписанный лозунг нуворишей у власти.

Но и во власти случаются, в порядке исключения, люди поря­дочные, болеющие болями страны. Наша боль – засилье пошляти­ны и бездарности повсюду. Сейчас ее пора. Потом перебесим­сяи «не поверится самим», чем жили люди в криминальную эту эпоху. Слава Богу, не все. Есть надежда, что определенно обозначившаяся городская общественность – в кои-то веки! – не даст совершиться злому делу.

17 января 6 г.

День рождения Кирочки Вольфензон.

По семнадцатым числам я ходил в церковь. В Тбилиси ходил в костел на улице, где она жила.

Не за свою молю душу пустынную…

Что такое молитва, узнал я – молясь о ней. Просить что-то ДЛЯ СЕБЯ, хотя бы прощения, всегда как-то неловко. (Порази­тельную надпись на обороте иконы мне прочли и перевели с гру­зинского: Господи, не прости меня…)

И Борис, перед тем как грянет погребальный звон – по нему, еще живому! – каков сдвиг! – поет:

Не за себя молю…

14-го числа костромская интеллигенция приглашена была на встре­чу с самою собой, встречу старого Нового года. Полтора десятка столиков – вино, водка, фрукты – в выставочном зале на Сенной площади (памятное: «народные денежки» Солженицына), художники, литераторы, музыканты. Пока шел, думал о тяжелой жизни московских элит: это ж каждый божий день, да не по разу, перека­тываться с одного пира в другой, из одного непременного застолья в высших целях отечества мчаться в другое непременное – ДОЛГ, ДОЛГ ПОГОНЯЕТ! – восклицанье Дедкова после моего и долог русский долг.

Гражданским долгом обзывали совсем недавно обязанность голосовать за депутата имярек – его одно только имя и было в бюллетене. Ирина Переверзева, мэрша, украшала вечер, сказала, открывая его, что надо быть добрее в наступившем году.

Я заикнулся о Музее, прочел и повторил строчки

или спасешься – спасая

или  погибнешь – губя

Доброй надежде Переверзевой отвечал картинкой: на волжском откосе – гостиница «Волга» и ресторан, рядом пожарная калан­ча на Пастуховской, а на скверике перед нею сидит бронзовый или каменный пес Бобка, пожарный пес, спасавший из огня младенцев. Памятников тем, кто младенцев уничтожал в иродово время ХX столетья, уже нет; благодарные просветленные костромичи кладут цветы Бобке, гости города, проходя мимо, дивятся на­шей чуткости и вспоминают что-то свое. Кто-то стоит в задумчи­вости и припоминает ЧТО-ТО из семейного предания: не мою ли пра-прабабку какой-то пес вытаскивал за ногу из огня? Что-то ведь такое было… Да и кто из костромичей не остановится тут: а вдруг, а быть может…

Но задумается и тот,кто в Костроме впервые – это я о молитве НЕ ЗА СЕБЯ.

В отрочестве, переживая Новый Завет, я напугал маму заявлением о том, что брошусь спасать, если на обоих падает стена, не своего ребенка, а чужого. Мать смотрела на меня как на сумасшедшего. КАК бы я бросился сегодня?  Не падай, стена, я не знаю, бросился бы я или нет вообще. Думаю – да, но не приведи Господи!..

Сегодня в «Курьере» – моя статейка о Музее и несколько фотогра­фий Пшизова, где его интерьеры. Статейка – с несколькими купюрами – запись от 15-го января. «В ДОБРЫЕ РУКИ» – просил я это заглавье оставить. Об этом и сказал мэрше, коснувшись ее полных ручек.

Ох, не знаю, к добру ли намеренье Гордона и Переверзевой арендовать где-то в центре подходящее для Музея зданье. Утекать будут деньги, немалые, а дохода никакого. Прекраснодушный порыв ГЛАВЫ? Что-то еще?

В меленькой заметочке газетной несколько раз: глава, главе, главы, главу… И ГЛАВА отделилась от тела администрации и стала жить отдельно – голова посреди поля, Руслан с копьем перед нею… Ах, господа журналисты, миновала вас Литературная студия… Делитературизация компьютеризация = примитивизация. Радуйся, людоедка Элочка. В КНИГЕ спит надежда на продолженье рода людского. Без участия книги можно запустить на 7 лет межпла­нетный корабль, но нельзя дать гарантии, что, вернувшись, он застанет Землю на ее месте, а на Земле – живую жизнь. Аминь.

Событие преступления

30 декабря 5 г. – 6 января 6 г.

Две девочки, обеих зовут Яна, Янам по 8 лет. Сядь между ними и будь счастлив. Их папа Александр Михайлович Матюхин, ему 62. Маме Александра Михайловича 94. Мама обеих Ян и еще шестерых детей разного возраста – Марина.

У родителей полно хлопот «по жизни», как это звучит на дурном русском, но неплохо передает по-жизненную, с незапамятного начала разнообразную трудовую деятельность этой пары. Дом, где все обитают, для всех детей – родной дом…

Легко догадаться, что речь о людях, приютивших детей, не нужных «трудным» родителям. Что Дом поднял глава семьи: вот снимок фундамента, который примет прямоугольное большое строение из бруса.

Грех – назвать его строением барачного типа. Внутри заложены фундаменты трех печей, одна – русская полномерная северная. Вот снимок уже готовой стопы, но пока еще без стропил. Брус сажают на мох, гвоздями крепят углы: сверлить и забивать деревянные пробки строителям некогда. Хозяин, по-видимому, досадует, но дело спешное, так что спасибо и на том. Хозяин рад, что и дети той, предыдущей семьи, помогают строителям.

Летний северный день длинен, весь в работе, но всегда есть и время и повод подумать о том, что жить в доме, который СТРОИЛ САМ, как-то прочнее, роднее что ли, чем въехать в готовое помещенье. В первом случае ты нечто обретаешь – в последнем что-то теряешь. В спешке – КУДА СПЕШИМ? – об этом не думают.

На фоне грандиозной утраты – уничтожения… планомерного и осознанного уничтожения деревянной России, самодельной родины своей – особенно дорог каждый случай непокорства общему гибельному движению. И особенно дорог пример, когда в погибшей деревне Дом строит человек не для себя-отшельника, но впрок для семьи и потомства – пишу без кавычек – для тех, кто не покинет возделанную, возрожденную пашню, дом, где вырос, высокий берег над одной из самых чистых рек, знаковую округу, родник, освященный добрым именем человека, который и заповедал здесь ЖИТЬ, и хорошо жить – людям.

Чудак, вещун, юродивый, «… живописец, примитивист. Самоучка … Обладая непосредственным наивно-поэтическим видением мира, создал величаво-торжественные произведения, отличающиеся статичностью четко построенной композиции, строгостью колорита…» Так пишет Большой энциклопедический словарь 2002 года на стр. 912. Правда, слова эти – о Пиросмани…

Для «русского Пиросмани» Ефима Васильевича Честнякова в этом томе места не нашлось. Для Леоновича нашлось – для Честнякова нет.

К абсурду жизни привыкаем и не можем привыкнуть. Полотна художника в избах служили половиками. Для половой тряпки не годились – жесткие. Слова о Пиросмани, кабы относились к Честнякову, были б неточны: «самоучка» прошел Студию И.Е.Репина, и нельзя сказать, что уцелевшие его композиции, его фантазии, его портреты статичны. Отнюдь.

Вглядывался, и мог бы вглядываться часами в детские портреты. Тонкость, НЕЖНОСТЬ черт и самого карандаша, провидческое содержание имеющей быть личности (мальчику лет 8, но личность сказывается и в 3 года) – завораживают и не отпускают. И совершенно отторгают, за ненужностью, вздохи и слова о патриотизме, да и всякую риторику. Чистый образ (если угодно, ОБРАЗ БУДУЩЕГО, о чем хлопочет Гордон, а мы и рады шевелиться по нашим провинциям, чтобы образ был правдив и наполнен) не детства только, но детства, которому БЫТЬ мужеством, дарит нам деревенский художник, превзошедший комильфо столичного академизма. И сообщает ТРЕВОГУ о судьбе этих детишек в лапотках и домоткани… Да что тревогу! Знанье. Из 20-х, уже трагических, попадать им в 30-е, в 40-е. Сломят они человека? Согнут? Заморочат? Или каким-то образом уцелеет он, не утратив и развив уже написанное на личике? (Да не сочтут кощунством элементарное изображение ПРЕДЗНАНИЯ, которое позволяли себе даже великие художники, рисовавшие Младенца на руках Мадонны. Чтобы грубостью младенческого лика подчеркнуть материнскую кротость? «Как он смотрит, РАКАЛЬЯ!» – возмущался Белинский)

12 янв. 6 г.

СОБЫТИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Оно тянется, пожалуй, с осени пятого года, а к 1 числу марта Валентина Павловна Кузьмина, директор Литмузея, обязана покинуть пост и зданьице с колоннами – одно из украшений «Сковородки» – которое понравилось ВОЕННОПАТРИОТИЧЕСКИМ силам, и они хотят это зданье, этот «Колонный зал» Костромы занять. И займут, если по дороге не встретят интерес какого-либо коммерческого соперника, который купит их военный патриотизм к обоюдной выгоде. Пушкинскую библиотеку, что в самом центре, эвакуируют в поселок Октябрьский. Банк, который разместится в здании библиотеки, рекомендует ее сотрудникам помалкивать и радоваться.

Госпожа Павличкова, под холодной рукой которой уже прекращает существование Музей (уже его сотрудник Павел  Корнилов, умница и златоуст, перешел на другую работу) тоже рекомендовала Валентине Павловне помалкивать. Тем не менее 10 января человек 15 самых разных по статусу и возрасту – от литстудийцев до профессоров-словесников пришли в Музей, пользуясь тем, что его еще не охраняют парни в камуфляже и с наганами. Пришли газетчики, пришли краеведы – люди, достойно представляющие костромскую интеллигенцию. Пришло 15, а могло бы и 150. То был бы уже митинг протеста.

Трудно доказывать,что 2 х 2 = 4, огонь должен быть горяч, а камень тверд и т.д. Хомо сапиенс должен быть мудр. Военный патриот – сознателен и решителен в деле защиты родины. Знание о ней получает он, читая книги… Лошади кушают овес, Волга впадает в Каспий, дважды два четыре ныне и присно и во веки веков.

В 1996 году Музей открывал Евгений Сидоров, тогда министр культуры. До того – литературный критик, который жаловал мои стихи и переводы, потом зам. ректора Литинститута. Я предлагал Жене поместить библиотеку института в подвал Дома Цветаевой, еще пустого. Подвал роскошный, сухой и просторный. Цветаева – поэт во многом «молодежный», прости господи, студентам с ней было бы хорошо. Этого не состоялось, ректор Пименов не выразил одобрения затее, но я не об этом. А я о том, чтобы Евгений Юрьевич, он же возглавлял и наше ЮНЕСКО, вздрогнул, узнав о беде, постигшей костромской музей. Так что МНЕ надо ВЗДРОГНУТЬ Сидорова тревогой о судьбе музея-подростка. 10 лет – что за годы!

Не знаю, вздрогнет ли он. Знаю точно, что вздрогнет покойный Дедков: все касаемое  до культурной жизни страны было его личной заботой. Это для него употребил я юридический термин: большие и малые СОБЫТИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, которыми ОЧРЕВАТЕЛА до состояния губки воровская наша «демократия», были предугаданы Дедковым.

13 янв. 6 г.

Только что проводил посланцев костромского телевидения Светлану Ярулину и оператора Илью. «Надо ли закрывать Музей?» Что сказать? Надо ли вырезàть из живого тела какую-нибудь селезенку? Убрать лишние извилины из-под черепа? КОМУ-ТО надо. Этими делами занималась проклятая власть долго-долго и никак не может остановиться.

Сказал им: ПО ЗАКОНУ Дом Пастернака и Дом Чуковского в Переделкине по смерти арендаторов должны были перейти живым арендаторам-писателям. ПРОТИВОЗАКОННЫМ действием некоторых авторитетных людей эти дома-музеи были спасены. Аркадий Райкин, Ираклий Андроников, видные писатели, музыканты, художники почувствовали себя ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ, отстояв эти дома. (Опечалила тогда меня Юнна Мориц словами о том, что цивилизованное общество отличается от дикого соблюдением законов. Будто вышла она из лабораторной колбы, а не материнской утробы, будто сама поэтесса и сородичи ее не испытали на себе режущую рознь закона-на-бумаге и беспредела на практике).

Нет худа без добра: люди, восстающие против варварства или простого кретинизма сверху – чувствуют себя общественностью, чувствуют себя народом.

Кострома людей думающих и ответственных должна всколыхнуться по поводу Литмузея. За поводом толпятся причины– как за невинным облачком на горизонте – тучи близкой бури.

Да, музей может быть более разнообразно-живым и активным, да, есть пробелы и в работе его и некоторая вялость в предпочтениях, да, безынициативность… Но не время числить грехи и слабости – время спасать очаг, и горящий и чадящий, от той силы, которая растопчет огонь, и останется пепел. «Колонный зал» украшает центральную площадь, и его присутствие именно в центре к чему-то обязывает костромичей.

Известно, чем была – неизвестно, чем будет Россия в этом столетии. Совершается выбор: неототалитарное государство с военизированной и полицейской идеологией – или государство, опертое на лучшие заветы великих гуманистов родины. Сегодняшняя волна дегуманизации широка и для многих гибельна, гребешком одного из валов захлестнет где библиотеку, где музей, где больницу, затопит, по слову Домбровского, ФАКУЛЬТЕТЫ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ, а там и до людей ненужных доберется. Вон большой депутат московский договорился уж до НЕЦЕЛЕСООБРАЗНОСТИ поиска и захоронения тысяч солдат, павших в 41–45… Волна мутная и слепая, волна нарастает. Но ведь и схлынет. Надо устоять.

Сегодняшний абсолют: «НЕ ПРИНОСИТ ДОХОДА» – не должен быть абсолютом. Стальной гребень легко вычесывает вещи, дохода не приносящие – как вычесывал людей и целые классы.

Но не доходом единым, не хлебом, не брюхом живы мы, такие разные! А живущие брюхом, если они люди, нет-нет и почувствуют недомоганье, невнятную БРЮШНУЮ ТОСКУ недостаточной жизни своей.

Предновогодье

19 – 22 декабря 5 г.

Перечитал последние странички и говорю вслух недовольным голосом читателя: – Не упускает случая похвалить себя.

А глазом редактора вижу, как просто и как выгодно для материала и для авторского облика было бы эту похвальбу где вырезать, где смикшировать и вместо нее скромно потупить текст. Нет. КАКОЙ УЖ ЕСТЬ – НЕ ОБРАТНО ЛЕЗТЬ, говорила озорница-Кострома, еще не так смикшированная цивилизацией. Многое помню с детства – чего сейчас уж не услышишь.

Да, так вот Дедков обозрел тот годовой выпуск «Дружбы народов» и в Дневнике записывает: заплатили какие-то деньги, чего не ожидал и чему немало удивился. Приятно удивился? Неприятно удивился?

… Бродили мы втроем – я, Шура Цыбулевский и наша (!) Кирочка в окрестностях Алаверди. За красными полями маков чернел ноздреватым камнем храм Ахпат. Или Санаин, толком не помню, мы увлеклись, на часы не глядели, заблудились и вышли к какой-то деревне, где шла армянская свадьба. Было ясно, что на обратный поезд мы опаздываем. Но из-за стола встал мужчина лет 40, шофер самосвала, усадил нас в широкую кабину и погнал машину на станцию. Мы с Шурой переглянулись: заплатить шоферу или нет? В обоих случаях мог обидеться. Наудачу Шура протянул ему пятерку… Парень побледнел от гнева: – Никогда болллшэ!..

Современно развращенный и рыночно посвященный человек скажет: мало давали, надо было не 5, а 50. Но нам-то было ясно и было стыдно до колик: оскорбили шофера, пытавшись ОПЛАТИТЬ великодушье человека, покинувшего праздник ради нас. (Могли попасть и в обратную неловкость: не предложить денег, а мужик рассчитывал на калым. НЕТ, В АРМЯНСКОЙ ДЕРЕВНЕ это было бы невозможно. Да и в грузинской, да и в нашей –

когда деревня всё была деревней,

где замков на дверях не было, а дверь подпирал батожок, если нет хозяев, где путников чтили и привечали… Горная вода речек и ручьев – вода голубая, НЕБЕСНАЯ. Напившись ее, какой-нибудь Грант Матевосян помнит с детства цвет и вкус истоков, СРАВНИВАЕТ их с тем, чем нахлебался потòм.

Чистоган уродует людей. Печально. Но еще печальнее то, что они это перестают замечать и начинают уродливостью своей гордиться – как в Андерсеновской сказке. И выходит, что корысть – норма, а бескорыстие – уродство. Или юродство, поза…

– Приезжай в Кострому, устроим тебе вечер.

– Но не бесплатно…

– Ладно, узнаю в Филармонии, что они могут предложить и напишу тебе по имэйлу.

– А где живешь?

– Живу роскошно, вид на Берендеевку, отдельная комната для гостей. Мой ученик хотел мне ее подарить, но мое условье было, что квартира не моя, поживу пока живется…

– Ну и дурак!

Так ответствовал мне Евтушенко. Я же подумал, но не сказал ему, что свою дурость на его мудрость не променяю.

* * *

В Малом зале ЦДЛ прошла презентация книг Дедкова. Хорошо, как всегда, говорил Турков, говорили Водолазов, Аннинский, Ким Смирнов, Федор Цанн, наша Едошина, единственная из Костромы. В Костроме не нашлось колес и бензина свозить умных людей в Москву – это при начавшихся уже пробках на улицах города, при роскошных членовозках, длинным рядом стоящих на Муравьевке перед Красным домом губернской власти. Я поехал, т. к. не мог не поехать. Автобус до Москвы 300 рублей, а как съездить Павлу Корнилову, работающему в Литмузее, если Паша в месяц получает 2400? То, что получить приглашенье и ожидать и не дождаться «Газельки» от щедрого парка властей есть свинство, здесь дело привычное.

Мелкая деталь к тем деталям, что в предыдущей записи.

Перед самым началом утащил меня Саид Баев в подвальный буфет, и после двух рюмок коньяку мои речи вряд ли украсили то, что говорилось о книгах Игоря… Досадно. Чувство досады и сделанной глупости, да, именно ЧУВСТВО ГЛУПОСТИ разбудило меня среди ночи. Ох, эти ночные отчеты! Ты ничем не защищен – так рубашка атмосферы ночью не видна, ее как бы нет вовсе.

Ольга Герасимова, историк, подарила книгу Натальи Горбаневской. Ольга, напомню, занимается нашим Университетом в ГЭБЭШНЫЕ годы, когда мои любимые вечной любовью гэбэшники пасли меня. В связи с делом Натальи Горбаневской, которую я защитил от нападок партбюро, я и понадобился Оле.

Презентация была тàк, на четверку, хотя событие – выход книг – СОБЫТИЕ ОГРОМНОЕ в той жизни, которой живут умные люди страны. Одно из определений для них – идеалисты. Мне посчастливилось встретить несколько таких людей – перечесть по пальцам – в жизни, довольно людной.

Пока хоть один безутешен влюбленный,

не знать до седин мне любви разделенной.

Пока не на всех заготовлен уют,

пусть ветер и снег мне уснуть не дают.

И голод пока смотрит в хаты недобро,

пусть будут бока мои – кожа да ребра…

Это строки молодого Чичибабина, одного из самых ярких идеалистов нашей эпохи. Кровный сын великого идеалиста Тараса Шевченко:

Упывайтэсь, бэнкэтуйтэ – я вжэ нэ почую,

Одын соби навик-викы в снигу заночую…

Москва напомнила мне эти строки своими бесконечными банкетами. Можно перекатываться, круглея брюхом, из одного застолья в другое: в день по два, по три, по четыре пьянки! А похмелье – на всю Россию. Рим. Участь Рима неминуема при такой «национальной идее»: ШКОДА Й ПРАЦИ.

Это выражено Астафьевым в словах крестьянки, когда УПОЛНОМОЧЕННЫЙ в черной коже прибыл для продразверстки: ВЫ НАС БУДЕТЕ УБИВАТЬ, А МЫ ВАС КОРМИТЬ. Шкода й праци.

Предновогодье, Москва в огнях, торжествующая роскошь над нею как зарево, как дух эпохи. В общем, шкода.

Два квартала по Тверской я еще могу пройти, еще одолею, УНИЧТОЖАЯСЬ перед витринами, которые шибают роскошью чужой жизни – что я? где я?

На самом деле иду-то я по зарастающему проселку от одной брошенной деревни через пепелище другой к останкам третьей, мимо заброшенных полей и пашен, мимо косых черных столбов с обвислыми проводами трансляции, путаясь в проволоке, невидимой в сумерках в траве, останавливаясь у одной, у другой уцелевшей избы: чуть потягивает летаргическим духом тленья: значит, еще можно… Умерла, но не совсем…

Неужели это я один такой умный, что считаю вектор мировой жизни, где некоторые страны учатся тормозить, а наша только УСКОРЯЕТСЯ, скользя как по слипу – в тартарары, – неужели я такой умный посреди общего идиотизма, и на вашем пиру у меня ЗАВОРОТ КИШОК?

* * *

На дедковской презентации что-то не было молодых лиц и совсем не было молодых голосов. Неужели, чорт побери, интересен и нужен этот яркий и вместе глубокий человек, подчинивший несколько литературных жанров – одному, самому непопулярному, неужели нужен он лишь нескольким его сокурсникам, уже старикам, для ностальгического вздоха по юным дням?

Не в нем ли жила в полную силу и продолжает жить РУССКАЯ МЫСЛЬ, все меньше и меньше нужная сегодняшней ярмарке?

…Шел я в школу по приглашению строгой классной дамы Тани Бекишевой к ее старшеклассникам, шел и бормотал:

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять

И мы должны как старожилы

Пришельцам новым место дать –

и пришел я к этим пришельцам, и было несколько личик осмысленных и глазок живых, и РОПОТ СОМНЕНИЙ как-то поутих. Но я НЕ ЗНАЮ этого смысла и этого блеска! Не знаю. Очужел я в моей современности, и родным кажется мне 19 век, проклинаемый его гениями. Но это общее место: да, были люди в наше время… С хвостом годов я становлюсь подобием чудовищ ископаемо хвостатых…

Нет и в этом правды – во времени как череде взаимотторжений. Или вовсе нет ее?

Через день попал на другую презентацию – в солженицынский Дом русского Зарубежья с библиотекой, архивом, залами и со всею роскошью внутреннего устройства, которая мне не мешала и была прекрасным условием для благородной работы именно по восстановлению разорванных связей людей и людских множеств, застигнутых катастрофическим XX веком. Это была презентация Тома «Поэзия узников ГУЛАГА», составленного Семеном Виленским. Семен возил меня как плотника в свое именье, полуразрушенную чью-то усадьбу на Верхней Волге. Там река мелкая и быстрая, выше стоит Ржев, ниже – Тверь. Семен затевал там Дом для отдыха и трудов своих товарищей по каторге.

«Вот место, где я утону», – я подумал и не остался там, хоть и не было у меня тогда дома. Спасаться уехал в Кострому.

Том Виленского – ДЕЯНИЕ под стать Тòму дедковскому. Написать об этой книге я не готов. Даже нескольких страниц мне не прочесть – пробовал – чтоб не защемило сердце. …………..

К микрофону выходили мои старики: Муравьев и его Заяра (дочь Артема Веселого), Платон Набоков (родственник Владимира Наб.), Лазарь Шерешевский, Марлен Кораллов, Валя Попова (вдова Вадима), Юра Фидельгольц… Что сделал я для этих людей? Одну тысячную того, что должен был сделать. Шенталинский сделал не в пример больше. Вручил мне рукопись, озаглавленную «Преступление без наказанья» – вослед двум книгам: «Рабы свободы» и «Донос на Сократа». Сейчас сижу над этой рукописью: не мог отказаться и обещал Виталию и Лесневскому написать статью по крайней мере о последней книге. Ах, не с моими нервами и не с моей головой такие статьи писать! Возобладало прекраснодушье.

Вот Оле Сушковой, ангелу Репкома, сложил я печку – то было по мне… Олинька, где ты? Не в своей ли Швеции? После Репкома оказалась то ли в доме престарелых – выносить горшки – то ли в хосписе – обряжать уходящих в Жизнь Вечную. Где б ни была, ты везде ангел. Всегда тебе рад, особенно нужна ты мне, когда по живому режут ножницы, отрезая то, чем я жил и живу – от того, чем жить не хочу и не буду.

…«Пугающее отсутствие сверхсмыслов в динамичном датском триллере – возможно, главный его message.

Их театр точен, ироничен, холоден. Рожден там, где единственной несомненной добродетелью остался профессионализм формы».

Если «новая Офелия» «благонравно-нагловата», но в форме своих юных форм, если Клавдий и Гамлет «взаимозаменимы», если весь спектакль МХАТа по ШексПиару «красив», но вывернут наизнанку и освобожден от великой нравственной заботы и миссии, что нес человечеству ВЕКАМИ, – увольте меня от такого ШексПиара, от такого «зеркала эпохи». (ШексПиара – удачно исковеркано, что бывает редко в «Новой газете»; эти ужимки – на каждой странице над материалами, часто очень серьезными. Рецензия Елены Дьяковой в № 95 о новейшем «Гамлете».)

Шекспир, конечно, переживет своих обезьян. Но смотреть сегодня (фото над статьей) как принц пользует Офелию на виду у всей труппы

есть тьма охотников – я не из их числа.

Игорь, Игорь… Все это убийственно. В костромской книге твои статьи о постановках нашего театра. Читаю – и чувствую себя втянутым в интригу на сцене. И в то же время чувствую себя зрителем, пришедшим на спектакль сообразовать перипетии своей жизни с тем, что происходит на сцене. И ты приглашаешь меня ВЧИТАТЬСЯ в пьесу, если она не изуродована и многосмысленна, как то и полагается классике и всякой талантливой новизне.

29 дек. 5 г.

Кончается год. Годовой отчет мой ничтожен. Гора черновиков туманится как бы удаляясь, хотя я КАК БЫ к ней тянусь и приближаюсь. Долог свиток, где записано то, чего не сделал, и долговая яма все глубже. В этом смысле я отражаю состояние государственных свершений. «Образ будущего», о котором хлопочет Гордон, рисуется мне слишком печальным.

Но год ОГНЕННОЙ СОБАКИ обязывает меня озаботить… чорт знает кого, но непременно озаботить костромичей сооружением памятника ПОЖАРНОМУ ПСУ Бобке. Он мог погибнуть в огне, вынося очередного младенца из горящего дома. Как погиб тот ЗВОНАРЬ на колокольне, «сгоревшей со звоном» (см. словарную статью «звенеть» в Словаре Даля). По счастью, я знаю, где он, этот звон: на правом берегу на излуке Вохмы у села Николы.

Ведь есть же вещи, господа ньюрежиссеры, над которыми мудрить не надо. «Отражать эпоху» со стороны ее пошлостей – свидетельствовать свою бедность. В определенном смысле мы горим, мы тлеем, к нашему удовольствию, пируем, пока младенец кричит, задыхаясь в даму.

Высоцкий не Гамлет. Высоцкий – Шекспир:

повсюду живые его персонажи!

Трагедию спел и в толпу соступил,

с народом смешался – и нету пропажи.

На сцене он мог выделывать сальто мортале. Мортале!

Имел право.

Делал то, что делает автор как стилист, как художник со своей «метафизикой», как знаток языка.

Как у Шекспира пляшет строчка

при темном потрясенном зале!

Как свищет слово-одиночка,

выделывая сальто-мортале…

Кончается год, для меня, повторяю, ничтожный по итогам. Александр Сергеевич, помоги моей немоте!

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зеленобледный,

Скука, холод и гранит.

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

Вот и помог. Год ничтожный, год сиротский, да. Но утром позвонит Вика – и можно жить.

С кем, в какой компании умереть мне со стыда?

10 декабря 5 г.

Умер Георгий Жженов.

Человек душераздирающей близости. А вещь не были знакомы. Сколько я порывался: написать, послать книгу, одну, другую, позвать старика в РЕПКОМ ………

Перестать чувствовать себя идиотом, поговорив ЗА ЖИЗНЬ с родным человеком. Передача о нем. Его последние стихи – некрасовские – о бомже, мерзнущем на скамейке возле иномарок. Мои коллеги поставили там свои иномарки… Грех, я знаю, грех и пижонство – сказать, что буду счастлив УХОДЯ послать к сакраментальной Матери всех вас на ваших иномарках.

Вспоминая: УХОЖУ ОТ ВАС, ЗВЕРИ…

Бомж замерзнет. С кем, в какой компании умереть мне СО СТЫДА? Господи, раздобрись!

11 декабря 5 г.

 

Были с Викой в музее нар. творчества на ул. Терешковой. Что извне, что внутри, что по сути – краса и прелесть. Люба, а лучше Любава в ОЛЬНЯНОМ своем глухое сарафане ждала детей этого своего братства по имени ОБЕРЕГ, скептически выс­лушивала пункты культурной программы, с которыми мы пришли, вписывалась во всю рукотворную роскошь, в основном, берестяную как царица в Палату приемов.

Детишки приводили, садились за стол, клеили из бересты каждый что ему задано.

Момент истины. Место ее обитания. Жизнь Любови Лебедевой сложена – слажена – из этих моментов. Происхожденье этого дворца занятное. Русская умелица со своими бере- сточками понравилась в Италии, на выставке, некоему синьору, вышла за него и построили она в Костроме краснокирпичную виллу, достойную любования и профессионального описания как произведение архитектурного искусства. Нет, речь уже не о Любе, директорше музея, а об Наталии Забавиной, его хозяйке. И та – в суровом балахоне с вышивками, он к лицу обеим. В здании музея раскинут прилавок со льняными полотнами.

– Откуда лен? Из Египта?

– Костромской.

Не последний ли? Как знать. Культура заброшенная,но лен дорог.

Может быть, это и спасет льнянщиков.

Помню, как в Николе бились мы со льном. То его расстилали по стерне, то собирали в снопики, то опять расстилали… Лен НЕДОЛЁГА – не долежал своего, увезли из-под снега, лен перележалый, пойдет на паклю. Лен середний. Бывают такие волосы:

Я шел в раздумьи праздном: как проступает празелень

сквозь золото ленивое, и оттого у льна

такая блеклость и покой, такие тихие тона…

Так с 9-м моим классом лен мы РАЗОСТИЛАЛИ, пока колхозники отживающего век колхоза опохмелялись, готовясь кто к шабашке, кто к рыбалке. Или готовясь в зимогоры – питерские, московские. Нынче разнообразная вохра, новая опричнина высасывает мужскую молодежь с веками обихоженных земель подобно гигантскому ВСАСУ. Процесс всемирный, более чем печальный особенно у нас, процесс гибельный со всех сторон, и не следует заслоняться от него словечком: объективный. Объективна смерть одного человека. Но губительные процессы, чья тысячекратная равнодействующая тысяч и тысяч субъективностей, – процессы, загоняющие в тупик целые народы и, возможно, все человечество, называть и считать объективными, то есть роковыми, – нет, нельзя.

13 декабря 5 г.

Не отпускает чувство утраты – смерть старика Жженова. Не отпускает та печаль, что вот, жили в одно время, жили во многом одним и тем же, СИРОТЕЛИ на-людях, когда твое сокровенное было им, людям, чуждо и досадно, а то и смешно… жили порознь и незнакомо друг другу – и он умер, и я умру, и вовсе не бóльшая часть моя, как надеется Гораций, встретится, может быть, с его частицей, она-то будет побольше… (Пушкин избежал такой арифметики. Уже одно это ставит его выше Горация:

Non omnis moriar: multague pars mei …

Чтобы эту случайную сегодня тему закрыть, вспомню:

Себе по праву и по нраву,

как повелось от римлян, сам

воздвиг я ПАМЯТНИК на-славу:

охлопал стог и очесал.

На памятнике разумею

КОРОВЬЕ СЛОВО обо мне:

ОН БЫЛ ПОЭТ, НЕ ГНУЛ ОН ШЕЮ

В РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ СТРАНЕ,

КОГДА ЧТО ДЕЛАТЬ, ЗНАЛ И ДЕЛАЛ,

БРАЛ В РУКИ ВИЛЫ И ТОПОР,

В СТРАДУ ОТЕЧЕСТВА НЕ БЕГАЛ,

ЗА НЕДОСУГОМ, ЗА БУГОР.

Для улыбки: отчитываясь в том, чем благовидно занят, и пиша о себе в 3 лице, отослал требуемый отчет в жюри ГОСПРЕМИИ–99, завершив его таким своим ПАМЯТНИКОМ. Надо потешить Вику…

В коровьем-то слове я уверен. Мои стога не чета были полугнилым зародам и катушкам, серевшим на травленом жнивье Горнюхи. Наше сено было шелковое, скользило, благоухало – сам бы жевал! – и земляничинки там краснелись, и сольца, наверно, слышалась коровкам – соль СЕДЬМОГО ПОТА.

Нет, весь я не умру!)

15 декабря 5 г.

– Грехи твои известны. Добрые дела сомнительны. Что скажешь?

– Был при одре умирающей деревни, Господи.

– И то…

Интонация загадочна, так я и не понял, одобрен ли Свыше.

Последние мои ночи – с прогалами.

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум…

Мысли мои, однако, представляют собой «ограниченный контингент», ведущий себя соответственно.

Но хорошо думается об Игоре Дедкове. Греет он меня, даже тогда, когда сам в отчаянии. Наткнулся на запись 93, кажется, года: Игорь приглашен Пьецухом, редактором «Дружбы народов», обозреть журнал за год. День этот помню, сидели в Большом секретариате, в голубом зале, не просыхающем от банкетов как до, так и после перестройки.

Упывайтэсь, бэнкэтуйтэ,

Я вжэ нэ почую…

(Помню самое первое впечатление от ЦДЛ: вековой дух ресторана, дух обжорки в Дубовом зале… Кстати и к тому разговору:

– Проходил, Господи, не глядя и не здороваясь, быстрым шагом сквозь тот ресторан.

– И то…)

Так вот, была почти вся редакция на том обзоре, я слушал и дивился: ВСЕ прочесть, за ВЕСЬ год и подробно и толково оценить все материалы. Это сколько ж надо времени и труда! Польщу сам себе: когда дошло до моих материалов, Игорь посветлел. «Тексты этого автора всегда…» и дальше что-то доброе, завышенно доброе… Кажется, то была статья о Лидии Корнеевне в связи с выходом книжечки ее стихов. Сама Л. К. заметила: единственный отклик…

Примечательное место в записи Игоря: за обзор ему следовало вознагражденье, чему немало он изумился. Никогда РАНЬШЕ не получал денег за такие вещи, и вот теперь…

Изумление Д. должно вызывать сегодня наше изумление. Долдоны чистогана успели вдолдонить и в мой, по крайней мере, ограниченный контингент соображений то простое соображение, что ДАРОМ ничего не делается. Но тут, слава Богу, я сын своей матери Боголюбской Ольги Алексеевны. «Лодик, делай свое, не делай чужого! Лодик, даром не работай, тебя засмеют». Сама же поступала ПРЯМО ОБРАТНО своим речам… Была врач от Бога, к ее кабинету целый день очередь, к другому терапевту 2-3 человека…

Через несколько дней презентация книг Дедкова в Москве в ЦДЛ. ЗЕЛЕНЫЙ ТОМ Дедкова, дневники за 40 лет – подвиг Игоря и подвиг Тамары. Издание – подвиг издателя Станислава Стефановича Лесневского. Кто кого измучил, Стасик Тамару или наоборот, или взаимно, значения не имеет. Появилась книга редкая по, уж извините, НЕОГРАНИЧЕННОСТИ контингента мыслей о мировой жизни, исходящих из русского провинциального города – честь ему!

Жизнь наша оказалась ИСТОРИЧЕСКОЙ, а выглядит простой бытностью. Жизнь каждого из нас казалась бессильной перечить той системе общей жизни под Лениным, Сталиным и далее, включая Путина. Но оказалось, что личная антитеза, выраженная и выстраданная Дедковым, чего-то стоит, и больше, чем принято думать.

Мой друг поэт Александр Тихомиров заметил:

зло борется со злом –

добро же ЧТО-ТО ПОТИХОНЬКУ СТРОИТ.

Так и тянет душком подобострастья от ваших именований!

4 декабря 5 г.

Еще о Нерехте. Власова пишет: чудесные звуки! Мне же эта Не-рех-та звучала шершаво и цепко – несильным камнепадом с крутого склона. И хрип горловой…
Надо перестраиваться: уж очень милый городок и люди, люди… К тому же Флоренский, в восторге от костромской речи, почел нерехтский уезд её живым истоком, записывал частушки.
НЕРЕХТА. Поросенок РЁХАЕТ, как говорят в Вохме – и в самом деле…
Вот что хочу пересказать из того, о чем заикался, держа речь перед классом (пригнанным на встречу с писателем из Костромы)

– … составлял свою книгу и понял: нельзя ни в книге ни в жизни обойтись без СЧАСТЬЯ. Момент ли, полоса ли счастливых положений, совпадений. Ну? Был ли ты счастлив? Был! Довел до экзаменов свой 9-й класс, сдали. Не пора ли мне сбежать в Москву из Николы?

В оглобли я впятил Пегаса,
мне дети являлись во сне…
Четыре запущенных класса
меня измотали к весне.

Слух идет, что сбегаю. И ко мне в светелку за интересом – две моих девочки:

– Уцить-то нас будете, не-ет?

И вместо моего сурового, выстраданного НЕТ – говорю им: ДА, конечно, а как же… Момент интересный: все мое разуменье (занимаю чужое место, учу без методик, забросил собственную писанину, сузил мир до этих вот рожиц и проч. и проч.), вся логика и вся моя зависимость от чего-то большего, чем успеваемость в 9 классе, – куда-то все ушло, и выскочило: ДА, буду, конечно… И тут девчонки подпрыгнули разом и на мне повисли:

понять не умею!
И, Господи, обе и две
девчонки повисли на шее,
стемнело в моей голове.
Пудовые сердца удары.
Висят – задушили. К тому ж
тем летом стояли пожары,
давила ВЕЛИКАЯ СУШЬ
Вот было мгновенье какое…
А был ли ты счастлив? Вполне —
в селе Вознесенье-Николе
в моей костромской стороне.

Что-то похожее на счастье испытывал я в Тропаревском перелеске (ст. метро Коньково), где старики из двух престарелых домов прикормили белочек, и те по вытянутой руке добегали до ладони с орешками. Сидит зверек у тебя на плече, на ладони, и вот оно, счастье!

Век бы жил на этой просеке,
да еще один бы век,
где молоденькие сосенки
гнет-погнет и ломит снег…
Я бы глупое и нежное
деревце освободил:
бремя влажное и снежное
все бы стряхивал-ходил.
По рассвету-свету тихому
я не хлопал бы дверьми,
научился бы по ихнему
собеседовать с зверьми,
баловал их солью-сахаром,
поил бы молоком,
был их лекарем и знахарем –
ходили бы гуськом:
зверь – за зверем – за зверьком.

Впереди малышка, какая-нибудь землеройка, позади…
И тут гляжу на своих слушателей: ну, кто позади? ГИППОПОТАМ!
Но эти дети ученые: позади там динозавры, кинг-конги…

5 декабря 5 г.

День рожденья Кати Леонович.
– А правда ли, что вы отец знаменитой Кати?
– Правда, в той мере, в какой я отец. А отец-то никакой.
Девчонка росла без меня, воспитанная ненавистью к сбежавшему папеньке.
– Меня заставляли топтать твои фотографии… Спасибо тебе, что дал мне свой характер и это имя…
Где ты, птица? Еще ли в Риме? Как твое предприятие – мода, дизайн?

Катька! Ты в русскую кожу одела мадонн,

вот и на мне накопилась излишняя кожа.

Если не врут, ты с Мадонны взяла миллион –

мало взяла. Леськин будет костюм подороже.

Образ заемный: Аттила Йожеф заказывал туфельки для любимой женщины из кожи своего сердца – я из тех излишков, что образуют морщины на теле стареющих донжуанов. (Выяснилось из какой-то газетки, что ВСЕГО 200 тыс., а не миллион заплатила Мадонна за кожаный костюмчик. Где ты, Тюленик? Надо б позубоскалить с тобой на тему твоих фантазий. Где твои художники, чьим харизматическим главой ты была в мастерских возле Красных ворот?)
– С днем рожденья, старуха! Уже ведь за 40 тебе (а мне всегда 40 – как Цезарю из Мартовских ид Уоррена).
Но надо досказать что я говорил детям в Нерехте.

– В Костроме в Козьем парке, ныне пл. Конституции… (так и тянет душком подобострастья от ваших именований!) на площади в скверике – чей памятник?
Дети молчат. Им – что дерево, что столб, что памятник…
Надежда Алексеевна робко предполагает: Дзержинскому?
А стоит там Свердлов Яков Михайлович (надо бы сменить уж и имя с отчеством), прямой убийца всей царской семьи. Вовеки жалко дочерей и мальчика, больного гемофилией. Вовеки презрен убийца детей и презренны все Ироды, включая нынешних кремлевцев. Черной тенью лежит на нас Беслан.
И рассказываю типично русскую историю: тельце убитого в Угли­че Димитрия затлело, залах пошел…

Царевичево тельце

смердит – не довезти –

и надобно младенца

ДРУГОВА извести.

Сгребли народ в овражек,

живой и неживой,

поехал саркофажек,

а мальчик там ЧУЖОЙ…

В Москву привезли свеженького. А что же в Угличе, где осталась мать? Где отец? И нечего царю Борису гадать: почему его не любят.
Да вот почему.

Борис, Борис! Все пред тобой трепещет,

Никто и напомнить не смеет

о жребии несчастного младенца.

А между тем отшельник в темной келье

Здесь на тебя донос ужасный пишет,

И не уйдешь ты от суда людского,

Как не уйдешь от Божьего Суда.

Самому надоело и не стал уж говорить о Крупской, чье имя омрачает фасад главной библиотеки. Причастна же Надежда Константиновна, нарком просвещенья, к указу ЦИК-СНК от 7.4.35 о высшей мере для 12-летних преступников.

Какая-то ИРОДИАДА на сцене русской истории!
И мы В УПОР НЕ ЧУВСТВУЕМ того, что творим.
Сбрили половину сквера на центральной площади:

Столетний дуб по возрасту – дитя.

С каким идиотическим стараньем

погублены ДЕРЕВЬЯ В ДЕТСТВЕ РАННЕМ –

зачем??? И пальцем у виска крутя

стою на сквере с жалким покаяньем.

Сказал про чугунного Ленина на чужом пьедестале. Вряд ли понравилось бы такое величанье самому Владимиру Ильичу.
Ложь заЛОЖена в монументальную пропаганду власти. Одна была правдивая статуя:

Была Гражданская война,

и рассудительные люди

воздвигли ПАМЯТНИК ИУДЕ

на все века и времена.

Апостол каменно и тяжко

восстал на площади Свияжска,

являя миру без вранья

печальный опыт бытия.

Про этого Иуду тоже не говорил, а перешел к антитезе: была в старой Костроме пожарная команда, при которой вырос и набрался ума дворовый пес Бобка. Бобка научился выносить из горящего дома плачущих младенцев. Уникальный случай: собака бросается в огонь!
Тут и вспомним про монументальную пропаганду: на стыке Пастуховской и Подлипаевой улиц возле пожарной каланчи в скверике сидит бронзовый пес Бобка. То есть должен сидеть – или один или вместе со спасенным ребенком. Чтобы доказать, что 2 х 2 = 4, нужно много подходов и пассов. Вот ты, костромич, жив и доволен жизнью. А могло бы тебя НЕ БЫТЬ, как могло не быть отца твоего и деда и прадеда – того самого задыхающегося в дыму младенца, которого выволок за ногу пожарный пес. Его облили водой, а потом пустили в огонь.

Меня вот, когда было мне лет 8, вытащила из Волги та баба, которая, быть может, сегодня еще жива. И может быть, это она стоит на выходе из церкви или на выходе с базара – протягивая кружку, в которую изредка падают монетки. Или, быть может, ИМЕННО ОНА сидела на дубовом пеньке, пересыпая опилки из горсти в горсть: здесь, на Сковородке, учинили небольшой лесоповал и половину сквера оголили. Мэр города вошел в историю не тем, что посадил на роскошный постамент Юрия Долгорукого, а потому, что изуродовал центральную площадь.

Опять же детоубийство:

столетний дуб по возрасту – дитя…

Каждой старухе ДУШЕВНО НАДО МНЕ – поклониться. Молча. Иногда прошу прощенья у нищей, иногда целую руку, уже превратившуюся в прозрачную и холодную птичью лапку.

Слово пропаганда не очень мне нравится. В случае с Бобкой, то есть, в НЕ СЛУЧАЕ этом слово пропаганда и вовсе чужое.

Приравняю будущий памятник, его значения – к значению СЛОВА. Увековеченный благодарным и УМНЫМ ЧУВСТВОМ, героический пожарный пес, погибший, кстати, под колесом лихой пожарной телеги с бочкой, – это СЛОВО, сказанное в эпоху величайшего словоблудия и в городе, этой холерой не обойденном, имеет много значений, важных для жизни.

Санитарные собаки, сильные псы, помогавшие не очень сильным санитаркам вытаскивать раненых, – эти собаки, оказавшиеся ненужными после ПОБЕДЫ, кончили жизнь на живодерне.

Альпийским сенбернарам поставлен памятник – НЕ МЫ его поставили…

В инвалидные лагеря отправлены были безногие ПОБЕДИТЕЛИ, слишком много шума доставлявшие гражданам своими тележками на подшипниках.

Тамара Павловна Милютина*, вдова Ивана Лаговского (костромича) пишет о такой инвалидном лагере: утром пересекает плац медленная процессия, человек 20 идут осторожным шагом, натягивая длинное полотнище. Кто такие? Слепые танкисты.

* Автор книги «Люди моей жизни»

Примеры жестокости, примеры нравственной дремучести вряд ли нас поразят.

Пример умной и благодарной памяти, повторяю, все же поразителен.

На откосе КРУТЯКА – съезда с Юношеской улицы в Соколовский сад, где мы, мальчишки, катались на самодельных санках, не в пример нынешней юной ленивой поросли, – наверху откоса высится гости­ница «Волга». Гость, обитающий тут, пройдет не раз мимо бронзовой собаки, а потом расскажет: в Костроме добрые люди ВОН КАКОЙ ПАМЯТНИК придумали! Надо же: Ипатий, театры, Воскресенье-на-Дебре и этот пёс…
– А собака Павлова!
– А японский пес по имени Хачико – 16 лет приходил на аэродром и сидел на том месте, откуда последний раз видел хозяйку! Тут он и сидит…

Пес ждет хозяйку, а хозяйки нет.

Хозяйки нет уже 17 лет.

Собачий век, по счастью, не длиннее,

и пес приходит на аэродром

сидеть. и ждать. на месте. на одном

и том же – постепенно каменея.

Ваятель выбрал серди диорит,

который нам О ВЕРЕ говорит,

о беглых проблесках в ночном ненастье.

Забылся, и покажется со сна:

ОНА! О Господи… Нет, не она…

А сердце разрывается от счастья.

Когда-нибудь, в невероятный год,

но к статуе старуха подойдет,

запричитает, будто улетала

и ненадолго и не далёко…

И вот когда свободно и легко

выходим мы из камня и металла!

О ВЕРЕ, о верности, о многом, что умещается в одно слово: ЛЮБОВЬ.
2 х 2 = 4

8 декабря 5 г.

Завтра – у Тани Бекишевой в ее школе. Что буду говорить? О своем кратком и скудном учительстве? Об учениках?

Пожалуй.

9 декабря 5 г.

Перепутал 8 число с 9. 8-го надо было быть на суде: Вера Арямнова судится с теми, кто лишил ее работы. Нехорошо вышло, она просила меня быть. С ее слов это негодяи и проч. и проч. Вера «живет в интернете». Меня туда не тянет, хотя эти мои глупости попадают именно на эту свалку.

Настоящее время для меня чужеет.
Нет, ребята, все не так! Все не так, ребята.
Третьего дня Дима Тишинков, работающий в «Народной газете», принес мне наше интервью о Высоцком. Июльский номер – 25 лет как не стало В. – читаю в декабре. Порадовался за Тишинкова: никаких глупостей, ни одной пошлости. Нет переборов. Т. не пишет, где и как меня застала весть о смерти В. А это был удар, физическая боль. И не с кем было напиться. В деревне (Карелия, Пудожский район) был один человек, с которым не то что выпить, я бы и… на одном поле не сел. Сын сталинского палача, лично, по приказу Сталина, убившего в Минске гениального Соломона Михоэлса. Сынок и сам бы непрочь убивать жидов, да нет пока таких приказов. В мягкой форме ОНИ ОСТАЛИСЬ, но приказы теперь называются заказами. И заводятся дела, и сидит убиваемый в клетке, и ссылают его за Байкал, и торжествует басманное правосудие.

Нет, с Онеговым выпить было никак… Ходил по Плоскому бору, где кладбище, ходил и выл.

Огонь-огонь-огоник

по левой стороне.

Ромаша-алкаголик

пожаловал ко мне.

Я наливаю Ромке

за малые труды…

А после ТРЕТЬЕЙ рюмки

не водки, а воды.

Его воображенье

меня не подведет:

почует ублаженье

сожженный пищевод.

Он просит, после ПЯТОЙ,

«В-вы соцкого, пожа…»

И слушает – не пьяный –

бледнея, и дрожа…

Это был не Ромка, это был Вася – какая разница? Вася запился где-то в 40 лет. Работал в лесу вздымщиком, жил там в избушке, по-дикому, а для души нужен был ему Высоцкий. На озере осталось после него Васино пристальё – в углу Кухтиной лахты он приставал, шел по Васиной тропе калечить сосны… Тоже ведь работка не мёд. Душа умнее нас – вот и надо было напиваться. Вздымщики (серогоны) обессочивают дерево, и если раненое место твердеет и серка перестает сочиться в подвешенную рюмку, надрезы травят кислотой, чтоб не работали «тромбы». Так и погибают деревья-гемофилики, и бор стоит мертвый, покинутый всякой живностью. И древесина обессоченная уж не та.

Чтобы собрать бочки с живицей, дорогу к ним проламывает «Танк»…

Привычные дела, как пишет Белов. Сколько в них жестокости, думать нам некогда. Некоторые дела суть прямой фашизм по идее и на практике. Производство и применение арборицидов: по мысли идеологов, ядовитый порошок, опылив лес, уничтожит в нем «второсортную» лиственную часть населения, чтоб возликовала деловая хвойная порода. Гитлер хотел уничтожить славянство, но не предполагал, что победившие арийцы смертельно затоскуют. Так в полуживом лесу тоскуют ель и сосна по осинам и березам. Но диссертации защищены, брошюры изданы, научные званья получены.

Нынче из культуры ВЫТРАВЛЯЮТ, например, неделовую поэтическую часть. Оттого я так и налегаю на нее. Но вряд ли дождусь, когда барышники и лавочники затоскуют по этой тонкой и благородной материи. Костромские газеты стихов не печатают, чем и гордятся. Но кто, господа хорошие, подарит вам слова о ваших лучших (или худших) чувствах?  То-то…

Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе!

27 ноября 5 г.

ДАЙ НАМ РУКУ В НЕПОГОДУ,
ПОМОГИ В НЕМОЙ БОРЬБЕ!

Как же так: миллиард миллиардов (произносится с еврейским отсутствием Р, как же так, ку-очка, миллиа-д миллиа-дов слов-молекул вокруг, да еще предвыборные гонки партий, горящие и чадящие шлаковые отвалы слов, пышущих пафосом, медленно подергиваемые седой патиной перегара, – все это вок­руг, над- и под- и бери любой УГЛЬ, свети им, зажав в зубах –

язык мятежного предтечи,

светившийся как угль во рту

(Смеляков)

– и среди этого всего жизнь твоя, борьба твоя – НЕМАЯ? Блок онемел. Бумага осталась белой. Борьба была жизнью, и вот она – смерть. И предсмертная мольба к Пушкину: помоги … Господин русский интеллигент, Ваше сиятельство! Не кажется ли Вам, что речь эта – о Вас?

Шуми, шуми с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой,
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины!

Дело не в том, Евгений Абрамович, что долина гонит звук дальше, ДАЛЕЧЕ гонит она звук и не отзывается ничему, а дело в том, что в этой лавине словосверженья для Вас наступила немота, и Вы первый в русской поэзии научились и научили позднейшие ее поколения – немоте.

… отвергнул струны я –
Да хрящ другой мне будет плодоносен! –
И вот ему несет рука моя
Зародыши елей, дубов и сосен…

Чувствительный, впечатлительнейший человек, Боратынский замолчал (кстати, в возрасте Блока) при нарастающем шуме и гуле промышленной эпохи, эпохи чистогана, корысти, бесчело­вечности на новом их витке – 30 – 40-х годов 19 века.
ПИРОСКАФ – парусное судно с паровым двигателем впридачу.
Метафора: на парусах отчалил от Марселя корабль Боратынского и сбросил их как ненужность посреди Средиземного моря.
В Ливорно причалил уже ПАРОХОД – он доставил Поэта в страну его мечтаний – умирать.
Разволновался нездоровьем жены и умер. Одна из лучших смертей. СМЕРТЬ ОТ ВООБРАЖЕНЬЯ – как записал итальянский медикус, если верить Дмитрию Голубкову (роман «Недуг бытия»)
А если не верить, как в блеф-клубе, то Голубков диагноз этот придумал, но придумал, собственно, не он… Вы уже дога­дались, КТО.
Итак, струны отвергнуты: НЕКОГДА деловому поколенью выслуши­вать поэтические пустяки!

И пусть! Простяся с лирою моей,
Я верую: ее заменят эти,
Поэзии таинственных скорбей
Могучие и сумрачные дети.

Не только поэзия с ее ребяческими снами, сама русская словес­ность сегодня глохнет в шуме разнообразных falls – тут уместно английское слово, где акцентировано паденье и отсутствует благородный состав воды.

… И отрываюсь, полный муки,
От Музы, ласковой ко мне,
И говорю: до завтра, звуки,
ПУСТЬ ДЕНЬ УГАСНЕТ В ТИШИНЕ.

(так и подмывает в прошлую запись, где я фыркал на приблизительные варианты The rest is silence написать И ВПРЕДЬ – БЕЗМОЛВЬЕ).
Задача дня – не перекрикивать лавину. Задача, я думаю, в том, чем и как наполнить немую борьбу. СМЕРТЬЮ ПРОТЕСТА — протестующей смертью восполнил немоту Блок. Боратынский посеял лес. Смерть вторична. Смерть есть следствие. Бедный мой Митя* прервал подвиг жизни: слишком горячо, горячечно отвергал он в ней то, для чего нынче придумано словечко: НЕГАТИВНЫЙ, благополучное словечко, ничего в нем смертельного нет. А люди вешаются, стреляются, и богоспасаемая наша страна по самоубийственной убыли населения выходит на призовые места.
НЕЧЕСТИЕ – наш воздух.
До завтра, звуки!

2 декабря 5 г.

Посмертное признанье
ко мне уже спешит –

а я еще жив по недоразумению Судьбы… Звонок от Ю. Б.: читал и плакал над моей книгой. Вот – мои премии.
Вчерашний день, хоть с похмелья был, но оказался праздником. Ездили с Викой в Нерехту по приглашению Надежды Алексеевны Власовой–работает в библиотеке, пишет – чисто, сердечно и за всем, что пишет – Причина, невозможность не писать.
Причина с большой буквы – та серьезность, о которой говорит Твардовский. И Простота – тоже с большой буквы, стихи просятся на музыку.
Человек 30 в гулкой аудитории – старшеклассники, первокурсни­ки медучилища, сплошь девчонки и трое парней на задних стуль­ях. Tabula rasa — чистый лист. – Модест Петрович – это кто такой? – Не знают, не слыхали. Ну – кончат училище, будут сестры милосердия – а что дадут детям? Я уже писал о библиотекаршах, которые не слыхивали имени Дмитрия Кедрина, имени Бориса Корнилова. Значит, можно жить и без Пушкина? Но праздник все равно был праздник: что-то возникало в лицах, были хорошие паузы, было оживленье, улыбки… И, кажется, была серьезность навстречу действительно серьезным вещам.
Дедков пишет: выступаю перед студентами, но не знаю, что у них вкладывается в те слова, в которые я вкладываю свое – пережитое, накопленное. На каком языке я говорю с подрастающим поколеньем?
Ну – мне чуть полегче. Все же

… гармонических орудий
власть безраздельна над душой,
и любят все ЖИВЫЕ ЛЮДИ
язык их темный, но родной.

А эти дети – живые, и хоть совсем другие гармонические орудия у них в обиходе, хоть неведомо что их плэйеры бубнят им в уши, все же и эта культура или, лучше сказать, БЕДСТВИЕ этой культуры как-то заменяет им подлинники искусства, народного ли, классического… Натура податлива…
Хотел, да забыл им прочесть:

Прогулочная плоскодонка,
помахивают два весла.
Родившемуся лебеденку
здесь обрубают полкрыла.
Податлива природа птичья,
испорченная под шумок.
Бесчеловечности постичь я
как бесконечности – не мог…

Примечания.

* Д. Голубков

В.Леонович. Разговор с Гордоном о моде на лысых.

11 ноября 5 г.

РАЗГОВОР С ГОРДОНОМ (Реконструкция)

Л. Сашенька, блюдя 10 заповедь, я охраняю твое доброе имя как твой шофер и телохранитель Илья – твою жизнь.
Г. Спасибо. Я весь в репьях.
Л. Ах, злые языки страшнее пистолета. Чацкого сыграешь?
Г. Сыграл бы Грибоедова…
Л. 7 лет ты прожил в Америке, но с тобой были мои стихи, мои переводы…
Г. И потому я вернулся…
Л. И на грузинке женился…
Ов Нана, дида вой Нана,
дида вой На-на-а ов (поёт)
Г. Не пой, пожалуйста, при мне…
Л. Однако я тебе пригодился, когда по сценарию Гарика ты снимал в Чупееве «Пастуха своих коров». Сюжет замечательный… Неторопливый, вдумчивый – не ко времени… Как вот сейчас не ко времени книги Игоря Дедкова… Но фильм безлюбый, потому и пришлось кстати
Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Не лежал я во рву в непроглядную ночь –
Я свой век загубил за девицу красу,
За девицу красу, за дворянскую дочь …
Г. Ну да, как раз про тебя!
Д. Кто сейчас поет Некрасова… Одни реликты – like me . «Огородника» я слышал только в детстве в Боголюбском доме и больше, кажется, никогда. Но то, что в дéтстве слышал – слышал будто вчера. Привози в Кострому «Пастуха»! Привози Гарика. Он подарил мне книгу, знаешь с какой надписью? БОБКЕ ЛЕОНОВИЧУ С ЛЮБОВЬЮ.
Г. Это какая же огласовка? В – Б?
Л. Это был такой пес, при пожарной команде – Бобка. Бобка вытаскивал малышей из горящего дома. Сам погиб под колесами пожарной колесницы. Я ношусь с идеей поставить ему памятник возле пожарной каланчи, что на въезде в Пастуховскую улицу – моя родная, помню и пастухов, и коров, и горячую пыль по щиколотку – по ней тянется КНУТ – страшная штука…
На твоем высоком собрании ВО ИМЯ МАЛЫХ ДЕЛ и престижа русской интеллигенции по твоей просьбе я читал:
В моем отечестве любому палачу
всегда в достатке памяти и чести…
Стоит на чужом постаменте Ильич, стоит в скверике, в Козьем парке, Свердлов… Постамент – Романовым, к 2013 году освободят…
Г. Для Михалкова
Л. Я не об этом – я о пожарной собаке. Но дочитаю:
… На Красной площади на Лобном месте
поставить надлежит СВЕЧУ
за упокой невинноубиенных,
крест высечь в камне и звезду –
два символа, два знака сокровенных,
умерить скорбью их вражду.
Равно пригодны для распятья
звезда и крест, крест и звезда…
Хоть мертвые, теперь вы братья,
товарищи и господа.
А место Лобное, конешно,
Задумано и было как ПОДСВЕШНЯ
для небывалой ЦАРЬ-СВЕЧИ…
Постой.
Опомнись.
Помолчи.

Г. Царь-пушка не стреляла…
Л. И царь-свечу никак не зажгут.
Так вот, стоят в Костроме детоубийцы, имя Крупской на фасаде главной библиотеки, напоминая мне об Указе ЦИК-СНК 35 года о ВЫСШЕИ МЕРЕ для 12-летних врагов народа…
Г. Какого народа?
Л. Вот именно! Собаку надо сделать каменную, рядом можно и ребенка: живой, здоровый, обнимает Бобку. Когда ездили в Парфеньево, в застолье у Лихачева, удельного князя, я про этого Бобку рассказал между 3 и 4 рюмкой. Л. вскинулся: – С МЕНЯ 5 ПРОЦЕНТОВ! (от общей суммы, которая понадобится) Потом он предлагал на Бобку надеть медную каску, но его остудили: медную каску украдут НЕМЕДМЕННО, как пишут играя звуками впопад и невпопад в «Новой газете». Каску украдут – на то и СМУТА.
Г. Типичное МАЛОЕ ДЕЛО. С меня 10 процентов!
Л. Того я и ждал. ПОСЫЛАЯ 10 ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ на издание «Переписки» Дедкова, ты извинялся, что не при деньгах…
Г. Но обещал поправиться.
Л. Потомки тех спасенных детей, вероятно, не подозревают, кому обязаны жизнью их деды, отцы и они сами.
Ан – вселенная место глухое! Писал я: могучий еврей Михаил Державец, начальник госпиталя на Дебре и хрупкая моя мама, терапевт у хирурга Д., спасали раненых – сколько? Знает Бог. КТО ЖИВОЙ – ОТКЛИКНИТЕСЬ! Статья была, в «Северной правде» – ни одного отклика…
Г. Ан – вселенная место глухое.
Л. Твоя затея шевельнуть интеллигенцию, местами придавленную и скукоженную, местами просто выдавливаемую за ненадобностью – кого из города, кого из лаборатории, кого из библиотек, из музеев, перестающих существовать, – затея мне очень нравится. Вот Кострома: на фиг начальству над культурой фонд им. Дедкова! Ведь Игорь был, как некогда Белинский, фигурой ЦЕНТРАЛЬНОЙ, по слову Тургенева. На Дедкова оглядывались интеллигентный люди всей России. Недаром предлагали ему портфель министра культуры, дважды предлагали –
I twice presented him a Kingly Crown,
Which did he twice refused *
(Только тебе я пишу английские письма и сочиняю англ. стихи – как когда-то писал друзьям по ВИИЯку. Чудный язык! Мускулистый, гордый, счастливый… У нас заимствуют у него НЕ ТО, не малтают , как смешно какое-нибудь «сервисное обслуживание». НИЦЁ НЕ МАЛТАЮТ!)
Г. Жаль, что не удалось побыть подольше в Костроме. Говорят, престижный теперь город. Наплевать, что престижный, но «высочайшее» внимание к нему надо использовать. Город счастливее многих и в смысле истории и в смысле географии. И в смысле ИНТЕЛЛИГЕНТНОСТИ – какие имена! Островский, Флоренский: Розанов и Розов… И Некрасов тут зайчиков стрелял, но не тогда, когда они в половодье спасались на островках, это делал другой персонаж. И в смысле культурного и честного купечества, у которого поучиться… И благотворителей тут было немало…
Л. Подарю тебе книгу про Чижова.
Г. И еще подари про Ефима Честнякова. Философия МАЛЫХ ДЕЛ и философия ДЕТСКОЙ МУДРОСТИ – они рядом. Мы назвали наше движение «ОБРАЗ БУДУЩЕГО» – его рисует Честняков: тетерев-богатырь, исполинское яблоко, дети, дети, дети… Здоровые, круглые.
Л. У тебя в Ареопаге энтузиастов – Чулпан Хаматова, и мое имя рядом с ней. Одного этого мне хватает чтобы
Г.            Задрав штаны, бежать за таким образом!
Л. В одном уже названии – художественный подход. Признаться, когда я сидел в аудитории и когда умные люди, твои, вероятно, бывшие собеседники, когда ты спать не давал нам заполночь, когда они говорили под плакатом облачной белизны, даже без облачных очертаний, моя злая память представляла сценку из «Сорочинской ярмарки». Собралась честная компания в хате у Черевика и в самый подходящий момент звякнули стекла и свиное рыло просунулось в окно и поводя очами как бы спрашивало: – А что вы тут делаете, добрые люди? Пытаюсь цитировать, но помню плохо.
Так вот, чтобы простыню ватмана, под которой начертано «ОБРАЗ БУДУЩЕГО», не прорвало свиное рыло…
Г. Вот для этого мы и собирались.
Л .            Года бегут. ГРЯДУЩЕГО НЕ НАДО,
Прошедшее в душе пережжено…
Г.             Но тайная жива еще отрада,
Что есть и мне прибежище одно…
Л. Все же есть прибежище. Ходасевич сам себе противоречит, как и полагается. Вот вышла книжка: несколько лет замечательная Ирина Тлиф копалась в архивах, тех, что уцелели после пожара 82 года, и выкопала любовно и осторожно, как археологи, родословие Розанова, НЕИЗВЕСТНОЕ ЕМУ САМОМУ. А это костромская провинция, уезды, села, где служили священники Елизаровы и Розановы. Потомки их узнали ГУЛАГ, церкви разрушены… Но вот село Матвеево – всем миром построена там деревянная церковь невдали от руин, и люди живы и бодры – те, кто жизнь кладет на святое дело… Твои персонажи, кстати. И вообще, АРМИЯ ТВОЯ СИЛЬНА И ВДОХНОВЕННА в отличие от наемников поневоле.
Г.            А наемник бежит, потому что наемник.
Д. Это ли не прибежище? И с чувством радости и смысла… С ЧУВСТВОМ СМЫСЛА? Ну да, с этим ты едешь – обнародовать в селе Розановых книгу о них, и встречаешь… рабочих ангелов такого Дела – семейство Зерновых (потомки) и руку жмешь Александру Кольцову, на чьи деньги храм построен. И уезжаешь – этим смыслом переполненный.
Г. С вашим мэром я говорил о культурной инициативе «сверху», Ирина Владимировна готова нам помогать.
Л. На одном торжественном собрании она села за рояль, сыграла «Серенаду» Шуберта – я про себя напевал:
На призыв мой тайный и страстный…
Г. Ну вот и споетесь!
Л. Как знать. Предыдущее мэрство означило себя вырубкой деревьев на «Сковородке» – главной площади Костромы – нашей Этуали. Половину деревьев снесли, половину оставили. Наглядное пособие к истории болезни то ли КЛЕПТОКРАТИИ (продать пустое место лавочникам) то ли ИДИОТИЗМА.
Г. Каторжнику выбривали половину головы.
Л. Завтрашняя мода, сегодня мода на лысых. ОБРАЗ БУДУЩЕГО , надеюсь, сохранит шевелюру.
Была красавица – теперь уродка.
Что сделали с тобою. Сковородка!
… Столетний дуб по возрасту дитя:
С каким идиотическим стараньем
погублены деревья в детстве раннем…
Г. Опять детство! Какая-то война с ребенком! Коломенским дубам под 1000 лет, 900 уж наверняка
Л. Старше Костромы.
Г. Я рад, что был в Костроме. Сейчас еду в Чупеево, приезжай через неделю – договорим.
Л. Никогда не договорим. Приеду.

Примечания:

* Марк Антоний о цезаре: предлагали ему королевскую корону – от которой трижды он отказался (Шекспир)

20 ноября 5 г.

продолженье

Л. Давай о деле. В роскошном фойе Пединститута на Пироговке провинциалов в перерыве заседаний потчевали по-кремлевски. К месту был и Его Величество – портрет в рост, чуть подсвеченный, и снова Он, демократически сидящий в каком-то собрании – оба портрета в плексигласовых коробах.
Вверху был вид на небо в редких облачках, тоже в меру, по-осеннему, подсвеченных. (Я вспомнил «окно в небо» в Доме Цветаевой – почему-то именно его, хотя эти окна в крышах совсем не редкость. А потому, наверно, что Марина Ивановна со своей Алей могли бы умереть от истощенья, если бы не друзья… Так умерла Ира, младшая, в кунцевском приюте.) Кормили У ТЕБЯ прекрасно.
Пережевав отбивную, я спрашиваю: а ЧЕЧЕВИЧНАЯ ПОХЛЕБКА подавалась?
Г. Но не тебе.
Л. В проспекте вашей грандиозной затеи мне понятны слова об униженном положении интеллигенции, о философии малых дел . Не очень понятно, как из унижения выбираться.
Г. Для этого и собрались. Совокупная мысль что-то нам подскажет.
strong>   Л. А может быть просто всё: скоро выборы, в зеркало и взглянуть страшно, надо задобрить вот такими движениями, такими пассами доверчивых русских интеллигентов, «опущенных» и обворованных?
Г. (читает на память стихи Чичибабина, где рефрен – давайте что-то делать…
Давайте делать то, что
Господь нам повелел,
Чтоб не было нам тошно
От наших подлых дел –
так стихи, ставшие песней, кончаются)
Л. Ну да, за тебя ответил Борис. Знаешь, в совокупную мысль я не верю, но рад буду умной подсказке. Несколько раз ты сказал: денег не ждите. Как переводчик я перевожу это след. образом: если ты интеллигент, найди опору, сочувствие и материальную поддержку какому-нибудь НЕОТРАЗИМО ДОБРОМУ И КРАСИВОМУ ДЕЛУ. Людей добрых столько же, сколько своекорыстных. И честь тебе, интеллигент, если культура того города, того посада, села явит собственное лицо. Вот конкретно: в красивом городе, в моей Костроме, где воздух пахнет хлебом и деревом, где на улицах РАЗЛИЧИМЫ ЛЮДИ – у каждого своя походка, осанка, лицо, стертые в столичных толпах, – лицо у культуры – чужое. По Боратынскому: ОБЩЕЕ ВЫРАЖЕНЬЕ этой личины, не лица, – выраженье пошлое и бесстыдное. СОВРЕМЕННОЕ, если эпитет занять у «Современников» Некрасова – воров, обжор и детоубийц – ТРИУМФАТОРОВ, как водится. На заголовки газет бросишь беглый взгляд – и уже тошно…

24 ноября 5 г.

Вчера по «Культуре» Ерофеев предложил своим собеседникам порассуждать о НЕНАВИСТИ. Порассуждали.
Будто никто не прочел – цитирую по памяти – «Да, я ненавижу царство … вельмож и дожей. Но еще больше я ненавижу тех, кто ненавидит (это царство) меньше, чем я – не всеми силами своего Я! Плюю в лицо ублюдкам, кои предпочтут этим моим словам все остальное, написанное мной!» – Поль Элюар.
Будто в школе не проходили Некрасова:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть.
Будто эти умные люди (Аннинский, Кабаков, другие) живут ВООБЩЕ, не сегодня, живут, не при них совершился Беслан, действуют Басманные суды и за ширмой борьбы с мировым терроризмом продолжается вялый террор центра во всех его видах. Как будто сталинский террор растолкован, осознан и отвергнут народом. Будто сегодняшний патриарх возгласил анафему убийцам и преемникам их.
Зачем, господа, казаться самим себе лучше самих себя? Стало начальство молиться, и вы уж забыли того Христа, который выгонял торгующих из храма, а ныне выгнал бы этих фарисеев, спрятавших партбилеты в красном углу за иконами. Исповедуете вы не Христа – Христосика, белого и пушистого.
Ненависть – здоровое мускулистое чувство, обогащенное чувством презрения и гадливости. В жизни есть отвратительные вещи, – подлые вещи, достойные ТАКОГО ОТПОРА. Умирающий Пастернак уходил не изжив презренья к презренным вещам. Уходил НЕМИРНО. Свидетельство Евгения Борисовича.
Последнее время ношусь с именем, писаниями и какими-то делами Игоря Дедкова. Нужны его издания, его Фонд, его лицо, утраченное костромской культурой. Переживая СТЫД за косолапую политику СССР, переживая СКОРБЬ вместе со стариками, встречающими афганские гробы, Игорь впадает временами в праведную ненависть к убийцам: если, пишет он, мы достукаемся до мировой войны и земля станет дымящейся пустыней, то спасутся одни генералы, заготовившие себе убежища. И тогда, пишет этот гуманнейший человек, я хотел бы найти ложбину и залечь в нее с пулеметом, и когда выползали бы генералы, по одному, я косил бы этих выползков, каждого, пока не выкосил бы всех.
Думаю, Беслана Игорь бы не пережил, имея какой угодно запас здоровья.
Увы, господа, приходится дорожить этой печальной способностью – способностью ненавидеть и презирать презренное и ненавистное. Те же генеральские хари и бурдюки их тел, налитые водкой – посреди чеченского разбоя. О своей «любви» к их главнокомандующему я уже писал – она легла в стихи. Верный показатель истинности чувства. Стихи – это то, чего нельзя придумать и сочинить. Их можно только выдохнуть.
И как же не любить – уже без кавычек – как мне не любить Эльвиру Горюхину, Эличку, Элиньку, ангельской стопой отметившую свое пребывание там, господа, где вас не было!
Незримыми сделала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
В голову приходит, в виски стучит юродивая мысль, предложенная Достоевским: НАДО ПОСТРАДАТЬ. И выгоняет из головы сегодня господствующие, доминирующие, исторически рефлекторные – не мысли, нет, но инстинкты выживания, преуспеяния и всю ту простоту биологического существования, когда главный мыслительный центр – брюхо. Поглядите, как обрюхатело население, исторически настрадавшееся, в окаянное время тюрем и войн… Твержу себе под нос толстовское: ТЕЛО – ПЕРВЫЙ УЧЕНИК ДУШИ и вижу как бездарен ученик и малообразован учитель.
Наголодались отцы и деды – нажремся же мы, ребята, пока… Дедушка в стихах Бунина спешит дожевать. Дожевать – и точка. Прямого дополнения нет и не надо. Дело в чистой старческой физиологии.
В чем же дело, если мир впал в патологию ненасытного потребления? Ответа нет – кроме, разве, этого заклинанья:
Остановите мир и дайте мне сойти!
Автор этих слов умирал в декабре 1994 года. Танки пошли на Грозный. Умер Чичибабин с проклятьем на устах:
ПРОКЛЯТЫЕ МОСКАЛИ!

25 ноября 5 г.

Проклятье старца в мировой литературе имеет силу сюжета, его заряд на все произведенье – и навылет:
Где ж задремлет, затихнет проклятье? АНАНКЕ (греч.) в нашем языке не прижилось. Не прижилась ЭЛЛЕФЕРИЯ – свобода.
Прижился ПРОТОКОЛ.
Но мы не договорили с Гордоном о многих вещах. И вот ведь какая штука: обговорить бы детали взаимодействия костромской интеллигенции, которую собрало имя Дедкова, – с центром, откуда идея консолидации исходит, – так нет! Говорим о Гамлете и Гамлете-Чацком, о Грибоедове, о Флоренском и его «Гамлете»…
Л. Тебе не кажется, что не хватает чего-то, когда актер произносит свой ТЕКСТ (противное слово!), а твоя память бежит впереди его речей и открытия как бы не происходит?
Г. Не кажется. Я обо всем забываю, я в действии. Я скорее НЕ СЛЫШУ слов.
Л. Так и у меня было, потом я испортился как зритель, но шевельнулось нечто АВТОРСКОЕ – ревность, что ли, к пресловутому «тексту». Заметь, эти ваши версии, римейки и чорт их знает, что – продукт ревности к первоистоку,
Пленной мысли раздраженье.
Доля, в общем, незавидная.
Г. Но на том свет стоит! Библейская сюжетика сквозь все времена, оперы, фильмы…
Л. Да, да, но вот смотри: у тебя монолог – Гамлета, Антония ли, Ричарда ли Третьего… Смотри как тешится автор, нравится сам себе, как выскакивают словечки-бесенята – откуда хотят…
Г.                 Как у Шекспира пляшет строчка!
При темном потрясенном зале —
как свищет слово-одиночка,
выделывая сальто мортале…
Л. (дочитывает свое стихотворенье, упирая в конце на
The rest is silence. Той немоты
не одолел и не пытался
и представляя анекдоты
не плакал впредь и не смеялся
Из того, что я написал, Г. знает наизусть лучшие строчки и стихи.
The rest is silence. Несколько переводов: «дальше тишина», «остальное – молчанье», «дальнейшее – молчанье» и др.– и все приблизительные.
Г. И что?
Л. Я назвал бы то, что мнится мне на эту тему, ИНКРУСТАЦИЕЙ. Я же пишу тебе иногда письма с инкрустацией. Открываешь классиков 19 века – там инкрустации: немецкий, французский, латынь… Возьми Герцена… А переводы… Старые мастера в чеканку вправляли благородный камень… Герцен: блеск не мешает глубине… Шекспир как бы поправляет природу: глубина, темная и глухая, тоже у него вроде играет, вроде блестит…
Г. Понимаю: надо инкрустировать благородным английским подлинника русский ТЕКСТ, все же зависимый от оригинала, все же тяготящийся этим.
Л. Английский – язык богов, и каких! Молодые, телесные боги Микеланджело…
Г. Ты просто влюблен в английский.
Л. А тебе его испортили американцы. 7 лет слышать исковерканный, опошленный язык – не богов – дельцов. Да, и в нем сила, энергия, но энергия неблагородная… То, что делают сегодня с русским языком его насильники, очень похоже на ту американизацию.
Г. Услужливые насильники .
Л. Но тоже ведь инкрустаторы…
С Гамлетом я к тебе приступаю не в первый раз. И ты знаешь, полукровка, почему я на твоего Гамлета надеюсь. Отдавал ли себе отчет в этом Высоцкий, тоже полукровка? Отдавал, но мстил тирану за 37 год вообще. Вряд ли – за судьбу уничтоженных евреев. Между тем, взгляд художника все же должен быть разделительным. На то и заповедан поэту ВЕЛИКИЙ РАССУДОК (слова Батюшкова) И состав преступления, влекущего за собой наказание, под взглядом художника должен быть четок и подробен.
Каждое личико ребенка в бесланской школе…
Но Призрак не явится Клавдию…
Г. За соучастие в преступлении у нас дают Героя России.
Л.                … Свечу погаси, чтоб сияла звезда.
Умрешь ты НЕДАРОМ: умрешь со стыда.
Г. Нехудший вариант.
Л. Но ты понял, какой двойной потенциал будет питать ТВОЕГО Гамлета?
Г. И еще я понял, что с кровной местью тут НИЧЕГО ОБЩЕГО.

Лицо войны – это ее изнанка

4 ноября 5 г.

Лицо войны – это ее изнанка.
Это я говорю Эльвире Николаевне Горюхиной за столом у ее подруги Наташи,Наталии Геннадиевны, ПРАБАБУШКИ по обстоятельствам, но такой прабабушки, чьи возрасты – как байкальская вода: смотришь, смотришь в лицо, и все прозрачно до самого детства. Г. деловая и оживленная, но умеет слушать и замирает, когда говоришь. Тут секрет разговорчивости ее собеседников и педагогический дар. Она цитирует своих учеников словно цитирует, скажем, Мераба Мамардашвили или Лотмана. Представляю ее в классе НА РАВНЫХ с учениками…
(Опять звонок из Нерехты: в библиотеке нас ждут в среду 9 числа, поедем втроем с Ниной Федоровной Басовой и Антониной Васильевной Соловьевой. Рабочие ангелы Руси… Их много – как белых бабочек на речном запеске. Ими все и держится и движется).
Подарила мне книгу. На красной в кровь обложке заглавье как молитва «НЕ РАЗДЕЛЯЙ НАС, ГОСПОДИ, НЕ РАЗДЕЛЯЙ!» (Звонок от Анатолия из Макарьева. Плачущий голос 50-летнего человека, очень нездорового – с заботой о стихах Ольги Коловой: можно издать ее книжечку в Москве, я напишу предисловье. И у меня – навстречу – забота, нет ли чего – кого – в Макарьеве для «КОСТРОМСКОЙ БИБЛИОТЕКИ?» Будто есть, под Москвой у детей покойной художницы – ? – ее письма из лагеря. Вспоминаю, с каким трепетом в Малышевском фонде Пушкинского Дома держат в руках КРЕСТЬЯНСКИЕ ПИСЬМА, как не дают «списывать», дорожа первопубликацией… Не пусты наши закрома!)

6 ноября 5 г.

Только что вернулся от Бурлуцких, обещал им Горюхину, которой обещал Бурлуцких. В маме сидела сваха – и во мне сидит. Познакомил Галю Осинину с Тамарой Дедковой и рад. Помещики Бурлуцкие, хорошо вы устроились! Ваше Давыдково – караван-сарай, вся новизна вживе и в лицах, не хватает только альбома с восторгами ваших гостей – имя им легион. Чуковскими подарена мне «ЧУКОККАЛА» – ужо приеду с нею хвастаться и будировать вас, беспечных: заведите КНИГУ ГОСТЕЙ! От полноты чувств на отвесных стенах оставляют скалолазы свои автографы – сделайте же милость вашим гостям от Пушкиных до Романцов! (Павел Романец, чиновник и литератор, подолгу теперь гостит у Бурлуцких, пишет воспоминания о Байконуре, о Чернобыле… Возникает сама собой мысль о Доме Творчества «ДАВЫДКОВО» – под сенью пушкинских лип. Но при мысли об этой мысли возникает опасенье: порой писатель – один – не уживается сам с собой, а двое могут уже подраться, и поделом кто-то называл гадюшником Переделкинский ДТ. Как государства воюют за земли и рынки, так творческие личности – за талант. Когда его мало, надо воевать…)
Книга Эльвиры Горюхиной – событие. Событие совести – если вспомнить Блока и его упование на ОБЩЕСТВЕННУЮ СОВЕСТЬ. Но общество как сильное единение, сегодня только одно: бюрократия. Или, похлеще, КЛЕПТОКРАТИЯ.

7 ноября 5 г.

В этот день в 72 году на своей даче в Абрамцеве застрелился Дмитрий Николаевич Голубков – Митя, в честь которого я назвал младшего сына. С Митей Сухаревым – Дмитрием Антоновичем Сахаровым (Сахаров он в своей биологической науке) – обмывали рожденье моего будущего оболтуса.
У Сухарева юбилейный вечер в ЦДЛ, кажется, 12 янв. будущего года. Надо поехать. Только бы не испортить торжество в случав если припрется Ю.
Кто НЕ ОБЯЗАН Митиньке Голубкову, многолетнему редактору совписовских книжек, их достойным видом – имею в виду филологическую безукоризненность «текста» и не только. Еще и вкус редактора. Еще и характер его. Это Митя мог прийти к Лесючевскому (директор Издательства, верный пес КГБ, более чуткий, чем хозяин) и
ударить лапой об стол:
до коих пор талантливые книги будут вылетать из издательских планов ради бездари? С лесючевскими ТАК и надо говорить. Или как я: пришел поерничать – ПОСОЧУВСТВОВАТЬ ему на его ТРУДНОМ, нездоровом месте… Проглотил. Но этот визит как-нибудь опишу отдельно. А вдохновляло меня поведение… некоторых первохристиан-мучеников, склонных к иронии и опрокидыванию момента (положения) СТРЕМГЛАВ, т.е. вверх тормашками: не ты, игемон, меня будешь мучить, а я тебя. Этим воспользовался Булгаков, но не в той мере, в какой представляют нам это Четьи-минеи. Те первомученики могли издеваться над палачами – открыто и прямо, не оставляя читателю (слушателю) такого простора для мысли и чувства, какой оставляет Булгаков, оставляет Ге…
Сюжет вечный. Лукавый мужичок Николай Клюев на допросе вел себя как неумолимый СУДИЯ, обличивший тупость, жестокость и корысть большевицкой власти, губительной для России. Это осталось в протоколах – не осталось только того, как себя чувствовали лубянские фашисты. КОЛКО им было, должно быть. Солженицын, Домбровский и подобные им И ТОГДА уже дали понять, кто есть кто.
Чернокосой красавице, юной этнографине Нине Ивановне Гаген-Торн, ученице Андрея Белого, будущей колымчанке-повторнице, следователь позволил себе нахамить – в ответ он был сражен таким артистическим матом, каким одаряет нас лишь этнография! Сражен и уничтожен. (Случай оправданной матерщины. Ни протокола, ни пленки. Но какие алмазы!)

10 ноября 5 г.

Звонок из Нерехты: как вчера добрались? Добрались благополучно, в автобусе тепло – просто тепло и тепло от нашего вечера: презентация книги Дедкова «ЭТА ЗЕМЛЯ И ЭТО НЕБО». О книге – особое слово. Она – событье в российской жизни в пору Смуты, нами переживаемой. Вослед костромской книге издана в Москве книга дневников Д. за 40 лет. Сделал это Станислав Лесневский, постоянный деятель на культурной ниве. Со всех сторон теснят ее коттеджи в буквальном и переносном смысле, и если бы не было лесневских, не осталось бы и культуры. В буквальном: если бы не Стасик, если бы не чтимый им друг его Барлас, если бы не Евтушенко в его благородной ипостаси и десяток других неравнодушных людей, не возник бы Музей Пастернака в 80-х годах – возник бы позже и после непоправимых потерь. То же самое – с Музеем Чуковского: дачу Корнея Ивановича мог сковырнуть бульдозер, а на ее месте встал бы коттедж оргсекретсря СП Ю.Верченко…

За месть врагов и клевету друзей…

23 октября 5 г.

… За месть врагов и клевету друзей…

Клевета друзей? Какой вздор, думал я, пока именно клевета именно друзей не напомнила мне отчаянные лермонтовские строки. Благодарит Бога с кривой улыбкой за все, за все, но просит, чтобы недолго оставалось благодарить. У Пушкина этого ЯДА не было, а если было чтo, то на бумагу беловика не выливалось. Впрочем… Это стоит диссертации с чтением в сердцах. Сейчас, в пору упадка –

Упадок, где твой Рим? –

в великих сердцах копошатся невеликие режиссеры и авторы римейков и версий – оставаясь диссертантами, не более. Жаль, что по подсказке ревности не избежали этого ни Ахматова, ни Цветаева. Извиняет их только любовь.
Свою клевету посылал мне, увы, бывший друг. Возвращая, ему его же перечеркнутое письмо, впредь запретил ему ко мне писать. Soil ends with friends. ( На том и дружбе конец. ) Извиняет его лишь маразм. Но как в «безумии» Гамлета была СИСТЕМА, так в маразме НН была основа: он признавался, что при виде красоты (нежности, чистоты) у него возникает желание растоптать ее.

Я бы плюнул в красоту –

это извинительно Шаламову, которого 20 лет унижали и оплевывали. И не то что извинительно, а заслуживает какого-то сочувственного и глубокого интереса. Вот – не сломили характера! И плюнуть может умирающий зэк в ту красоту, что красуется на воле и блещет тем золотом, что добыто в колымской речушке, теми алмазами…
И нынче плевка заслуживают обоих полов бесстыдники, особенно мужские особи. Беситесь, беситесь с жиру на ВАШЕЙ свободе, в стране, которую называть НАШЕЙ все труднее. Между мною и вами стена повыше тюремной, но КТО в зоне – вы или я? Я ведь не только я, и не один. Вот – рядом семья Бурлуцких: Александр Михайлович, уже дед, по инерции всей жизни бегает, когда мог бы ходить, и бег начинается с 5-6 утра…
В «Соловецком патерике» меня поразил перечень РАБОТ и обязанностей братии – он был универсален и подробнейше разработан, к чему и обязывала островная жизнь. (Громя монастыри, вместе с ними и Богом разгромили варвары – ТРУД. И продолжали громить и труд и труженика, и до сих пор не остановятся. Басманный суд над Ходорковским – в существе своем – осуждение ТРУЖЕНИКА. Подоснова не только, не столько политическая – сколь глубоко нравственная.
ШКОДА Й ПРАЦИ!).
Последнее письмо от маразматика я порвал после первой строчки, чего никогда не бывало. Всегда было audiatur et altera pars ( Должна быть выслушана и другая сторона ). И до конца аудиатур.
.
Вечером вчера, едва успел прочесть материал «ОДИН В ПОЛЕ» Эльвиры Горюхиной («Новая газета» № 78) – как звонок от нее. И вопрос: какая у вас в Костроме тюрьма? Тюрьма, говорю, роскошная, сам бы сидел, но ведь сажают НЕ ТЕХ. Неуемная ГРАЖДАНКА Горюхина, сама педагог, теперь интересуется тюрьмами. Что такое кавказские войны последнего времени, понять можно из репортажей и статей Г. Бог – как уместно это Имя сию минуту! – Бог давал ей сил, ума, сердца постигать то, чем наполнены эти «региональные конфликты». Они наполнены кровью и слезами, конвертируемыми в твердую валюту политической сволочью всех рангов.
Они наполнены бесчинством оккупантов: откуда взять благородства вооруженным парням расхлябанной армейщины, если эти ребята чувствуют фальшь то «интернационального долга», то «миротворчества», то установления «конституционных норм» жизни, то «войны с терроризмом» средствами террора?
Есть разница между священной войной – и разбоем, нам ли ее не знать?
Статья Горюхиной – про сибирского хуторянина, фермера, одиночку перед лицом враждебных сил нынешней КЛЕПТОКРАТИИ, ненавидящей честный труд. «ОДИН В ПОЛЕ». Виктор Аникеев, бывший афганец. Про Афган – ни слова, такая реакция. Наркотик афганских песен вел парня в дурдом – с этим покончено. По старой советской терминологии Аникеев – кулак. По традиции его надо искоренять. «Формы налоговых деклараций меняются так часто, будто существует бюрократический спецназ, призванный загубить крестьянина…» «Фермер — заложник перекупщиков. – Никогда не видели контору перекупщиков?.. Охрана, кожаные мебеля. Что вы охраняете, если ничего не производите?» «Приезжает перекупщик. Аникеев забивает свиней… 20 рублей за классную свинину (свиньи гуляют в лесу, там и поросятся, мясо нагулянное, не належанное). Такую свинину вам в городе за 200 рублей продадут». Сосед-фермер, не справляясь с хозяйством, хотел передать Виктору свой пай в 17 га. А когда Виктор узнал, во что обходится дарственная, рукой махнул: 200000 рублей. Пусть бурьяном зарастет – никому землю не дадим! Невостребованной земли в России миллионы гектаров. – Кто же хозяин земли?.. Нельзя крестьянина доводить до бунта… Иметь дело с кровью – наше привычное дело, мы ведь скот режем. Это многое определяет в психологии. Почему ОНИ этого не понимают?»
Вот и кровью запахло…
Приглашаю Эльвиру Николаевну в гости, приглашаю к ПОМЕЩИКУ Александру Бурлуцкому.
– С удовольствием приеду!
А звонит: хочет подарить свою книгу о Грузии. (Мы и познакомились, когда я читал в грузинском посольстве, послом был Зураб Абашидзе, сын Ираклия.
– Батоно Зураб, помните, мы были с Межировым у вас в гостях? Сколько Вам было? Лет 10? Я читал стихи в застолье… Как важно ребенку расти среди стихов: вырастают послы своих держав!)
Сказал Горюхиной, что написал письмо президенту Саакашвили – как частное лицо, но лицо особого статуса: ПЕРЕВОДЧИК – он и ДУШЕПРИКАЗЧИК порой… И право имеет без лишних формальностей приезжать в страну своего «оригинала»… В политике я хотел разбудить поэта… Разбудить, напомнить – это удавалось с Зурабом, да и не только с ним. Надо знать грузин…

24 октября 5 г.

Взял билет: автобусом в Москву, цены ползут вверх, ездил за 100, за 200 с лишним, теперь за 300. Езжу каждый раз с нежеланьем, через силу. Теперь вот обещал Гордону – надо ехать. Москва обросла окраинами, как жиром ленивая прожорливая баба. Есть о таких пословица… к сожалению, похабная. Язык ничего не боится, но мы, которые при нем, скованы правилами, нормой, вкусом… Мы как бы взрослые при ребенке, а ребенок – гений.

25 октября 5 г.

День рождения Григория Михайловича Левина, светлая ему память. В один день гости не вмещались, поэтому и 26 число было днем рожденья. Но 25 были старые друзья, 26 помоложе. Дарили книги, Левин мог сказать: живу в книжном шкафу. А с полу поднимался газетный потоп и доходил до колен – это я помню по его полуторной квартире на просп. Вернадского. Сейчас собираются остатки «Магистрали» у Леночки, дочери, унаследовавшей от отца все лучшее. Сына Володю я не любил, он меня тоже. Это была ухудшенная копия, дитя нелюбви, прости меня, Господи. Леночка и отец – слиянье поколений. В. и отец – их раздор. Так что проблема «отцов и детей» во многом надуманна. Отношения скандально-криминальные – внутрисемейные по большей части, но подпитаны и культивированы общей атмосферой ПОБЕЖДАЮЩЕГО ХАМСТВА.

Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять…

Эти хрестоматийные стихи полны достоинства, полны обаяния.

… Избавь тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь…

Старческая агрессивность, равно как и старческое заискивание перед молодой силой нас не красит. А красит эта вот тютчевская молитва. Но ведь надо раскрыть книгу, вчитаться… И не сочинять безграмотных и агрессивно-жалких афишек, какие сочиняет ПАРТИЯ ПЕНСИОНЕРОВ. Заклеила все заборы и столбы… Труда стоит соскрести эти озлобленья и малодушные укоризны со стен на главных улицах города.
Хамство побеждающее, накормленное, одетое и вооруженное – но так ли надо ему противостоять?
Извините, Григорий Михайлович, мне это ворчанье! Наташа Генина из Мюнхена звонит и просит: напиши о Левине. А как написать? Ведь ВЫ РАСТВОРЕНЫ во всех нас, любящих Вас!
Когда кто-то к Вам пристал на пороге ЦДЛ – жидовская, дескать, морда – тут рядом случился Володя Цыбин:
– Ты что??? Это же Левин!
Николай Панченко:
– Стою за гонораром в коридорчике Совписа (такая была маленькая амбразурка в коридорчике на 10 этаже легендарного Нирнзее), краем глаза вижу: идет Цыбин, бью наотмашь кулаком – и – мимо…
П. ненавидел Ц. Было за что? Не было? Тут неважно. А важно, что в обоих светлым местом был Левин – Гриша – Григорий Михайлович. Важно, что наш Витя Гиленко, когда учительствовал на Сахалине, в крике чаек слышал:
ГРРИГОРРИЙ, ГРРИГОРРИЙ!
Очень важно, что наша прекрасная –

матовый свет на лице словно рис –

наша Галя Осинина, получив от меня статейку о Дедкове, где номер счета (посылайте излишки на 3 книгу Игоря, костромичи, скорей несите свои кровные в Литмузей на «Сковородке» Валентине Павловне!), между строк читается: ОБРАЩАЯСЬ К ВАМ С ПРЕДЛОЖЕНИЕМ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ В ИЗДАНИИ КНИГИ, ОКАЗЫВАЮ ВАМ ЧЕСТЬ, – Галя мне пишет: получу гонорар за свой учебник англ. языка – немедленно вышлю… Левин внушал – опять же, МЕЖДУ СЛОВ – что отдать есть благо, большее… кольми паче большее, чем взять.
И Галя несет свои 3000 Тамаре Дедковой, а я рад, что эти две женщины познакомятся.
Написал рис и думаю: вдруг не поймут? Это рисовая пудра. Цирцея перед Улиссом сидела напудренная:

Тонко бархатом риса покрыт
Бледный лик, розовато-телесный,
Каплей нeктара, влагой небесной,
блещут серьги, скользя вдоль ланит… (Бунин)

Видеть Кирку и остаться человеком – вот подвиг!
Панченко – и Цыбин. Окуджава – и Куняев. Про Булата нечего толковать, но его слова повторю: Без Левина меня бы не было. А Стасик Куняев еще правит «Современником» и, к чести редактора, заботится о провинции, о НЕМОСКОВСКОЙ России не в пример другим «толстым» редакторам. Сейчас эти журналы до глубинок не доходят. ФАКТ ЕСТЬ ПОЛИТИКА. Последним доходил куняевский «Современник». Доходит ли сейчас? (В этом месте заболела старая болячка: не дали мне издавать культурное приложенье к «Северной правде», которое как-то компенсировало бы отсутствие столичных журналов в Кологривах и Солигаличах…) Помню Стасика, вскочившего на стул: потрясая поднятым кулаком, этот Жорес кричит свою речь.

Добро должно быть с кулаками –

его строка и формула. Как бы вижу – сам не видел – его, выносящего Беллу на руках сквозь разгневанную толпу кахетинцев: Феликс Чуев в том застолье поднял рог ЗА ВЕЛИКОГО СТАЛИНА, на что Белла запустила в него туфлей. С того момента наш Гиичка при виде Чуева вставал в позу и возглашал:
– Я слышу в воздухе свист Беллиной туфли!
Ну – а сама Белла? Сколько раз она была у Левина – со стихами, с переводами… Когда читала Чиковани

Алгетский камень, чистый как вода –

я себе сказал: вот гений.
И голос ее слышал, бродя по ущелью, где бежит Алгетка…
Штейнберг, Тарковский, Левик, Саша Ревич, Илья Френкель – все они – завсегдатаи левинской «Магистрали». Приходили ЗА ВОЗДУХОМ – дышали, благодарили.
Слуцкий, Чичибабин – земляки Л. Харьковчане.
Отрада, Коган, Майоров, Кульчицкий – как бы тоже БЫЛИ у нас. Вот только с войны не вернулись.

Я не жалею, что его убили.
Жалею, что убили рано –
не в третьей мировой, а во второй.
Рожденный пасть на скалы океана,
он занесен континентальной пылью
и сладко спит в своей земле степной.

(Так ли – последняя строчка?) Какое дыханье! Слуцкий – Кульчицкому…
Куняев, Передреев, Рубцов – они так и ходили, троицей. С ними дружен был Володя Соколов. Он и Передреев тоже у нас бывали. Рубцов? Не знаю.
Ну а я, грешный? Тоже облученный? Трудно сказать, чтo именно Левинское во мне засело. Но ЧЕРЕЗ Левина шли к нам и Пастернак, и Шевченко, и Тычина, и Платонов, и тот Маяковский, который все же не был раздавлен им же самим – его нежные, кедринские интонации… И Цветаева, и Мария Сергеевна Петровых…
Наверное, тут все просто: этот человек безмерно любил поэзию – оно и передалось.

… Белинский был особенно любим.
Молясь твоей многострадальной тени,
УЧИТЕЛЬ, перед именем твоим
Дозволь смиренно преклонить колени.
В те дни, КАК ВСЕ КОСНЕЛО НА РУСИ…

Тут оборву. Коснело, плесневело сверху… 70 годы… Нет, продолжу:

ДРЕМЛЯ И РАБОЛЕПСТВУЯ ПОЗОРНО…

Именно так. За это Левина и разогнали, скажем так.

ТВОЙ УМ КИПЕЛ…

Дальше слабые строчки – уж извините мне придирку к классику: школа «Магистрали».

… и новые стези
Прокладывал, работая упорно. А? Разве не так?

Загадка пушкинских точечных …………… строк – непрописанные или слабые места? Или очень сильные, наоборот – как та, не загадка уже – ТАЙНА в колдовских стихах

Ненастный день потух…

Будто закусил язык. И уж точно встал на горло:

НО ЕСЛИ……………
…………………………
Никто ее любви небесной не достоин.
Не правда ль: ты одна… ты плачешь… я спокоен;
…………………………
Но если

27 октября 5 г.

Наконец-то! Снег! Со снегом вас! Будто укараулил его посередине ночи: встал в 3, стал соображать ОБРАЗ БУДУЩЕГО.
Этим образом и завлекает меня Гордон. Но как его угадать?
Что я понял из высланных мне мудреных листочков? Понял и одобряю основу – ФИЛОСОФИЮ МАЛЫХ ДЕЛ.

… ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть ЖИВЫМ, живым и только.
Живым и только. До конца

Малое дело – дело близкое, до которого дотянется рука. (Дотянулась до «СП – культуры» – и мне х.як по руке! Найти слово поприличнее? А вам били по рукам? Куда мне деться из своего детства? Там усвоенные понятия приросли к словам. Лорду Фаунтлерою наше детство не снилось. Левочке и Бубочке, Ванюше и Феденьке нашего детства не досталось. Ну да что я так уж оправдываюсь? Легкий матюжок. И отсылает не ко мне, а к тому, кто по руке моей ударил). Малое дело – как доброе дело, САМОМУ НЕЗАМЕТНОЕ.
С чем поеду в Москву на ЭКСПЕРТНОЕ СОБРАНИЕ, членом которого в одночасье сделался? С делом немалым: из нужды нашей, из тяжелого воздуха подвластной чёрте кому культурной Костромы надо выбираться, надо вдохнуть кислорода. Сколотить Фонд имени Дедкова, приобщить к нему ПРЕКРАСНОЕ ДЕЛО выпуска книг «Костромской библиотеки» – полтора десятка названий у меня есть. Есть волна: уже вышедшие книги Тлиф и замечательной нашей Сапрыгиной, Писцовая Книга 17 в., почти готовая книга Чалеева-Костромского плюс ДВЕ книги Дедкова, костромская и московская, ДВА СОБЫТИЯ в жизни страны. На этой волне и действовать.
Рука, по которой было ударено, была уже – до удара – засучена по локоть – погружать ее в редакционные портфели и доставать оттуда золото и жемчуг. Не начать ли сызнова? Кто из редакторов «Дружбы народов», «Знамени», «Нового мира», «Современника» мне откажет?
Напомню психологический феномен, поразивший меня в Костроме, я уже где-то писал об этом. Стихи Александра Тихомирова:

Постучат в палаты –
отворю добро…
Не хотите злата?
Вот вам серебро…
– Ну так что ж вы, соколы?
– Барин, как нам сметь?
И С КРЫЛЬЦА ВЫСОКОГО
Я БРОСАЮ МЕДЬ.

Увы, чисто холопская боязнь Великодушия, Дара, боязнь от незнания, чтo они такое. Неспособность малого вместить большое. Начало всех Голгоф.
Начдеп культуры Иванова убоялась талантливой литературы наших журналов – где в мире столько лит. журналов, столько талантливой п ериодики? –

Барин, как нам сметь?

Или просто не подозревает, что такое талантливая литература? Привычка к серости. По слову поэта – БЕДСТВИЕ СРЕДНЕГО ВКУСА.